Зайка

***

      Катя медленно открыла глаза. Сознание возвращалось тяжело и медленно, будто она поднималась откуда-то из глубокой чёрной воды.        Сначала всё вокруг было размытым и неясным – белый потолок над головой, яркий режущий свет лампы, тихое размеренное пиканье аппаратов рядом. Она несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд и понять, где находится. Тело казалось чужим, слабым и неподвижным, словно после очень долгого, мучительно тяжёлого сна.        Болели руки, грудь, голова, даже дыхание давалось с усилием. Во рту пересохло, а мысли путались и ускользали. Катя медленно повернула голову и увидела белые стены, капельницу, медицинские приборы и полупрозрачные шторы. Больница. Палата интенсивной терапии. Эта мысль пришла не сразу, а вместе с неприятным холодом внутри.  — Катерина? — рядом вдруг послышался дрожащий от радости голос явно молодой медсестры. — Вы очнулись! Боже…  — Девушка резко вскочила со стула возле кровати и поспешно выбежала в коридор, зовя врачей. Через несколько секунд палата наполнилась движением: быстрые шаги, тихие голоса, шелест халатов, звуки приборов. Врачи что-то спрашивали у неё, проверяли показатели аппаратов, светили фонариком в глаза, но Катя почти ничего не слышала. Потому что в голове всё ещё были они – воспоминания, яркие, болезненно реальные, слишком живые, чтобы оказаться просто сном.        Тёмный дом среди леса. Старые деревянные стены. Скрип половиц по ночам. Небольшого размера цепь на ноге. Сильные руки Вани, удерживающие её, когда она пыталась вырваться. Его низкий голос. Его взгляд – тяжёлый, пугающий, полный какой-то безумной любви. Она помнила всё настолько отчётливо, будто это произошло вчера.        Помнила, как ненавидела его в первые дни, как кричала, требовала отпустить её, как плакала от бессилия и страха. Помнила, как пыталась сбежать, как билась в истерике, как боялась его шагов в коридоре. А потом – как всё начало меняться. Медленно, страшно, неправильно. Она помнила долгие вечера в тишине, его редкие слова, его руки, осторожно касающиеся её лица, помнила, как однажды заболела, а он всю ночь сидел рядом, не отходя ни на шаг. Помнила, как впервые увидела в его глазах не жестокость, а одиночество. Помнила, как начала ждать его появления в комнате. Как ненависть постепенно смешалась с чем-то другим, тёплым, пугающим и слишком сильным. Она помнила его запах – табак, хвоя и холодный зимний воздух. Помнила его голос возле самого уха. Помнила, как он обнимал её так, будто боялся потерять.        А потом – падение. Чёрную пропасть под ногами. Ветер. Его руки, прижимающие её к себе в последний момент.        Последнее объятие. Катя резко вдохнула, и аппарат рядом тревожно запищал быстрее. И именно тогда пришло понимание. Медленное, тяжёлое, почти невыносимое.        Ничего этого не было.        Ни тёмного дома. Ни цепи. Ни бесконечных дней рядом с Ваней. Ни самого Вани. Четыре месяца комы. Автокатастрофа, в которой она чудом выжила. Её тело всё это время неподвижно лежало на больничной койке, подключённое к аппаратам, а мозг, запертый внутри бессознания, создал целый мир. Целую жизнь. Целую историю. И человека. Ваню. Мужчину, которого она ненавидела до дрожи и одновременно любила так сильно, что это пугало её саму. Человека, который ломал её, причинял боль, лишал свободы, и при этом стал самым близким существом на всем белом свете. Человека, рядом с которым ей было страшно находиться и без которого теперь вдруг стало невозможно дышать.        Когда врачи осторожно рассказали ей всё – про аварию, про тяжёлую травму головы, про четыре месяца без сознания и про то, что в машине она была одна, – Катя долго молчала. Она смотрела в одну точку, не двигаясь, будто пыталась удержать внутри ускользающие воспоминания. Потому что для неё Ваня был настоящим. Слишком настоящим.        Она помнила его лучше, чем некоторых людей из своей реальной жизни. Помнила каждую эмоцию рядом с ним, каждое слово, каждый взгляд. И от осознания того, что человек, которого она успела полюбить сильнее собственной жизни и также сильно возненавидеть, никогда не существовал, внутри становилось пусто и больно так, будто она действительно потеряла его. А потом Катя тихо заплакала.       Через две недели она уже могла самостоятельно гулять по территории больницы.       Катя медленно шла по тихой аллее, опираясь на трость. Весеннее солнце грело кожу, но внутри было странно пусто. Она думала о нём. О Ване. О том, как сильно ненавидела его в том придуманном мире… и как отчаянно привязалась. Как в последние секунды перед падением он прижал её к себе, и она почувствовала странное, болезненное тепло. — «Его нет»,— повторяла она себе. — «Его никогда не было. Это хорошо. Я свободна».       Но сердце ныло. Тосковало по человеку, которого она сама себе придумала. По тому, как он смотрел на неё. По его грубым рукам и редким нежным прикосновениям. По той безумной, всепоглощающей любви, которую мозг создал для неё в темноте.       Катя завернула за угол корпуса и внезапно остановилась.       На скамейке сидел мужчина. Светлые волосы, длиной до глаз, слегка растрёпанные. Он откинул их рукой привычным движением и поднял взгляд. Высокий, широкоплечий, с лёгкой небритостью. На лице – свежий шрам на скуле. Он был одет в больничный халат. Катя почувствовала, как у неё подкосились ноги.       Это был он.       Тот самый Ваня. Её Ваня. До мельчайших деталей. Те же глаза. Тот же изгиб губ. Те же светлые пряди, падающие на лоб.       Сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать. Тоска, острая, как нож, смешалась с облегчением. Она любила его. До боли. До дрожи в руках. И одновременно радовалась, что его нет. Что это просто плод её воображения.       Но он сидел здесь. Реальный.       Мужчина заметил, что она смотрит на него слишком пристально, и слегка нахмурился. — Вам плохо? — спросил он низким, знакомым до мурашек голосом. — Может, помочь?       Катя молчала. Слёзы медленно покатились по её щекам.       Он не знал её. Конечно же, не знал. Для него она была просто странной девушкой, которая стоит и плачет посреди аллеи. — Простите… — тихо произнесла она дрожащим голосом. — Вы… очень похожи на одного человека.       Мужчина мягко улыбнулся, откинув светлые волосы с глаз. — Надеюсь, на хорошего?       Катя всхлипнула и улыбнулась сквозь слёзы. Улыбка получилась горькой и светлой одновременно. — На самого важного… — прошептала она. — На того, кого я любила больше всего на свете. И которого очень боялась.       Он не понял. Конечно, не понял. Просто смотрел на неё с лёгким сочувствием. — Надеюсь, у вас с ним всё хорошо сейчас, — сказал он вежливо.       Катя долго смотрела на него, запоминая каждую черту. Потом тихо ответила: — Его не существует. Он был только во сне.       Она сделала шаг назад, потом ещё один. — Но я рада, что его нет и одновременно… очень по нему скучаю.       Мужчина молча смотрел, как она уходит, опираясь на трость. Светлые волосы снова упали ему на глаза. Он откинул их рукой и покачал головой, не понимая, что только что произошло.       А Катя шла дальше по аллее, прижимая руку к груди.       Внутри неё одновременно жили два чувства: глубокая, щемящая тоска по человеку, которого она придумала и полюбила всем сердцем, и тихое, светлое спокойствие от того, что этот человек никогда не причинит ей боли. Потому что его никогда не было, хоть как и оказалось – он существует.       Катя ушла, медленно ковыляя по аллее и опираясь на трость, а Ваня остался сидеть на скамейке, не в силах пошевелиться.       Его сердце колотилось тяжело и редко, как после хорошего удара. Светлые волосы упали на глаза, но он даже не подумал их убрать. Он просто смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом.       Внутри него что-то щёлкнуло.  Он не помнил её, нет, он понятия не имел кто она. Не знал имени. Не понимал, почему её лицо, её голос, её глаза вызвали у него такое острое, почти болезненное чувство узнавания. Но это было сильнее, чем простое влечение. 

***

      На следующий день Катя снова вышла на прогулку по той же аллее.       Она не ожидала увидеть его. Но он был там.       Ваня сидел на той же скамейке, будто специально ждал. Светлые волосы слегка растрепались на ветру, шрам на скуле заметно выделялся на бледной коже. Когда она появилась, он поднялся, опираясь на костыли, и мягко улыбнулся. — Привет… — сказал он тихо, почти застенчиво. — Я вчера так и не представился. Меня зовут Ваня.       Катя остановилась в нескольких шагах. Сердце предательски сжалось. Этот голос. Эта улыбка. Даже то, как он откинул светлые пряди с глаз – всё было до боли знакомо. — Катя, — тихо ответила она. — Катя… — повторил он, будто пробуя её имя на вкус. В его глазах на долю секунды вспыхнуло что-то тёмное и жадное, но он быстро спрятал это за тёплой улыбкой. — Красивое имя.       Они разговорились. Сначала неловко. Ваня был удивительно мягким, внимательным, даже немного неуклюжим. Расспрашивал, как она себя чувствует после комы, шутил над своими костылями, рассказывал, что почти ничего не помнит о прошлой жизни. — Иногда мне кажется, что я был совсем другим человеком, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Может, даже плохим. А теперь… будто заново родился.       Катя слушала и чувствовала, как внутри неё борются два чувства. С одной стороны – облегчение, что настоящий Ваня совсем не такой, как тот монстр из её головы. С другой – странная, щемящая тоска по тому, другому Ване. Тому, который был одержим ею до безумия.       Она не знала.       Не знала, что сидящий перед ней мужчина уже мысленно представлял, как запирает дверь за её спиной. Как снимает с неё больничную одежду. Как прижимает к стене и шепчет, что теперь она никуда не денется.       Ваня улыбался ей тепло и искренне. А внутри него уже разгоралось настоящее пламя. — «Ты будешь моей, Катя, — думал он, глядя, как ветер играет с её волосами. — Медленно. Постепенно. Но ты будешь только моей.»       Он был готов ждать. Пока.       Но уже сейчас понимал: эта девушка не просто зацепила его. Она разбудила в нём то, что, возможно, всегда там жило – даже до аварии и амнезии.       Животную, тёмную, всепоглощающую потребность обладать.       Сильный поток холодного ветра ударил в ребят, заставив девушку скукожиться. — Ты вся дрожишь, прям как зайка, Катенька…