Зайка

***

      Следующие дни для Кати слились в еще более тяжёлую, удушающую рутину. Одно было хорошо: теперь ей разрешалось свободно ходить по первому этажу: кухня, гостиная, туалет и душ. На втором этаже и в подвале двери оставались закрыты. На ногах по-прежнему звенела лёгкая, но крепкая цепочка, которую он мог удлинить или укоротить по настроению.       Девушка старательно играла роль «хорошей девочки». Каждый день Катя готовила – завтрак, обед и ужин. Убирала дом, стирала его вещи, улыбалась, когда он хвалил её. Терпела, когда он грубо трахал её на кухонном столе, в душе или прямо на полу гостиной.       Внутри же у неё шла совсем другая жизнь. Каждую свободную минуту она искала способ убить его.        Кравц изучила все ножи на кухне, запомнила, какой из них самый острый и удобно лежит в руке. Проверила, где лежат тяжёлые чугунные сковороды. Нашла в шкафу старый молоток для отбивания мяса. Запомнила, где Ваня держит таблетки, в том числе сильнодействующие снотворные. Каждый вечер, когда он засыпал, она лежала рядом без сна и мысленно репетировала удар: куда бить, сколько раз, как потом быстро добить, если не умрёт сразу.       Она уже выбрала день – через две с половиной недели, когда у него будет особенно тяжёлый день. Он обычно возвращался уставший, пил на кухне вино. Это был лучший шанс.       В итоге прошел месяц, Катя не осмелилась сославшись на "потом".       За этот месяц девушка сильно изменилась внешне и внутренне. Она немного прибавила в весе — Ваня заставлял хорошо есть, говорил, что: — «любимая должна выглядеть аппетитно». — Но признаться честно, казалось, что причина совершенно в другом.       Лицо стало менее измождённым, но глаза… глаза стали другими. В них поселилась постоянная, холодная настороженность и скрытая ярость, которую она научилась прятать за покорным взглядом. Ваня стал ей больше доверять. Он уже почти не запирал её в комнате днём. Иногда даже оставлял телефон на столе, когда уходил в душ. Хотя сим-карты в нём не было. Парень начал называть её «моя жена» и «хозяюшка». Порой бывал почти ласков: гладил по голове, приносил сладости, трахал медленнее и дольше, уделяя внимание больше ей, чем себе и этим заставляя её кончать. Но ничто не изменилось по сути. Он по-прежнему жестоко пользовался её телом. Стяжок на вагине делал каждый половой акт болезненным, особенно когда он входил резко и глубоко. Каждый раз она чувствовала себя девственницей. Он любил душить её во время секса, пока она не начинала терять сознание. Иногда заставлял сосать его после анала, а однажды, после небольшой ревности, вспомнив Васю, привязал к кровати и несколько часов подряд пользовался всеми её отверстиями, пока она не потеряла голос от криков.       Катя всё терпела.       Она улыбалась, когда он кончал ей в рот, шептала «я люблю тебя», когда он спрашивал, готовила его любимые блюда, ночью сама забиралась к нему на грудь, если видела, что он в плохом настроении. И каждую ночь, когда Ваня засыпал, она лежала с открытыми глазами и повторяла про себя как молитву: — «Ещё немного. Совсем скоро я перережу тебе горло. Воткну нож в глаз. Я отомщу за всё». — Ненависть сковывала грудь ледяным холодом, таким сильным, что, казалось, он вот-вот доберётся и до тела Вани, но появилась проблема: Катя слишком долго играла роль хорошей девочки, настолько долго, что сама не заметила, как заигралась.       К Ване больше не осталось прежней жгучей ненависти. Теперь весь яд был направлен только на саму себя. За слабость, за сомнения, за то, что сердце предательски дрогнуло. Потому что, вопреки всему, она начинала влюбляться.       Прикосновения парня начинали ей нравиться, и от этого становилось только хуже, но сама мысль о мести всё ещё была сильнее любых чувств.       Катя уже почти не думала о побеге — она думала только об убийстве. О том, как его тело будет дёргаться, как он будет смотреть на неё, когда поймёт, что умирает. Как она наконец станет свободной. Один раз она чуть не сделала это — уже взяла нож в руку, пока он спал пьяный. Но в последний момент остановилась. 

***

      Это случилось на двадцать третий день после того, как Катя приняла окончательное решение убить его.       В тот вечер Ваня вернулся сильно пьяным. Он обычно никогда не позволял себе такое, но сегодня «дела» закончились удачно, и он скорее всего праздновал. Пришёл шумный, довольный, с бутылкой дорогого коньяка в руке. Заставил Катю выпить с ним пару рюмок, потом грубо трахал её на кровати, пока не кончил ей внутрь с громким рычанием. После этого почти сразу отрубился в тяжёлый, пьяный сон без сновидений.       Катя лежала рядом с ним больше часа, не шевелясь. Сердце колотилось так, что казалось, он услышит даже сквозь хмель. Наконец, когда его дыхание стало глубоким и ровным, а храп заполнил комнату, она осторожно выскользнула из-под его тяжёлой руки. Босиком, в одной длинной футболке. Цепь на ногах тихо позвякивала, и каждый звук заставлял её замирать на месте.       На кухне было темно. Только лунный свет пробивался сквозь плотные шторы. Катя подошла к большому деревянному блоку с ножами. Её рука, дрожа, вытащила самый большой и острый — тяжёлый поварской нож с широким лезвием. Она уже много раз держала его в руках, когда резала мясо, и каждый раз представляла, как вонзит его в тело насильника.       Дверь в спальню она оставила приоткрытой. Ваня лежал на спине, полностью голый, раскинув руки. Его мощная грудь поднималась и опускалась в такт тяжёлому дыханию. На шее билась жилка. Идеальное место.       Она подошла ближе. Лунный свет упал на лезвие, и оно холодно блеснуло.       Катя встала над ним с одной стороны кровати, обеими руками сжимая рукоятку ножа. Острие было направлено прямо вниз, на его сонную артерию. Руки тряслись так сильно, что нож ходил ходуном. По лицу уже текли слёзы. — «Один удар. Сильно. Потом ещё и ещё. Пока не перестанет дёргаться. Потом добить в сердце», — повторяла она про себя заученную мантру.       Девушка подняла нож выше. Мышцы напряглись. Но в последний момент тело отказалось подчиняться. Страх захлестнул её с головой. Руки ослабли. Перед глазами пронеслись картины: она промахивается, он просыпается, хватает её, ломает ей руки, потом убивает медленно и страшно. Или она ранит его, но недостаточно, и тогда он будет мстить ей годами.       Нож медленно опустился.       Катя стояла ещё несколько секунд, тяжело дыша, а потом тихо, почти беззвучно заплакала. Она быстро вышла из спальни, придерживая цепочку, чтобы та не звенела, и закрылась в ванной.       Там она села прямо на холодный кафельный пол, прижалась спиной к ванне и наконец дала себе волю. Слёзы хлынули ручьём. Она зажала рот обеими руками, чтобы не вырвался ни один звук, и плакала горько, безнадёжно, отчаянно.        Плакала от бессилия,  от ненависти к нему, от ненависти к самой себе, к слабой, трусливой. — Я не могу… я не могу… — шептала она сквозь пальцы, раскачиваясь вперёд-назад. — Почему это всё происходит со мной… За что...       Нож лежал рядом на полу. Он казался ей сейчас насмешкой. Она так долго готовилась, настраивалась, столько раз представляла этот момент, и в решающую секунду тело предало её. Катя долго сидела в ванной, пока рыдания не перешли в тихие, болезненные всхлипы. Потом она тщательно умылась холодной водой, чтобы не было видно, что она плакала, и вернулась в спальню.       Ваня продолжал крепко спать, ничего не подозревая.       Девушка осторожно легла рядом, свернулась калачиком на самом краешке кровати и долго смотрела в потолок сухими глазами. — В следующий раз… — едва слышно прошептала она в темноту. — В следующий раз я не остановлюсь, Ваня. Клянусь.       Но даже произнося эти слова, она понимала, насколько хрупка эта клятва. Плен превратил дрожащую, сломленную девушку в тихую, внешне покорную, но внутренне готовую на всё убийцу.

***

      Прошёл ещё один месяц. Катя уже почти отчаялась найти идеальный момент для удара. Каждый раз будто что-то мешало: то он не пил, то возвращался слишком трезвым и настороженным, то она сама в последний момент начинала трястись так, что не могла удержать нож.       Но в итоге все мучения закончились в одну ночь, а причиной стало одно событие ранне, а именно вот что: 

***

      Ваня вернулся домой раньше обычного. Катя стояла у плиты, помешивая тушёную говядину с овощами. Мягкий аромат мяса, чеснока и лаврового листа медленно заполнял кухню. Это было его любимое блюдо, и девушка специально начала готовить пораньше, надеясь порадовать его после тяжёлого рабочего дня. Когда в прихожей щёлкнул замок и скрипнула входная дверь, Катя невольно нахмурилась. Обычно Ваня приходил позже, уставший, раздражённый и молчаливый, но сегодня часы показывали лишь начало седьмого.  — Катенька, я дома, — донёсся его голос из коридора.       Девушка быстро убавила огонь и вытерла руки полотенцем. Сердце почему-то забилось чуть быстрее обычного. Девушка поспешила в прихожую и увидела Ваню: растрёпанные после ветра волосы, тёмная куртка, влажная от мороси. На его лице сияла широкая, по-настоящему счастливая улыбка  такая редкая и пугающая, что у Кати внутри всё сжалось.       Парень обнял её крепко, прижал к себе и поцеловал в макушку, потом в губы – долго, почти нежно. От него пахло дорогим одеколоном и лёгким алкоголем. — У меня для тебя потрясающая новость, — проговорил Ваня, глядя ей прямо в глаза. Его голос дрожал от возбуждения. — Ты беременна, Катя.       Что?       Мир вокруг остановился. Катя почувствовала, как кровь отхлынула от лица. В ушах резко зазвенело. На секунду ей показалось, что она сейчас потеряет сознание. Внутри всё оборвалось — страшный, ледяной ужас разлился по телу. — «Нет… Нет-нет-нет… Только не это…»       Она стояла перед ним, широко раскрытыми глазами, и изо всех сил старалась удержать на лице выражение шока, смешанного с… радостью? Она сама не знала, что должно быть на её лице сейчас. Ваня, не замечая, ну или делая вид, что не замечает, её состояния, продолжал говорить счастливым, почти торжественным тоном: — Я сегодня получил результаты. Сдал твои анализы в надёжную лабораторию. Всё подтвердилось – ты на шестой неделе. У нас будет ребёнок, девочка моя. Мой ребёнок.       Он снова притянул её к себе и крепко обнял, гладя по спине и волосам. — Ты даже не представляешь, как я счастлив. Теперь то ты точно никуда не денешься.       Катя спрятала лицо у него на груди, чтобы он не видел её глаз. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он вот-вот почувствует. В голове проносились панические мысли: — «Беременна… От него… Это мой ребенок, не его.»       Но внешне она заставила себя обмякнуть в его объятиях. Дрожащими руками обняла его за талию и тихо, почти шёпотом произнесла: — Я… я не ожидала… Это… так неожиданно…       Голос предательски дрогнул. Ваня принял это за волнение будущей матери. — Я знаю, девочка моя, — ласково прошептал он, целуя её в висок. — Сначала всем страшно, но ты не бойся. Я обо всём позабочусь. Ты теперь будешь у меня очень хорошо кушать, много отдыхать, никаких стрессов. Я тебя на руках носить буду, моя нежная.       Он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза с той самой тёмной, собственнической нежностью. — Скажи, что ты рада, — мягко потребовал он.       Катя сглотнула ком в горле. Её глаза блестели от невыплаканных слёз, но она заставила губы растянуться в слабой, дрожащей улыбке. — Я… рада, Ваня… — прошептала она, глядя ему в глаза. — Просто… очень неожиданно. Я не могу поверить в это. Какое... счастье.       Ваня довольно усмехнулся, глядя на неё с каким-то тёплым, почти неверящим счастьем, а потом снова притянул Катю к себе. На этот раз его поцелуй оказался глубже и жаднее, словно он до сих пор не мог до конца осознать услышанное. Его ладонь медленно скользнула вниз и осторожно легла на её пока ещё совсем плоский живот, задержавшись там особенно бережно. — Теперь здесь мой сын… или дочка, — тихо проговорил он с улыбкой. — Да не важно кто, главное – теперь это часть нас. Наше маленькое чудо.       Катя стояла неподвижно, чувствуя его тёплую ладонь на своём животе, и внутри неё бушевала настоящая буря. Ужас, отвращение, безнадёжность и новая, ещё более острая ненависть. Теперь убить его стало в десятки раз сложнее. Но и необходимость сделать это стала в десятки раз сильнее. — «Я не рожу тебе ребёнка…» — мысленно поклялась она, пока он целовал её шею. — «Я найду способ. Любой. Но ты не станешь отцом моего ребенка. Никогда».       Прошли следующие две недели. Для Кати они стали настоящим адом, замаскированным под странный, искажённый уют.       Ваня изменился. Не сильно, но заметно. Он стал приходить раньше, почти каждый день приносил фрукты, свежие сливки, витамины в красивых баночках. Запретил ей поднимать что-то тяжелее пакета с молоком и даже сам мыл посуду после ужина, редкое зрелище. По ночам они теперь действительно занимались любовью, а не ебались. Он входил в нее гораздо осторожнее, глубоко, но без прежней животной ярости. Когда кончал, всегда оставался внутри подольше, словно хотел «закрепить» результат. Иногда просто клал голову ей на живот и лежал так долго, слушая тишину, будто уже мог что-то услышать. — Мой маленький растёт, — шептал он с какой-то пугающей нежностью. — Скоро будет пузико. Я уже представляю, как ты будешь ходить, переваливаясь с ноги на ногу, с нашим ребенком внутри.       Катя улыбалась. Гладила его по волосам. Шептала «да, милый», пока внутри неё всё кричало. Каждое утро она просыпалась с тошнотой. Сначала думала, что это просто нервы, но нет – это был классический токсикоз. Запахи жареного мяса теперь вызывали у неё рвотные позывы, хотя раньше она спокойно готовила. Ваня заметил и начал жарить себе сам, а ей варил овсянку и приносил в постель с чаем и сухариками. Заботливый, любящий мужчина.       А Кравц в это время лежала и думала, как избавиться от этого… от него.        В один из дней, когда Ваня уехал по делам на весь день, Катя впервые за долгое время решилась на активные поиски. Она перерыла все таблетки. Нашла парацетамол, ибупрофен, но ничего по-настоящему опасного для плода. Снотворное было, но в таких дозах, что она рисковала убить и себя. Вечером, лёжа в ванной после душа, она долго смотрела на своё ещё плоское тело в зеркале. Легонько надавила пальцами на низ живота. — Ты не должен здесь быть, — прошептала она еле слышно. — Прости…       Слёзы снова покатились по щекам. Она ненавидела себя за эту никчемную слабость. За то, что тело уже начало меняться – груди стали чувствительнее, соски потемнели, а внизу живота иногда появлялась странная тяжесть. Как будто это маленькое существо уже заявляло о себе. Ваня же, напротив, расцветал. Однажды вечером он принёс маленький ультразвуковой аппарат, явно купил или взял у кого-то из своих «надёжных» людей. Заставил Катю лечь на кровать, намазал живот холодным гелем и долго водил датчиком, хотя на шестой-восьмой неделе толком ничего ещё не было видно. — Вот. Смотри, — сказал он хрипло, показывая на маленький мигающий огонёк. — Это сердцебиение. Уже бьётся.       Катя смотрела на серое пятно на экране и чувствовала, как внутри всё леденеет. В ту ночь он трахал её особенно долго. Медленно, почти благоговейно. Держал её за бёдра, входил глубоко и ритмично, шепча на ухо всякие ласки.       Катя кончила против своей воли, тело предало её, как всегда. А потом лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из неё.       Прошёл ещё месяц. Живот начал слегка округляться. Не сильно, но Ваня уже постоянно трогал его, целовал, разговаривал с ним. Катя похудела лицом от постоянной тошноты и стресса, но тело округлилось в нужных местах — грудь налилась, бёдра стали чуть шире. Она всё ещё готовила, убирала, улыбалась. Но внутри неё теперь жили уже трое: она сама, ненависть и этот маленький паразит, который рос вопреки её воле.       Однажды ночью, когда Ваня крепко спал после бурного секса, Катя снова встала. Нож всё так же лежал на кухне — она теперь специально оставляла его в удобном месте.       На этот раз она стояла над ним дольше. Дольше смотрела на его шею. Дольше представляла, как лезвие войдёт в плоть. Рука поднялась, но в последний момент она опустила взгляд на свой уже заметный животик под тонкой ночнушкой и нож снова упал на пол ванной с тихим стуком.       Картина повторяется, девушка садится на корточки у стены и беззвучно плачет, вцепившись себе в волосы.       Она понимала, что время уходит. Скоро будет уже поздно что-либо менять.        Теперь девушка уже не понимала, за что ненавидит ребёнка, живущего внутри неё. Это был её ребёнок – не его. Её кровь, её часть, её жизнь. И от этой мысли внутри что-то болезненно изменилось.       Прошла неделя.       Катя лежала рядом с Ваней уже больше часа, неподвижная, будто мёртвая. Глаза болели от темноты, но она продолжала смотреть в потолок, где дрожали серые тени от луны за окном. Комната была наполнена тяжёлым запахом сигарет, мужского пота и старого дерева. Этот запах въелся в кожу, в волосы, в лёгкие. Иногда ей казалось, что она никогда больше не сможет от него избавиться.       Рядом спал Ваня. Широкая грудь медленно поднималась и опускалась, тяжёлая рука лежала поперёк её живота, словно даже во сне он не позволял ей уйти. Иногда он хрипло втягивал воздух, иногда что-то невнятно бормотал. И каждый такой звук заставлял Катю внутренне сжиматься.       Сердце стучало так громко, что ей казалось – ещё немного, и он проснётся только от этого звука, набатом, панически, до боли в рёбрах.       Живот снова потянуло. Слабо, но ощутимо. Катя осторожно накрыла его ладонью и прикрыла глаза. Внутри неё была жизнь. Маленькая, беззащитная. Его ребёнок… нет. Её. Только её.       Раньше она ненавидела всё, что было связано с Ваней. Его голос, его прикосновения, его взгляд. Сам факт того, что он существует. Она мечтала о том дне, когда сможет всадить нож ему в шею и смотреть, как он захлёбывается собственной кровью. Эта ненависть грела её долгими ночами. Помогала выживать и гнить одновременно.       Но теперь внутри рос ребёнок. И впервые за долгое время страх смерти оказался сильнее ненависти. Если она не уйдёт сейчас – не уйдёт уже никогда. Потом будет поздно. Живот станет больше. Она станет медленнее. Слабее. А Ваня начнёт следить внимательнее.       Катя медленно повернула голову к нему. Даже во сне он выглядел опасным. Тяжёлые черты лица, напряжённая челюсть, широкие плечи. Человек, который мог избить до крови, а через час спокойно прижать к себе ночью, будто имел на это право.       Она сглотнула, во рту пересохло. Очень осторожно девушка начала выбираться из-под его руки. Миллиметр за миллиметром. Так медленно, что у неё сводило мышцы от напряжения. Матрас едва слышно скрипнул. Катя застыла. Сердце остановилось.       Ваня нахмурился во сне, пальцы на её талии дёрнулись, будто пытаясь удержать. Она перестала дышать. Несколько бесконечных секунд ничего не происходило. Потом он шумно выдохнул и снова затих. Только тогда Катя позволила себе медленно сесть на кровати. Ноги дрожали. Всё тело дрожало. Цепь на щиколотках тихо звякнула. Этот звук разрезал тишину комнаты, словно выстрел.       Катя испуганно зажмурилась.       Тишина.       Она медленно поднялась. Длинная футболка почти не грела. Холодный пол обжёг босые ступни. Каждый шаг давался с трудом – ноги казались ватными. На кухне было темно. Лунный свет серебрил столешницу и старую раковину. За окном качались деревья, и от ветра ветки тихо скреблись о стекло.       Катя подошла к ящику с ножами.       Руки тряслись так сильно, что ей пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться от нервов. Металл тихо звякнул о металл. Она замерла. Подождала.       Ничего.       Тогда нащупала рукоять самого большого ножа. Тяжёлого поварского. Того самого. Сколько раз она представляла, как вонзает его Ване под рёбра. Как кровь течёт по его груди. Как он наконец перестаёт дышать. Но сейчас нож был нужен не для убийства. Для свободы.        Опустившись на колени, она посмотрела на цепь. Металл холодно поблёскивал в темноте. Толстое кольцо было намертво вмуровано в браслет, но одно звено… одно-единственное уже давно начало расходиться. Она заметила это ещё месяц назад. С тех пор каждый день проверяла его пальцами.       Нож вошёл между звеньями. Руки скользили от пота. Сердце колотилось так сильно, что перед глазами плыло. Она нажала.       Ничего.       Ещё сильнее и металл заскрипел. Катя стиснула зубы, чувствуя, как начинают дрожать руки от напряжения. В животе неприятно кольнуло. — Пожалуйста… давай же… — беззвучно шептала она.       И со всей силы навалилась на нож. Раздался тихий треск. Звено лопнуло. Цепь рухнула на пол с тяжёлым металлическим звяканьем. Катя побледнела.       Ваня резко дёрнулся во сне.       Девушка замерла, чувствуя, как кровь леденеет в венах. Он что-то пробормотал, нахмурился, перевернулся на другой бок… и снова затих.       Только тогда она смогла вдохнуть. Глубоко и удорожно.        Свободна.       Эта мысль ударила в голову почти болезненно. Катя быстро поднялась и подошла к стулу, где висело его пальто. Пальцы дрожали так сильно, что она не сразу смогла нащупать карман.       И вдруг – тихий звон ключей. У неё едва не подкосились ноги от облегчения. Она крепко сжала связку в кулаке, чтобы металл не звенел, и почти бегом вышла из спальни. Каждый шаг отдавался шумом в ушах. Сейчас он проснётся. Сейчас схватит её. Сейчас всё закончится.       Но дом оставался тихим. У входной двери руки окончательно перестали слушаться. Ключ несколько раз соскользнул мимо замка. Катя тихо всхлипнула от паники. — Давай… давай…       Наконец ключ вошёл. Щелчок. Она застыла. Тишина. Ещё один поворот. Замок открылся. Дверь медленно поддалась вперёд. И в лицо ударил ночной воздух. Холодный. Влажный. Настоящий.       Свободный.       У Кати перехватило дыхание. На секунду она просто стояла, не веря. А потом сорвалась с места.        Босиком. Не закрывая дверь.       Она бежала так быстро, как только могла, задыхаясь от страха. Острые камни впивались в ступни, ветки царапали ноги, мокрая трава резала холодом кожу, но боли она почти не чувствовала. Только ужас. Только желание выжить. Тёмная дорога расплывалась перед глазами от слёз. Лёгкие горели. Низ живота болезненно тянуло всё сильнее, и Катя одной рукой придерживала уже округлившийся живот, словно пыталась защитить ребёнка от всего мира. Позади оставался дом. Его дом. Его запах. Его руки. Его цепи. Впереди был лес — чёрный, страшный, бесконечный. Но там была свобода. — Беги… — шептала она сквозь рыдания, почти не чувствуя собственных ног. Пожалуйста… только беги… — И она бежала.       Ваня проснулся резко, словно что-то выдернуло его из сна за шиворот. Сначала он даже не понял, что именно было не так. Темнота комнаты, тяжёлый запах сигарет и дерева, привычная тишина ночного дома – всё оставалось прежним. Но внутри уже шевельнулось неприятное, холодное чувство неправильности. Полусонно он протянул руку туда, где обычно лежала Катя, ожидая наткнуться на тёплое тело, на мягкую ткань футболки, на её дыхание рядом.       Пальцы скользнули по холодной простыне.       Пусто.       Сон исчез мгновенно, глаза распахнулись.       Ваня резко повернул голову. В темноте кровать рядом была смята, одеяло наполовину свисало на пол, но её не было. Несколько секунд он просто сидел неподвижно, тяжело дыша, пытаясь заставить мозг догнать реальность. — Катя?.. — хрипло позвал он.       Тишина. Ни шороха, ни шагов, ни дыхания. В груди медленно начала подниматься тревога. Глухая. Раздражающая. Он резко сел на кровати и взгляд сразу зацепился за металлический блеск на полу. Разорванная цепь, а рядом с ней лежал нож.       На секунду время будто остановилось.       Он смотрел на это молча, не двигаясь, словно увиденное было настолько невозможным, что разум отказывался принимать происходящее. Потом лицо медленно перекосило. — Сука!!! — Крик ударил в стены, разорвав ночную тишину.       Ваня вскочил с кровати так резко, что стул рядом качнулся и с грохотом ударился о стену. Голый, растрёпанный, с перекошенным от ярости лицом, он сейчас больше напоминал разъярённого зверя, чем человека. На шее вздулись жилы, челюсть ходила ходуном. Он схватил цепь с пола и со всей силы швырнул её в стену. Металл загремел по комнате. «Сбежала.» — Эта мысль ударила сильнее всего. В голове не укладывалось как она посмела.       Беременная. Ночью. Наверняка босиком.       Внутри всё вспыхнуло дикой смесью злости, унижения и какого-то почти болезненного страха, который он тут же задавил яростью. Парень рванул из спальни. Холодный воздух ударил в лицо ещё раньше, чем он увидел открытую дверь. Сквозняк гулял по дому, шевеля занавески. Дверь была распахнута настежь. Катенька действительно ушла. — КАТЯ!!! — заорал парень в ночь. Голос раскатился по лесу эхом. Ответа конечно же не было.       Ваня быстро натянул первые попавшиеся штаны, едва попадая ногами в ткань от злости, сунул ступни в ботинки и вылетел наружу без куртки, почти не чувствуя холода. Ночной воздух обжигал кожу, но сейчас это не имело никакого значения.       На влажной земле возле дома быстро нашлись следы. Маленькие, босые. Неровные. Она бежала в панике.       Ваня шумно втянул воздух сквозь зубы и сорвался с места. Он ломился через кусты напролом, почти не разбирая дороги. Ветки били по плечам, царапали грудь и лицо, под ботинками хрустели сучья. Тяжёлое дыхание вырывалось облаками пара.       Тем временем Катя уже почти не чувствовала собственных ног.       Его крик настиг её в лесу, ударив в спину ледяной волной ужаса. История повторяется. «Господи… Нет. Только не сейчас.» — девушка прибавила шаг, заставляя тело двигаться быстрее, хотя сил почти не осталось. Лёгкие горели огнём. В боку кололо так, что темнело перед глазами. Беременность и месяцы взаперти давали о себе знать слишком быстро,  ноги начали подкашиваться, мышцы дрожали от непривычной нагрузки. Тёмный лес казался бесконечным. Ветки цеплялись за волосы и футболку. Мокрая трава резала босые ступни ледяным холодом. Камни впивались в кожу, оставляя за собой рваную боль, но она почти не замечала этого. Только страх. Только мысль бежать как можно быстрее.       Катя судорожно придерживала живот рукой, чувствуя неприятную тяжесть внутри.       И тут позади снова раздался его голос. Ближе. Слишком близко. — Куда ты, блядь, побежала?!       Катя вздрогнула всем телом. Треск кустов раздавался уже совсем рядом. Она слышала его шаги, тяжёлое дыхание, мат сквозь зубы. Он нагонял. Слишком быстро. — Ты моя! Слышишь?!       Слёзы хлынули по щекам сильнее.       Нет.       Нет.       Нет.       Она пыталась бежать быстрее, но тело уже отказывалось подчиняться. — Ты носишь МОЕГО ребёнка! Остановись, блядь, ты беременна!! Что ты творишь?       От этих слов внутри всё болезненно сжалось. Этот ребенок не его.       Её.       Только её.       Катя задыхалась. Перед глазами плыло. Сердце колотилось так сильно, что казалось вот-вот разорвёт грудную клетку. Но она продолжала бежать. Потому что остановиться означало вернуться назад. В дом. К цепи. К его до одури сладким и желанным рукам. К жизни, в которой больше не осталось воздуха, но это собственничество и притягивало.       Но теперь она была не одна.       И ради ребёнка внутри себя она была готова бежать до последнего вдоха, даже если этот чёрный лес проглотит её целиком. Босиком, в разорванной футболке, с кровоточащими ступнями она бросилась бежать вперёд. К единственному, что отличалось от леса –прямо к мосту. — КАТЯ! — заревел Ваня и стал бежать еще сильнее, предполагая о ее намерениях.       Что-то внутри Кати наконец сломалось окончательно. Не страх. Страх выгорел ещё там, в доме, среди цепей, криков и бесконечных ночей, когда она лежала без сна, слушая тяжёлое дыхание Вани рядом и мечтая только об одном – убить его. И не надежда. Надежда умирала медленно, день за днём, пока стены дома были клеткой, а её собственное тело – чужой территорией. Сломалось последнее. Та тонкая, едва живая нить, которая всё ещё удерживала её здесь. В этом мире.       Катя резко остановилась.       Перед ней больше не было дороги. Только обрыв. Чёрный, глубокий, уходящий вниз в непроглядную пустоту. Камни осыпались из-под босых ног и исчезали где-то внизу спустя долгие секунды. Оттуда доносился далёкий шум воды, похожий на глухой шёпот самой смерти.       Ветер бил в лицо с такой силой, что становилось трудно дышать. Волосы спутались, прилипли к мокрым от слёз щекам. Длинная футболка развевалась на холоде, облепляя дрожащее тело.       Катя тяжело дышала, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в горящие лёгкие. Сердце больше не колотилось в панике. Наоборот. Внутри вдруг стало тихо. Так тихо, что это пугало сильнее любого крика.       Позади раздался треск кустов.       Ваня вылетел из темноты леса резко, почти зверино, ломая плечами ветки. Огромный, тяжело дышащий, с растрёпанными волосами и безумными глазами, он выглядел так, словно сам стал частью этой ночи — дикой, холодной и страшной. Грудь тяжело вздымалась. По коже стекали капли пота вперемешку с дождевой влагой и кровью от свежих царапин.       Но когда он увидел Катю на самом краю, что-то в нём изменилось мгновенно.       Ярость исчезла.       Словно её никогда и не было.       Лицо побледнело. Глаза расширились от ужаса. Настоящего. Животного. — Катя… — Её имя прозвучало тихо. Почти беспомощно.       Она медленно повернулась к нему. — Девочка моя… не делай глупостей, ладно? — проговорил он низким, запыхавшимся, успокаивающим голосом, поднимая руки ладонями вверх. — Ты же беременна. Там наш ребёнок. Вернись ко мне. Я прощу тебе всё-всё. Мы будем семьёй… Самой настоящей.       Катя медленно положила ладонь на живот. Уже заметный даже под свободной тканью футболки. Этот жест вышел сам собой – инстинктивный, защитный и возможно последний.       Ветер шумел между ними, будто весь мир вокруг замер, наблюдая за этой сценой.       Ваня осторожно шагнул вперёд. — Тише, зайка… Всё будет хорошо. Просто отойди от края, ладно? Иди ко мне... — Его голос дрожал.       Он пытался говорить мягко, но паника уже рвала слова изнутри. — Иди ко мне. Слышишь? Всё хорошо… я тебя не трону… только отойди от края…       Катя смотрела прямо ему в глаза. И впервые не видела там силы. Только страх потерять её. Это было почти смешно.       Катя дрожала всем телом. Слёзы текли по щекам. На секунду она почти сдалась – его голос, такой знакомый, почти ласковый, начал убаюкивать её, как раньше. Ноги сами чуть сдвинулись к нему. Но в этот момент внутри неё раздался ясный, холодный внутренний голос: Один шаг или вечное рабство?       Её пальцы сильнее прижались к уже округлившемуся животу, словно пытаясь защитить то, что ещё оставалось внутри неё от последнего, самого страшного прикосновения этого человека. Голос Кати прозвучал тихо, но твёрдо, как лезвие, которое наконец вынули из ножен: — Ты больше не властен над моим телом.       Ваня побледнел так, будто вся кровь мгновенно отхлынула от его лица. Глаза расширились в животном, первобытном ужасе. На секунду ему действительно показалось, что земля уходит из-под ног, а ночь вокруг сжимается в чёрную воронку. Он понял. Понял всё раньше, чем она сделала следующий шаг. Понял, что потерял её навсегда.       Катя отступила назад и мир, что был так не справедлив к ней – исчез.       Ноги потеряли опору. Камни и земля посыпались вниз вместе с ней. Холодный ночной воздух ударил в тело с такой чудовищной силой, что перехватило дыхание. Она падала. Свободно. Стремительно. Неудержимо. Ветер свистел в ушах с оглушительной яростью, заглушая даже биение сердца. Волосы взметнулись вверх диким ореолом, руки сами собой раскинулись в стороны, словно она наконец обнимала саму свободу. Футболка задралась, холод обжёг голые бёдра и живот. А внутри – странная, почти невозможная лёгкость.       Всё исчезло. Все эти месяцы ада. Все унижения. Все ночи, когда она лежала рядом с ним, мысленно перерезая ему горло. Все улыбки, которые она заставляла себя выдавливать. Все «я люблю тебя», произнесённые сквозь ненависть и слёзы, а после превратившиеся в истину. Всё это осталось там, наверху, на краю обрыва. Здесь, в падении, осталась только она. Голая, чистая и свободная.       Катя закрыла глаза. На губах появилась слабая, почти умиротворённая улыбка. Но в следующую секунду сверху раздался дикий, нечеловеческий, раздирающий душу крик: — КАТЯ!!!       А потом – тяжёлый удар воздуха совсем рядом. Ваня прыгнул. Без раздумий. Без колебаний. Как зверь, бросающийся за своей самкой в огонь. Он летел вниз за ней, раскинув руки, словно мог поймать саму смерть.        Он догнал её в воздухе. Руки сомкнулись вокруг её тела с отчаянной, болезненной силой. Он прижал её к себе так крепко, будто хотел вдавить в свою грудь, растворить в себе, забрать с собой даже в небытие. Одна ладонь легла на её живот, защищая, другая обхватила затылок, прижимая её лицо к своей шее. Его горячее, живое тело стало для неё последним якорем в этом падении.       Теперь они летели вместе. Воздух ревел вокруг них, как тысяча разъярённых зверей. Чёрные скалы мелькали по бокам размытыми тенями. Время растянулось в бесконечную, мучительную вечность. Их лица оказались так близко, что дыхание одного смешивалось с дыханием другого. Катя чувствовала, как бешено колотится его сердце. Как дрожит каждая мышца в его мощном теле. Ваня смотрел на неё широко раскрытыми глазами, полными ужаса, боли и той самой больной, разрушительной любви, которая сломала их обоих. По его щекам текли слёзы, мгновенно уносимые ветром. — Я не смогу без тебя… — прохрипел он сорванным, полным отчаяния голосом.        Катя смотрела на него спокойно. Почти нежно. В её глазах уже не было ни ненависти, ни страха – только бесконечная усталость и странное, светлое облегчение. Она подняла руку и слегка коснулась его щеки дрожащими пальцами. — Ваня… я люблю тебя, — прошептала она так тихо, что он скорее прочитал это по её губам.       Парень всхлипнул, прижимаясь лбом к её виску, обхватывая её ещё сильнее, словно мог своим телом смягчить удар, который уже приближался снизу. Земля неслась навстречу с ужасающей скоростью – тёмная, холодная, безжалостная.       Они падали, крепко сплетённые в последнем объятии: мучитель и жертва, палач и мученица, мужчина и женщина, отец и мать того, кому так и не суждено было увидеть этот мир. Два сломанных, изуродованных любовью человека, которые в конце концов не смогли существовать друг без друга, даже в смерти.       Ночь поглотила их обоих целиком. И в последние мгновения, когда земля уже была совсем близко, Катя почувствовала странное тепло в груди. Не страх и не боль.       Только освобождение.

***

      — А что если, когда мы умираем, свет в конце тоннеля — это всего лишь лампа в другой больничной палате? В той, где мы рождаемся вновь. И единственная причина, по которой мы плачем при рождении, — потому что помним прошлую жизнь. Мы плачем, потому что сожалеем: мы умерли и всё потеряли. А взрослея, теряем и воспоминания, сосредотачиваясь на новой реальности. Но обрывки всё же остаются. Они и вызывают дежавю.       Девушка замолчала. Потом тихо добавила, почти шёпотом: — Я, наверное, поэтому так сильно боялась тебя в этой жизни… Потому что где-то внутри уже знала, как ты любишь. Точнее как ты не умеешь любить.       Парень долго молчал. Его рука всё ещё лежала на её талии, но теперь в этом прикосновении не было силы — только дрожь. — Значит… — наконец проговорил он, — я снова найду тебя? В следующей жизни?       Девушка посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ненависти. Только бесконечная усталость и странная, светлая грусть. — Возможно. Но в следующий раз… Не делай мне больно, хорошо?