Одуванчик: твоя последняя песнь

— Ох ты блять… — парень в ужасе взглянул на впитывающееся в перчатку багровое пятно, когда отцепил руку ото лба. — Эй, с тобой все в порядке? Но не успел он и рта раскрыть, как удар пришелся на этот раз не в лицо, а в живот, что мгновенно заставило согнуть ноги и отправило в нокаут. Сяо захлебнулся кровью из носа и зашелся в кашле, уткнувшись в пыльную землю. Рот открывался в хрипах, тело тряслось от горячего желания вдохнуть — что-то мешало, встало у самого выхода из горла. А затем оглушающий крик разодрал гортань, и Сяо резко сел, смял в руках холодное одеяло. Руки слабо подрагивали, дыхание иногда прерывалось, но парень был рад, что оказался дома, в своей темной, чернее безлунной ночи комнате. Он прокашлялся несколько раз после неприятного затора и прижмурил замученные глаза, с недоверием оглядев обстановку. Затем слез с кровати прямо в резиновые сланцы и направился прочь наружу, содрогаясь от леденящего кости невроза и хромающе пошлепывая. Сяо не мог перестать нервно мять пальцы, покручивать кольца на них и хмуриться, развернувшись в коридоре. Слишком тихо: кот не сопел рядом, разлегшись где-нибудь широким батоном, не слышны были бьющиеся об окно шторки из кабинета отца. Почему тишина так странно давит на плечи и голову? Лиственный принт стен, не сужающий коридор, вроде был чистым: ни крови, ни черной липкой грязи не подтекало с потолка. Пол не кололся, не бугрился, оставался ровным и гладким. Почему сердце было не на месте? Что парнишка, раненный в драке, мог забыть, из-за чего подсознательно не мог придерживаться покоя? — Ты в порядке? — голос, громкий и ясный, сбил с ног, и Сяо задрожал, с застывшим в глазах шоком поглядев в улетающее вперед пространство, в неожиданно загоревшийся белый огонек. Короткая мысль промелькнула в голове уже позже разворачивающейся ситуации: он до сих пор во сне, а точнее — в кошмаре. Как он смог попасть домой после того, как рухнул на скамейку какой-то площадки и вырубился, если только не во сне! Веки вновь начали замываться едкой, разящей гнилью кровью; нервные руки осторожно рассыпались по кусочку кожи. Начиная с пальца, отделялось мышечное мясо, обнажая кости пепельного цвета. Парень закрыл глаза с закусанной нижней губой и наконец услышал последний выдох, вырвавшийся через нос. Конец настиг… — Эй! — эхом отозвалось в висках тем же голосом, словно зацикленным, и Сяо наконец почувствовал: кто-то настойчиво и без остановок тормошит плечо. — Я ведь знаю, что ты живой, так что просыпайся! У тебя кровь из носа идет, ты слышишь? Ноздри кто-то заботливо вытирал приятной тканью, но бедняга никак не мог различить ни единой черты лица перед собой. Глаза сами собой слипались и закатывались, они были не в состоянии сфокусироваться на чем-либо, как если были бы под хмелем. Однако парень всё четко слышал, не требовалось даже расправлять уши. Обеспокоенный мальчишейский голос бормотал над ним, что-то слабо шуршало вторя. Скорее всего, незнакомец искал телефон, так и повторяя: «Скорую помощь, скорую помощь». — Скорую… — раздался хрип Сяо, облизнувшего рот от застоявшегося привкуса багрового «сока». — Да, да, сейчас вызову, не переживай, — быстро проговаривал спаситель, успокаивающе мыча и ободряюще угукая. Больной тут же прикрикнул: — Не надо! — и поспешил подняться. Но тут его снова осенило, и не мыслью, а болью. Сяо сгорбился, скрыл бок, который был поражен в последней баталии коленом, и негромко взвыл сквозь стиснувшиеся до скрипа зубы. Затем от рефлекторного вздрога голова выпала за сидение бесспиной скамейки, а вслед начало заваливаться изгаженное, запятнанное тело, желая слиться с пылью земли. Юноша срочно нуждался в опоре, но левая рука не могла и двинуться от усталости, пока правая в такое неудобное время онемела. В очередной раз, испуганный неравным столкновением с проблемой один на один, он слышал тихий и неуверенный шепот. Не надеялся на отзывчивость прохожего, не был уверен, что его вообще видят сейчас, пока не дотронулись и не потянули за рукав его футболки, порвав из-за сильного сопротивления и резкости; кое-как поставили на ноги, пусть и в заваливающимся в разные стороны состоянии. Сяо выглядел бы типичным наркоманом, передолбавшимся кокаином или веществами покрепче, если бы не голые руки, свидетельствовавшие о присутствующей адекватности, и не кровь на большей части лица, пальцах и, само собой, одежде, одновременно говорившей как и о неудачной попытке кого-то убить, так и о равносильной попытке защититься. Но даже за алой маской было заметно, как цвет кожи был бледен, просвечивал каждую венку на запястьях или шее. Может, до образа трупа осветлял пыльно-угольный наряд — любимый цвет «панка, придерживающегося анархии». Будь бы ситуация иной, пирсинг на губе, вихристые волосы у худощавых скул и немного потертая татуировка на правой руке выглядели бы подобно эстетике эльфов, скрывающихся в густых лесах и играющихся со светлячками. Выплевывая изо рта выцветшие, преимущественно морского бриза, волосы, парень с трудом выдавил из дурно пахнущего рта еще несколько слов, пока был уверен, каким образом увалился на детской площадке, за которой открывалась улица из двухэтажных домов «старого времени»: — Я живу неподалеку, — рукой, перекинутой через чужие худые плечики, оживающей приливом крови, он указал направо. — Дом тринадцать. Дальше голова, не разобрав решительного носового угуканья, повалилась на ключицу доброго человека, проехав носокровью по груди. Спаситель еле поднял раненого обратно и даже не произнес ничего обидного или недовольного, будто одежда и правда ничего не значила по сравнению со здоровьем страшненького паренька. «Хорош», — немногословно, но впечатленно пронеслось у человека-проблемы внутри. Остались еще люди, что с чистым сердцем отдают какую-то ткань для беспощадной порчи. Сяо даже стыдно стало: он пекся о каждом кольце или аксессуаре. Во время звука рвущегося рукава у него даже защемило сердце. Но еще больше стало неловко, когда начал вновь заваливаться куда-то в сторону, то и дело топча ногой чужую обувь. Прошла вечность — минута, — пока трудяжка-поддерживатель, чьи намерения оставались неясны или же наивны, смог шагнуть с Сяо с декоративно резиновой насыпи на тротуар. Понятно по более громкому стуку подошвы. Краем уха парень, прижимаясь к чужому плечу, слышал тяжелое дыхание спасителя. Неужели окровавленная туша такая тяжелая? Из-за бисмарка на бедрах? Из-за скрывающихся под худобой мышц, натренированных благодаря потасовкам? А может, неизвестный юноша сам был слаб — впервые настоящему бедняге приходилось таскать человека, причем криво и неудобно? Вместо щек горели уши. Очередной хрип вырвался наружу у побитого. Тот в шипении полусогнулся от вставшей поперек живота боли. — Живи, живи, еще рано помирать! Вся жизнь впереди! — обострившееся внимание к персоне, невидимой за слипающимися от дурмана боли глазами, подметило в ее подбадривающей задоринке другую, постороннюю эмоцию. — Ещё столько интересного будет, ты терпи только и живи… Прости, что так неформален! Главное — не заводись, и иди легонько, шаг за шагом, как в танго за партнером. Неожиданно Сяо, не любивший болтовню, долго претерпевая шум разговоров в повседневности, стал успокаиваться. Даже посмеялся бы с такого странного музыкально-ритмичного сравнения, но пока получалось отплевывать кровь, попавшую в глотку. Нелюдимый и никогда не интересуюийся людьми, он смог удивиться тому, как его впечатлила чужая манера речи. Бормотание было чем-то похожим на болтовню Ху Тао, еще более живой и неугомонной девушки, но её энергичность часто выводила из спокойствия. А незнакомец обладал совершенно отличительным тембром, будто с детства пел: мог ставить голос мягче и спокойнее, когда это нужно — сейчас, — а мог быть резче и бодрее. — Не спи, не спи! — раздалось над ухом через некоторое время, когда раненый успел забыться. — Мы почти пришли. У тебя же есть кто дома, кому можно передать? Побитый отвечает судорожным кивком и снова пытается открыть глаза. Что ему все это время мешает, останавливает от взора на спасителя? Ресницы будто слиплись, застряли, засохли. Как бы не хотелось взглянуть, хотя бы посмотреть на оттенки и запомнить их, он не мог. Для него останется тайной, кто спас его истрепанную шкуру. Надежда на уникальный голос была слишком глупой для того, чтобы казаться возможной. Бодрячком, лёгкими и медленными ковыляниями, периодическими спотыканиями донесли бедного Сяо до двери. Он смутно слышал стук по дереву, прося долбить громче, после него — быстрые и беспокойные шаги внутри дома, а дальше — распахнувшуюся дверь и вскрик отца: — Сяо! «Теперь можно и поспать» — промелькнула последняя мысль в угасающем сознании, и парень свалился в знакомые широкие объятья, более ничего не слыша. Правда, ранним утром непослушный, на одно место искатель проблем очень пожалел, когда распахнул глаза и понял, что ожидает внизу. На этот раз Сяо оказался в точно настоящей комнате. Рассвет озарял каждый угол, делая пространство куда более дружелюбным. Белые стены с черными «кляксами» были привычно обклеены совершенно разными вещами: от постеров с «MCR» и «Rise Ag.» до каких-то невообразимых с образом бунтаря вещей — плакат с персонажем из популярной игры, полюбившийся с первого взгляда, вырезки смешных моментов из старого комикса девяностых годов; кое-где проглядывала голова мультяшного кота. Сяо не такой уж и мрачный парень, нежный в душе котолюб, и кого-то контраст усатых мордочек и вечно хмурого, задумчивого лица, рассматривающего их с симпатией, забавлял. Больше всего Гань Юй, знакомая отца парня и одна из «трио друзей», ныне далёкая и до смерти занятая, подмечала милое противоречие и при удобном случае намекала о нем. После всего произошедшего утро было добрым и солнечным, предвещающим многое. Но парень, с трудом встав и прикоснувшись правой рукой к перевязанному боку, это не оценил: только скривился, пробормотав что-то ругательное, и неловко посмотрел на приоткрытую дверь. За ней его ждет долгий разговор, очередные нотации. Ему уже двадцать один год, однако некоторые поступки нельзя было объяснить. С ним поэтому словно нянчились. Но одно дело, если бы его голова была по-настоящему пустой и едва самостоятельно мог мыслить, а другое, — когда есть зрелость, но нет сдерживающего механизма, или стержня, из-за старой привычки. Вследствие гнета предстоящей моральной пытки Сяо без настроения спускается на кухню и встает в дверях со сложенными на груди руками. Левая, что была изрядно потрепанной, под действием теплой мази и эластичного напульсника, быстро прошла; если не вдаваться в подробности вчерашнего, не сразу можно было поверить в то, как его тело, полуживое и покрытое кровью, принес проходимец с улицы. Сколько же отец настрадался, отмывая сына, бинтуя и носясь с ним на руках по дому поздней ночью — представлять совестно. И он, что удивительно и завораживающе, сидел перед глазами, полный душевного равновесия, в ожидании чая. Ни следов усталости на молодом не по годам лице, ни оттенков печали и задумчивости в глазах — Сяо готов склонить голову перед стойкостью и величием родителя. Чжун Ли медленно поднял взгляд и улыбнулся, увидев на пороге низкого юношу с его обыденным прихмуром. Мужчина блеснул глазами точно такого же золотистого цвета, что вставшие напротив, и приподнял бровь. — Как себя чувствуешь? Хмуришься — хорошо, — заглушил бархатным и твердым голосом бурление чайника он. — Похоже, у тебя не было никаких переломов, однако я беспокоюсь. Стоит позже сходить к травматологу. Вечером. Как раз я свободен. — И ты не злишься? Сяо застыл глазами на изжелта-бледном лице, попытавшись уловить малейший неприятный вздрог. Однако же отец оставался внешне непоколебимым, а вот вздох, басисто-долгий и томный, выдал его внутренние переживания с повинной. Тогда сын сел за стол, медленно переложил руки на колени, наклонил голову вниз в знак извинения и только после смог слегка расслабиться. Но с пониманием: заданный ранее вопрос выглядел весьма нетактично, необдуманно при всём открытом беспокойстве. — Сяо, спустя не так много, но внушительных лет ты не избавился от привычки того опасного беспризорника, которым я тебя в первый раз увидел, — мужчина говорил весьма медленно, размеренно, его речь была чиста и частенько мудра, но в то же время каждая беседа с ним могла затягиваться гораздо дольше, чем при разговоре с другим человеком; только крепкое терпение не давало закатить глаза слушателю в моменты повседневного общения. — Хотя бы раз в месяц ты срываешься и кидаешься в драки. Вру — намного чаще. Твое тело крепкое, сильное, но твое здоровье не вечное. Ты умный парень, но все продолжаешь и продолжаешь… Я уже несколько лет, кажется, даже с самого моего опекунства над тобой, прошу тебя прекратить. Как бы ты успел до того, как перестанешь выходить более-менее сухим из море крови, и не очутился на больничной койке в конце концов. Неужели ты все еще живешь прошлым? — Нет! — Сяо даже вздрогнул от упоминания его бывшего образа жизни. — Мне правда тяжело избавиться от тяги поставить на место того, кто не прав, кто злодействует, но… — Я понимаю твое чувство справедливости и продолжительное желание искупить вину за тот случай, который часто ворошит твои кошмары, — Чжун Ли встал, услышав щелчок подогревшегося чайника, и легко поправил на затылке короткие каштановые волосы, не придавая значения прерыванию чужих слов, — но от этого беспокоюсь ничуть не меньше. Скажи, Сяо, когда ты не дойдешь, где проснешься? Это был первый раз, когда тебя принес совершенно незнакомый человек. Я понадеялся, что это просто твой сокурсник или знакомый, но он даже имени твоего не знал. А если бы его не было, то где тогда пришлось бы искать в три часа ночи? Парень замялся. Он начал кусать губы, задевая лабрет, смотреть по сторонам и ощущать, как тяжесть вины в очередной раз опускается на его плечи, сдавливает ребра в опущенном, неподъемном положении. Да, либо бы пылился под скамейкой, как будто мертвец, укрытый крышкой гроба, либо распластался бы по сидению, как бездомный во сне. — Я был неподалеку, за углом, — смог произнести единожды сынок, пока отец не сделал ароматный чай из трав и не сел обратно с речью далее. — И не в состоянии был повернуть за тот угол. Ты повзрослел слишком рано, и пора взять в руки все концы тех веревочек, что тянут тебя на темную дорожку. В этот раз ты удачно сбежал с той битвы, а в следующий раз… — Но пока нет следующего раза, то зачем беспокоиться? — решил попытаться в оправдание студент… — В следующий раз ты попадешь в полицию, там и на учет. Или сразу в больницу. А что, если и в реанимацию? Ты должен осознавать, что каждый шаг пускает корни по тропинке твоей судьбы, Сяо. И я еще раз повторюсь, чтобы ты взялся за ум! Почему тебе всегда надо при провинности пройти тернии до повиновения, чувства стыда за совершенное? — взгляд Чжун Ли недобро сверкнул золотой молнией, и легкие морщины выступили на лбу при сомкнутых изящных бровях. — Прости, пап, — но ему не дали и шанса, — я постараюсь… — …больше так не делать, и уже на следующей неделе либо твой нос будет таким же разбитым, — скользнул расслабившийся взгляд по лицу, и Сяо опять вздрогнул, — либо верхнего клыка будет не хвататьхватать, либо вырвут серьгу с губ. Мне немного за сорок, но я до сих пор трезво могу прогнозировать твое поведение. Оно, можно сказать, предсказуемое. Когда твоя банда из прошлого окончательно выбьется из головы? Адреналин можно и другими способами получать, а можно вовсе отказаться от рисков. Никогда не стоит подвергать здоровье ужасам. Парень встает и отходит, решаясь и себе налить успокоительный чай. — Я потерял смысл нашего разговора. Он просто не имеет никакой цели. Ты знаешь меня, я знаю себя. Даже в попытке сдержаться я сорвусь. — Тогда что ты можешь предложить из альтернативы, более легкой, чем пригодившаяся медстраховка? — Обещаю над этим подумать, — юнец приглаживает колючие волосы и отпивает из кружки, поворачиваясь. — Ты придешь в колледж на следующей неделе? — Если дела позволят, — мужчина устало подпер голову. — Постараюсь заскочить на полчаса. Лю Су, как обычно, устроит интересное шоу. Хотелось бы посмотреть на новую порцию его идей. — Алкоголики могут придумать многое, даже сфинкса с хвостом годзиллы, — язвительно подшутил Сяо и быстро спрятал улыбку за задумчивостью. — Я на курсы к десяти. — Десяти… — Чжун Ли повернул голову в сторону часов, висевших над дверью. — Не забудь покормить Аждаху перед уходом. Я уже пойду. Так отец и Сяо расстались. Парень сидел за столом, на пригретом местечке, поставив кружку рядом с чужой недопитой, и уже думал, какой план не приведет к краху надежд и любви его дорогого опекуна, пусть отсутствие вариантов близится к признанию невозможности не ввязываться в драки. Только прекратив беспорядочные потасовки, он приведет их жизнь к спокойствию и гармонии. Но пока его прошлое, которое смог немного принять в сознании, но не в подсознании, будет занимать в душе малую долю, он не избавится от жажды карать несправедливых ублюдков. А раньше… Раньше ведь Сяо, неразумному ребенку, было наплевать, кого пырнуть ножом или из какого кармана стащить кошелек. И убогий, и бедный, и богатый — все были на одно лицо; он и не думал о каких-то человеческих чувствах, проблемах и сбережениях. Его задачей, как сорванца и дитя улицы, было выжить всеми способами и силами. Но сейчас это перевернулось с ног на голову. Повлияли ли на смену мировоззрения новая жизнь, работа экономического и юридического характера отца, сам отец и его монотонные слова, или же просто окончилось взросление? Прекратившееся бормонтание в коридоре, захлопнувшаяся с ветром входная дверь неожиданно заставили парня кое о ком вспомнить. На секунду он отвлекся от смешанного привкуса во рту и прополаскал зубы в чужую кружку. Брови сомкнулись в очередной думе. Кто был тот незнакомец? У Сяо все повыпадало из головы, даже о внешности спасителя не успел спросить Чжун Ли. Посредственно ли выглядит чужак, или в нем есть то же особенное, что и в голосе? Ему захотелось отблагодарить неравнодушного человека, хотя бы пожать руку, и извиниться за причиненные неудобства. Когда его приволокли, сколько было времени? Точно наступил час ночи. Откуда незнакомец возник, а если не здешний, то добрался ли до дома, когда автобусы и трамваи давно спрятались на стоянках? — Аждаха, хватит рычать на стену! — вопросы, на которые вряд ли найдется когда-нибудь ответ, потухли, и Сяо встал с чашкой, решив уйти за неугомонным котом только из нужды чем-то себя занять, помимо изъедаться чувством стыда за проблемного себя.

***

— Лю Су, ты извел почти весь коньяк, который был у нас, — устало сказал старик, возникши напротив усатенького мужчины, и осторожно отодвинул рюмку. — Что у тебя опять стряслось? — Не могу уже! — мужчина выложил пачку сигарет на барную стойку вместе с кошельком, не разобрав в пьяну чем платить. — Эти бессовестные… Они попросили им снова помочь с организацией этих идиотских «открытых дверей». Я историк… — Да какой ты историк? — усмехнулся Фаньэр, заложив руки за немолодую горбатую спину. — Только трындеть красиво можешь. — Я историк! — обиженно воскликнул частый посетитель и подпер рукой голову. — В работе нужна не только правда, но и красивая подача. Когда сухо говоришь, это так скучно, до смертельной зевоты. А когда с выражением, с описанием и эмоциями рассказываешь о баталиях, что происходили лет сто назад, а если и пятьсот… — Так что там тебя попросили-то, Лю Су? — успел прервать начинающийся монолог хозяин бара, пока взял наличку из кошеля гостя и спрятал в кассу, подготовив сдачу с большеватой купюры. — Я историк! — повторяет мужчина подшофе, потирая усы с томными вздохами. — Я всего-навсего преподаю историю, но меня заставляют устраивать мероприятие для завлекания новых учеников каждый осенний семестр, как аниматора. Зачем — не понимаю! Что они хотят от меня? Очередного рассказа о том, как сын шлюхи и шотландца поднял финансовую часть какой-то страны после революции, доказывая, как важна в мире юриспруденция, экономика, как это одни из востребованных факультетов в нашем многокорпусном учреждении? Я всем могу поставить этот «мюзикл», но ведь меня на ковер пошлют за повторы одного и того же и за то, что я занял почти все расписание своим «представлением». Нет, надо что-то иное! Старик внимательно смотрел на Лю Су, который постепенно переходил с восклицаний горя и страданий на бубнеж под нос и покачивался на табурете, словно маятник часов. Немолодой и повидавший многих творцов, Фаньэр слабо скукожил морщины в легкую улыбку и спросил: — Почему бы тебе, как иногда у нас в заведении на вечерах, не пересказать что-то, но не из истории. Неужели в университете не было никаких захватывающих происшествий, не связанных с учебой? Да и что мешает просто пересказать историю колледжа: не подсовывает ложные ожидания новичкам, дает базовые представления, рисует образ студенческой жизни. — Уважаемый, любимый дедуля, ну что за вздор и скукотень! — выпрямился дядя-учитель, бурно жестикулируя по привычке. — День открытых дверей то же, что и праздник. Он не должен проплывать, как школьный день, должен быть красочным. Он не такой, как поэтичные вечера у Вас в баре… Вечера! Вы подали мне отличную идею, дедуля! Несите записную книжку заведения. — И что на этот раз снизошло на твой богатый ум? — далеко ходить не нужно; через секунды крупностраничная книга раскрылась перед Лю Су. — Только не говори мне, что ты… — …нашел бывшего участника отличным кандидатом! На выходных выступал тот самый ангелок, явно не из нашего района. Стоит его позвать, и он очарует голосом любого! — мужчина в счастливом экстазе поправлял очки на носу и вздрагивал усами, быстрыми движениями листая исписанные страницы. — И какой в этом смысл? — усмехнулся Фаньэр, протерев тряпочкой стол перед мужчиной при мимолетном отвлечении от разговора. — А то, — Лю Су ткнул пальцем в одну из строк, именуемая «Венти, гитара» с номером телефона, и вытащил мобильный из кармана, — что любые маленькие концерты на день дверей никогда не имеют в себе смысла, а только красивую картинку. В этот раз пусть другие болтают. — Лю Су, дорогой, может сделаешь это в трезвом состоянии?.. — Нет времени. Надо решить прямо сейчас! — и слегка отрезвевший гениальный историк мигом прикладывает телефон…