Одуванчик: твоя последняя песнь

Парень стоял на сцене и улыбался, прижимая к себе гитару и краснея от пылких аплодисментов в его сторону. Небольшая группа ликующих людей в зале бара осталась в приятном шоке, когда юноша закончил волшебную мелодию и приопустил гитару с колена. Казалось, как каменные сердца смог вдребезги разбить обычный кавер о золотом городе в исполнении какого-то чудака с улицы, вовремя попросившегося на открытый вечер. Его первое выступление и здесь, и в жизни, безусловно, было великолепным, несмотря ни на что. Когда удивительно нежный, сохранившийся чистым даже после пубертата голос затих, никто не думал иначе, кроме как: «Красиво». Душа певца вспыхнула, загорелась небывалой смелостью после притихших людей с улыбками на затемненных лицах. Он надолго запечатлит мягкий свет, озаряющий только его прикругленные черты лица, и оставшийся шум в ушах, пошатнувший ритм сердца. — Спасибо такому нежному участнику за душераздирающее выступление! — продекламировал заведующий баром, отловив мгновение затишья при незаметном выходе на маленькую сценку, похожую больше на приподнятый пол, чем на достойное обустройство, как в театре. — А наш вечер продолжат… Венти исчез в тени со своей светлой гитарой на плечах, будто не было его присутствия вовсе. Улыбка не слезала с лица; парень был поражен собой так же, как и добрые слушатели. Он начал ловить себя на пролетающих мыслях: его пальцы не допустили громких ошибок, голос не дрогнул с первых строчек; он не слышал ни одного шепота из зала во время игры — люди лишились дара речи или же были зачарованы, как змеи пунжей. Всё было обращено на него, — внимание глаз, напряженный слух, — и удалось не подвести ни себя, ни ожидания. Холод вечера сдул со лба аккуратную и немного вспотевшую челку. Только у чёрного входа парень понял, как же внутри было жарко, и это точно не потому, что он надел свитер на рубашку и не из-за нагнетающего страха публики, а из-за батарей, которые обогревали помещение значительно больше из-за медленного приближающегося следующего сезона — осени. Парень немного выпрямился, поправляя поехавшую голую гитару на плече, и начал приводить себя в порядок: возобновлять дыхание, едва вспомнив об этом, сглаживать приподнятые во время исполнения рукава, а так же подтягивать светлые джинсы. Еще одна мысль о хорошем и нормальном свитерке на нем, обычного салатового цвета, без всяких рисуночков динозавриков, геометрических фигур или ягод, так же приподняла настроение — не опозорился, был серьезным исполнителем, словно профессионал! — Эй, ты же тот ангелок? — раздалось за спиной паренька. — Ангелок? — Венти удивленно обернулся и проследил взглядом за останавливающимся рядом мужчиной, с сигаретой в пальцах. — Видимо, да! — Твое выступление было крутым для новичка, пацан, так что продолжай в том же духе! — мужичок улыбнулся черными усами, выдыхая пар, и похлопал по плечу невысокого собеседника. — Побольше бы таких талантливых мужей! Венти немного насторожился от дружеских прикосновений, лестных и старомодных слов и почувствовал легкий запах алкоголя. Музыкант шире улыбнулся, сверкая искоркой во рту, и поспешил уйти, пока его не потащили обратно в бар уже как собутыльника-дружка, сострадателя всех личных и мировых проблем. Этот день должен закончиться не лакомствами и вином, как бы не хотелось молодому ценителю данного, а осознанием победы над всеми с помощью, оказывается, существующего таланта. Стук обуви по асфальту еще больше разгорячал воображение. Парень начал поддаваться вере, что в музыке он правда особенный чем-то, что было у великих певцов, композиторов, актёров. Но это было смешно, забавно и по-детски одновременно, что через секунды даже забыл и не воспринимал серьезно, будто просто пошутил над самим собой, а мысль, гонимая прочь, сменилась на другую. Чтобы думать о теории особенности, надо еще стольким доказать на фактах, включая самому себе. Но все это подождет! Все подождет, замрет в данном мгновении счастья, отпечатается внезапной искрой света, несмотря на темный вечер над головой, лезущий теневыми лапами из каждого скромного уголка. Венти повезло — он вовремя узнал о своей удачи в любом, чем только решит заняться. Его несуразность, глупость, а вместе с этим и легкомысленность помогала действовать без лишней переобдуманности, что, как он говорит с широкой улыбкой, «портит весь вкус жизненной неожиданности». Надо было попробовать все, и у Венти это получалось. То же сегодняшнее трехминутное выступление. Как он туда попал? Проходил мимо. Почему проходил мимо? Ему хотелось сменить место для тренировки на гитаре. Почему захотелось? Просто! Всегда у Венти все просто. И кто не хотел бы жить так легко, как он? А он может, и ему хорошо, будто каждый шаг, о котором он даже не представлял, выстлан дорогой успеха и процветания. Ну разве не хорошо родиться в рубахе? Парень посмеялся с неожиданной и очередной несерьезной мыслишки и запрыгнул на бордюр, ограждающий пешеходный тротуар от маленького островка зелени вдоль. Он выставил руки по бокам и, как в детстве, представил себя самолетиком или акробатом. И это позабавило: выросши, разум остался таким же наивным, но творческим; по щелчку он не перестанет перепрыгивать с одной идеи на другую, перебегать от мысли к мысли за краткие моменты. Сегодня пустоватая ночь слишком тихая, нежели обычно. Все расселись в своих домах, выпивая кофе или чай у окна, согреваясь в тепле светильника или пледа, и только маленькая и буйная душонка летела на своих крыльях к остановке. Никто не видел этого забавного, удивительного малого. Венти перепрыгивает с бордюра на асфальт, с асфальта — в только что подошедший последний за смену трамвайчик и поправляет свою гитару после всех выкрутасов с ужасным равнодушием, несведущей другим гитаристам. Несмотря на все опасности не только для струн, но и для корпуса и грифа, музыкант тщательно отрицал и избегал нужды в том, чтобы закрывать ее чехлом. Возможно, такое решение следовало из-за нехватки денег, возможно, чехол выглядел бы куда скучнее с отсутствием значков, когда гитара же светилась любимыми наклейками парня, нежным цветом древесины. Гораздо приятнее ловить себя на мысли, что кто-то мельком мог увидеть корпус, украшенный рассеивающимися светилами, перелетевшими с неба на инструмент. Просто, но со вкусом. Стоя у входных поручней, парень недолго проехал на автобусе — две остановки. Спрыгивая, он прокричал водителю хорошего вечера и отдыха, не рассчитывая, что в глухом вагоне, скорее пустом, его услышат, и направился быстренько домой. Венти успел задеть в голове тему своего колледжа, ведь надо бы уже и новую подработку поискать для оплаты учебы, затем квартиры и еще кучки мелких потребностей. Зарабатывать игрой на гитаре — головокружительная идея, но слишком романтичная и ненадежная. А значит парня, как в молодости старших классов, ждет мытье липких столов и готовка дорогостоящего смузи за стойкой. Уж он договорится с кафе неподалеку от дома: зарплаты, о которой говорили на флаере по поиску баристы, должно хватить, хоть немного. На что даны обворожительная харизматичность и пламенное дружелюбие, если только не такая работенка? Правда жутко скучно поступать так обычно, так ожидаемо, как принято в мелодрамах, но что-то другое было не для него, либо же неизвезданным, тем и пугающим. Парень огибает небольшую аллею. Он поднимал голову и смотрел на однотонное ночное одеяло, стеснительно выглядывающее сквозь паутину веток, то и дело поправлял лямку на плече и завороженно хлопал ресницами. Как красив конец лета! Уже чувствуется: тепло одаряет в последний раз корни растений и уходит до неясных проблесков в пасмурные дни грядущей осени, называемых «бабьим летом». Казалось, что сегодняшняя прохладная ночь станет последней, отпустив июнь, июль и август на ветерке в другие края. На смену им придет та осень, что многим кажется особенной во многих смыслах: Хэллоуинские посиделки, праздник Фонарей, возможность показать новинки предзимнего гардероба, а так же высокий спрос на какао с зефирками и тыквенные пироги. Но сезон раскрывается и с другой стороны, — на удивление видел и любил именно это Венти: усыпанные неровной дорожкой листья под сапогами громко хрустят; пение птиц слышится днем или вечером, а не ранним утром «с петухами»; легкие дуновения всколыхивают живую природу, не давая уснуть до декабря-месяца, и создают шум из веточек клена, березы или осины в парке. Холод проникал под одежду, но не убивал: приходил с обычным напоминанием, что стоит достать шарф и шапку — простудишься, это нехорошо. Такую видел осень Венти, ощущал ее, и он хотел иногда в ней остаться, застрять надолго, пока не наступала весна. Задумавшись о чем-то несущественном, даже выдуманном, парень дошел до квартирки и закрыл дверь в сером, темном коридоре, отозвавшимся эхом после хлопка. Он аккуратно поставил кроссовки на бледно-голубой, нестиранный много лет коврик и вздрогнул, когда до бледноватой и похолодевшей руки коснулся мокрый нос животного. Парень тут же расслабился, когда увидел небольшую дворняжку рядом, размахивающую своим небольшим хвостом, как ураганом. Даже не понял, как она бесшумно подкралась к нему и тихо проскулила в знак приветствия. — Прости, я задержался, дружок, — садится на корточки Венти, слабо стукая о пол гитару, и начинает почесывает за острыми ушками песика. — Сильно проголодался, пока меня не было? Всего-то два часа прошло… Он не смеется, а слабо усмехается. Встает и идет по чистому до пустоты коридору, забывая про гитару за спиной с грифелем наперекосяк. Парень ненадолго задерживается у забитой раковины, на темной из-за перегоревшей лампочки кухне, чтобы помыть руки, и берет с полки сухой корм. — Пей побольше воды, хорошо? — насыпает в милую голубоватую миску шарики из пакета с кормом. — Иначе заворот кишков пойдет, если будешь закидывать в себя слишком много за раз. Я оставлю вот так, а ты разбуди ночью, если понадобится еще. Музыкант треплет загривок белого и гордого животного, который бодро, но негромко тяфкнул, поблагодарив за дар. Собака приступает к трапезе, пока хозяин отходит и заготавливает кофе. Отстаивая электрический чайник на конфорку, парень чешет свою голову и томно, полной грудью вздыхает. Стоит переодеться. Больше он точно никуда не пойдет, кроме своей постели. Шаркая носочками, уставший и сгорбленный юноша заходит в зашторенную спальню, проходит к креслу, спустив гитару на пол у входа. От легкого, неожиданного дуновения пустая бутылка с тихим стуком скатилась с вершины кучки, состоящей из рисунков и книжек, на стол, затерявшись между нахламленных других вещей: одежды и канцелярии. Компьютер освещал пальцы переодевавшегося слабой красной точкой, намекая, что его опять забыли выключить, и ему пришлось медленно и верно погибать самому, ведь зарядку — спасательный жгут — не протянули. Руки медленно и самозабвенно стягивали с головы свитер; ноги начали неловко топтаться и потираться о потрепанные джинсы, почувствовав что-то неприятное, чужое. Парень очередной раз выдохнул, когда уличный стиль сменился холодно-домашним, укрыв темно-синей футболкой худощавые ребра, лодыжки — спортивными и размашистыми штанами, и повернулся наконец к тумбочке. Пустоватый взгляд сине-зеленых глаз застыл на опущенной рамке, и Венти проплыл к кровати. Его бренная голова, заглохшая с порога в этот дом, плюхнулась на подушку, и затвердевающая рука подняла фото, поставила на ножку и повернула к себе изображением. На уставшего и ожившего музыканта смотрел умеренно улыбающийся парень, стоящий до пояса в поле и перебирающий в руках цветы. Чудом фотография, снятая на заглушенный фотоаппарат, смогла передать яркие оттенки серо-голубых глаз, пронзительно, волнительно глядевшие прямо в камеру, но явно не видящие перед собой что-либо. Они были красивы, но слепы. — Благодаря тебе я смог впервые сыграть перед людьми, — негромко произнес парень, смотря почти что на свою копию, и сжал дрожащие пальцы в кулак. — Сегодня я вовремя ушел отсюда и попал на открытый вечер. Я думал, что такого не существует в реальной жизни, что музыканты делают первые шаги вовсе не в каком-то баре. Но мне повезло. Мне ужасно везет, что даже обидно… Злит. Венти сглотнул и поджал на секунду губы. Он прикрыл дрогнувшие ресницы и опустил руку, коснувшись ледяными пальцами пола. — Мне ужасно жаль… — за что он теперь извиняется? За то, что может видеть красивые белые цветы? За удачу в жизни? За то, что в очередной раз сбегает из дома, сбегает от фотографии, где стоит старший брат, вечно молодой? Или за то, как привык лгать и редко что-либо выполнять? За что он так отчаянно извиняется, не сдерживая слез?.. Впрочем, он всегда будет извиняться. Мысли замерзли на одном, вечно прокручиваемом моменте, как ручка проигрывателя заела на диске, и парень позабыл напрочь и о радостном вечере, и о желании выпить кофе, и о псе, улегшемся у спущенной с кровати ладони.