Антитезы

Сперва Кэйа всерьез полагал, что сможет оправдаться. В конце концов, прошли годы со злополучной ночи, и их отношения дошли до состояния условного равновесия, где Кэйа донимал его записками и личными визитами, опосредованно приносил важные сведения и ужасно плохо шутил, а Дилюк привычно, безо всякой злости, отбривал его, демонстрируя скорее добродушие, нежели неудовольствие его присутствием. В конце концов, Кэйа даже думал, что, возможно, постепенно все становится лучше, и однажды ему удастся вновь заслужить то доверие, что он единомоментно имел, когда они оба были подростками. Была в нем эта донельзя глупая черта - надеяться. Даже если Дилюк не верил Кэйе, Кэйа верил Дилюку, верил полностью и безвозвратно, пусть даже однажды из-за этого уже и оступился. Верить Дилюку было так же естественно, как и дышать, и он вверял себя ему в любой миг времени абсолютно безвозмездно, потому что не было ничего более понятного. Поэтому, когда Дилюк поймал его ночью в глуши леса, всего на пару минут разминувшись с фатуи во главе с одиннадцатым предвестником, Кэйа, право, лелеял надежду на то, что все объяснится. Он и начал говорить: про терки внутри фатуи, про то, что некоторые предвестники получают поддержку напрямую от Бездны и простейший способ их убрать это внутренние разборки, что Тарталья, конечно, предвестник, но... А потом он столкнулся со взглядом Дилюка, режущим наживую хуже всякого клинка, и осекся, ощущая, как нутро заполняет вязкое отчаяние. Дилюк смотрел на него с ненавистью, и, ох, Кэйа снова ощущал себя как в ту злополучную ночь. Не было никакой разницы, что он скажет, верно? Реальность клубилась пред ним, смазанная из-за отсутствия должного количества сна в последние недели, но то, кем видел его Дилюк, было столь же очевидно, сколь очевидно было то, что нет способа, как он смог бы это исправить. Прошли месяцы, прошли годы, изменилось многое - изменилось все? - но он снова был предателем. Жалким и отвратительным предателем, отдавшим все свое естество для того, чтобы уничтожить Мондштадт. Потому что в глазах Дилюка не изменилось ничего. И Дилюк говорил, и говорил, и говорил, но Кэйа регистрировал его слова с запозданием, с какой-то гиблой отстраненностью констатируя, что в этот раз нет смысла надеяться на то, что магистр - что временно исполняющая его роль - не узнает про Каэнриах, миссию и грядущий апокалипсис. Ох, отстраненно подумал Кэйа. Он всегда считал, что его жизнь разрушилась в прошлый раз, но на самом деле это произойдет только теперь. - Я вверил тебе надежду, - зло выговорил ему Дилюк, - надежду в то, что ты выбрал верную сторону, что ты на самом деле решил защитить этот город. Но теперь ты якшаешься с фатуи! С теми, что всегда желали Мондштату лишь смерти и заключили союз даже с Бездной! И Бездна клубилась внутри него, жадная до жатвы, жаждущая разорвать и его, и Дилюка, агрессивная и обозленная, издевающаяся над его измученным сознанием и подкидывающая бьющие по больным местам образы... Дилюк, нависающий над ним, лежащим на траве, душащий его голыми руками, пока он корчится и молит о помиловании... Дилюк, пронзающий его грудь клинком, и трава пачкается от крови, и ему так холодно, как не было никогда в жизни, и он просит у него прощения - просит, надеясь заслужить его хотя бы посмертно... Дилюк, бьющий ему рассветом прямо в лицо, со странным наслаждением наблюдающий, как он беспомощно дотрагивается до плавящегося лица, даже не пытаясь использовать крио, зная - не поможет- Думая об этом, прокручивая в голове, Кэйа ощущает себя бесконечно больным. Он беспомощен пред волей теней, беспомощен пред собственной судьбой, беспомощен пред безжалостной сущностью судии Дилюка. Он знал, что виновен все равно, и не имел права это отрицать. И в какой-то момент реальность окончательно смазывается. Бездна жаждет крови, но он не может им ее дать, кого угодно, но не Люка, о, архонты, только не Люка... Он не помнит, как все заканчивается, и когда Дилюк скрывается в тенях леса вновь, несомненно планируя незамедлительно рассказать обо всем Джинн и убедиться, что он будет незамедлительно заключен под стражу и предан суду. Вот, что он помнит: искаженное лицо, и - плевком в самое нутро: будь на то воля моя, я бы вернул тебя туда, где тебе самое место. В могилу. Он не помнит, как оказывается на вершине Утеса Звездолова, но он там оказывается, и впервые безмолвные звезды оказываются для него настолько холодны. Годы назад он ассоциировал это место с чем-то невероятно светлым - с их ночными вылазками, когда они улыбались, смеялись и показывали друг другу, где какое созвездие, по самому тому времени, когда он мог просто жить, и жизнь была хороша. Неужели жизнь когда-то была настолько простой, с горечью думает Кэйа, внезапно ощущая себя абсолютно изнеможенным. Он не помнит, когда вообще в последний раз ему было действительно хорошо. "Мне жаль, что он настолько тебе важен", - негромко признает Тень, точно не в силах подобрать действительно нужные слова, - "он жесток. Ты не заслуживаешь жестокости. Ты заслуживаешь любви". И эти слова, добрые, до неприличия добрые от кого-то такого, как Тень, сейчас звучали лишь злой насмешкой над ним, разбитым и бесконечно уставшим, бывшим на грани того, чтобы сдаться. В конце концов, Дилюк всегда имел больше значения, чем что бы то ни было еще, и он ненавидел его теперь, и все было кончено, и Мондштадт не нуждался в нем на самом деле, и все для него стало бы только лучше, исчезни принц Каэнриах, мертвой и проклятой нации, готовой восстать для того, чтобы пролить кровь. Стань разящим мечом нам, скандировала тысячами голосов Бездна, жаждущая вложить ему в ладони ледяной клинок и сокрушить каждого, кто когда-либо вставал на их пути. Но... Но он не мог. Даже если бы внезапно возжелал, даже если бы забыл обо всем, чем для него был Мондштадт. Он не был воином, он был обычным бесконечно уставшим человеком, окончательно потерявшим того, ради кого жил и боролся. У него больше не было ничего, так зачем бы... Зачем бы... - Кэйа? - до странного потерянно спросил оставшийся в полном одиночестве Тень, и его голос гулким эхом разбился об скалы.