капризы эха и теплота гортани

— Сколько? — Десять минут шестого. Луи выдыхает гулкое эхо из своих легких, заходится в кашле и садится обратно в машину. В салоне прохладно, лучше, чем на улице, но хуже, чем в родной постели, примерно никак до пронзительного звона где-то на периферии сознания, тихого и жалкого в своем звучании. Луи думает, что, пожалуй, лучше бы он всю жизнь только ненавидел, лучше бы однажды свалился под состав в софийском метро, и никогда не приезжал в эту их столицу, он теперь был четко уверен, что тут нечего ловить кроме затяжной ангины и ненужной влюбленности. Виктор садится в машину следом, ставит в подстаканники кофе и густо дышит в ладони, пытаясь согреть красные костяшки и как-то невесело улыбаясь. — Что сказали то? — Не ангина. Луи закрывает глаза, жмет долго на кнопку под креслом, и спинка медленно откидывается назад. В столице нечего ловить кроме затяжной ангины, которая вовсе ангиной и не является. — А что тогда? — Не знают. — Да говори уже, у тебя, между прочим, все симптомы туберкулеза. В воздухе застывает горечь. — Не туберкулез.

***

Луи лежит на узком диване в гостиной, думает, думает, думает, дышит и плачет. “ и ве-е-етви зашуме-е-ели, При-зы-вно шелестя…» Сколько раз он перечитывал «Волшебную Гору»? Сколько раз позволял себе слезы последних страниц? Наверное, количество не счесть, а казалось бы, живет ведь недолго… сколько? Семнадцать? Шестнадцать ли лет? Очень мало, ужасно и катастрофически мало для человека. А если бы он действительно болел туберкулезом? Поехал бы обратно в Софию, или остался бы в Авроре, находить себе новых бед на голову? Не хотелось бы оставлять Виктора, это Луи точно знал, а в Софии у него уже никого нет, ждет там его лишь захудалая квартирка под чердаком и памятные даты на страницах библиотечных стен, те, что закладывала Эдна Блант много лет назад. «1974-1999» Именно столько длилось… что? Луи не помнил. Наверное, война, ведь, подумайте только, уберите из всей нашей истории войну, и останутся даты без подписей, оранжевым, апельсиновым кирпичом под кривыми вывесками «городская библиотека». Луи помнил, и это было ужасно, он чувствовал, словно, скоро вернется в свои воспоминания. А за окнами медленно наступал апрель.

***

— Ты придурок, Луи, я пошутил про туберкулез. Виктор и пара девушек с компании сидят на красных плотных диванах, обдуваемые сквозняком, пьяные, играющие в карты и абсолютно счастливые. Луи не знает где он потерял свою жизнь. Не помнит. Не помнит. Не помнит. Он не хочет помнить, ему гадко, ему никак, он не хочет, не хочет, не хочет. У Виктора масло вместо волос, гладкий и мелодичный голос, мятая рубашка ловит на свое бархатное полотно лучи синих ламп, он похож на своего брата. Луи не хочет помнить его. Виктор лучше, Виктор мягкий и красивый, его жемчужная улыбка и розоватая полоса губ великолепны, как же он хорош, как он прекрасен. — Почему не пьешь? — Выпей. — Будет легче, Луи, ну же. — Как тебя зовут? Еще лучше — девушка на красном плотном кресле, косяк травы и текила, «The Cranberries» из колонок, крашеные зеленые волосы. Если окажется, что они темнее светлого русого, она, несомненно, уйдет. На этой вечеринке не место воспоминаниям, темным волосам и холодным ладоням в ранках от сигарет. На этой вечеринке не место Рудольфу Норфолку. — Проводишь до дома? — Вызови такси. — Чья это квартира? — Где Виктор? — Придурок, я пошутил про туберкулез. Луи загадочно улыбается, над головой мелькают лампочки, под ногами хрустят стаканчики и чипсы, он целует девушку с зелеными волосами, другую, с серыми глазами и плоским как у японки лицом, становится странно, целует парня с разбитой бровью и твердой шеей, еще одного, уже не столь привлекательного, но счастливого до одури, что кажется, такого только целовать. Он смеется, пьет, курит, пьет, пьет, пьет… В какой-то момент он падает на сырой от пролитых напитков пол в коридоре, прячется за двумя шкафами и рыдает. На этой вечеринке для него крайне шумно. — Придурок, я пошутил про туберкулез. Виктор приходит через несколько минут, садится рядом и молча сгребает в объятия, убирает с лица паутину рыжих кудрей, вытирает от слез щеки и понимающе гладит по спине. — Я понял. — Ты перечитал «Волшебную Гору»? — Да, ты ведь знаешь, что да. я перечитал за месяц «Повелителя мух» и «Белые ночи», а потом так устал, Вик, понимаешь КАК я устал? И Виктор понимает. В его карих глазах тепло, поля люцийских провинций, кроны тополей у академии, под которыми год назад они все сбегали с подъездной аллеи. Они все, это, несомненно, Луи, Виктор, и, Рудольф. Ему не место на этой вечеринке. Но в глазах его брата живет похожая глубина.

***

Луи кашляет, в аудитории пахнет спиртом, бумагой и пылью. На пол летят искры крови и лепестки шиповника, в горле у него застывает особо большой бутон, и Луи секундно задыхается, прежде чем желудок выворачивает на пол все свое содержимое вместе с цветами-кровью-ненужной-влюбленностью и затяжной ангиной. Под гул студентов в единственный туалет на этаже его рывком уводит Рудольф Норфолк. Если подумать, вся жизнь — короткий смешок в темноте, что ты слышишь из пустой квартиры. Вся судьба — несмешной анекдот, скучная лекция, тупой одноклассник из седьмого класса, которого нашли мертвым в постели. Весь он — тоска, безликая и короткая. Лучше бы он упал однажды под состав в софийском метро, и никогда не знал столицы. Рудольф выгоняет курящих у окон студентов, ошалело проверяет кабинки и наконец отпускает чужое предплечье. — Что за хуйня? — Я перечитал «Волшебную Гору». Рудольф не понимает. Придурок. Смотрит своими холодными глазами, как у Виктора, но немного прекраснее, сводит брови и застывает так на несколько секунд. А Луи улыбается. — Объясни мне. — Пожалуйста. — Объясни мне почему ты такой, почему мне кажется, словно я скоро покину тебя. — Объясни мне, Луи. — Объясни мне, Рудольф. — Я хочу любить тебя. — Я не хочу спать с тобой. — Я ненавижу спать с кем-то. Рудольфу не место на этой вечеринке. Луи бьет его по тонкой коже щеки, и выбегает из туалета под собственный пронзительный смех. Вместе с затяжной ангиной в нем медленно умирает ненужная влюбленность и апрель. Сам он умирает вместе с ними.