Слезы и крылья

Икару нравятся слезы. Прозрачные, соленые, влажно блестящие в уголках краснеющих глаз и оставляющие мокрые дорожки на щеках. Нравятся едва сдерживаемые всхлипы, дрожащие плечи, краснеющие лица, шеи и кончики ушей, даже к текущим из носа соплям он испытывает какую-то нездоровую нежность. Многие посчитали бы это странным, другие бы и вовсе посоветовали проверить голову у Галена, а еще лучше — не оправдывать кличку своего отдела, зайти к сидящим через стенку «пенькам» (ОКМиПЦиПИНИ, Отдел контроля, мониторинга и профилактики целевого и побочного использования наручных идентификатов), и осмотреть браслет. Но Икар не наивный идиот, как бы его за глаза ни называли, и свои маленькие слабости предпочитает держать при себе. Тем более что возможность их удовлетворить выпадает так редко. Жители Полиса не плачут, по крайней мере — не по-настоящему. Дети плачут, подростки плачут, но их слезы ничем не отзываются у Икара внутри, в них чего-то не хватает, а после четырнадцати на руку надевается браслет, и даже они высыхают навсегда. Ну, то есть, слезы, конечно, сохраняются как физическая реакция, текут при рвотном рефлексе, при сильном кашле, при попадании в глаза посторонних объектов — но как эмоциональная реакция сходят на нет. Икар не знает, заметил ли кто-то кроме него эту перемену, ведь в последней рекламе, где снималась Лия, ей по-прежнему закапывают в глаза специальный раствор, чтобы при очередном «расставании с парнем» они красиво блестели. Остается привлекательная картинка, но уходит значение — как в духе Полиса. Иногда Икар не знает, любит он этот город или ненавидит. Хотя стоит ли винить в этом только Полис? Икар смотрел старые фильмы, которые так любит Лия: безупречные костюмы, белоснежные улыбки — и все те же фальшивые слезы, сияющие бриллиантами в глазах главных героев без капли искренности. Люди не меняются. Когда он приходит к изгоям, он надеется, что у них как-то иначе. Но нет. Вместо фальши браслетов — фальшь своя, человеческая, природная смотрит на него из-за тонких стекол очков старика, что мягким голосом поет ему о мальчике, упавшем в море. Он лжет. Может даже не ему, но ложь опутывает это место как старые тенета — дальние углы приютского чердака. Икар никогда не видел море. Еще давно в старой энциклопедии он как-то нашел состав морской воды: хлорид магния, хлорид натрия, сульфаты… И ему интересно — море на вкус такое же, как слезы? Он хочет попробовать. Но здесь он не найдет то, что ищет. Какая разница, скрыта ли правда браслетами, или же искусной паутиной слов? Изгои тоже не плачут, у них свои заботы: надо жить и выживать. Икар делает первый эскиз крыльев, вспоминая незнакомку в обносках с обветренным лицом и светлыми глазами, и думает — когда же у него появилась столь нелепая зацикленность?.. На самом деле он прекрасно помнит этот момент вплоть до секунды.

***

Это произошло за один день до объявления лауреатов Гранта. За окном выл сильный ветер, и в его комнате под самым чердаком было слышно, как тяжело гудят листы металла на крыше. Если бы что-то рухнуло из-за непогоды, церемонию могли перенести. Икар вспоминает, как смутная тревога не давала ему заснуть. Хотя, если перестать лукавить, дело было не только в этом. После отбоя прошло три часа, а Брут все не объявлялся. Не то чтобы Икара сильно волновали его отлучки, но за последние полгода он уже слишком привык засыпать под тихое бормотание соседа, и его отсутствие лишь еще больше дергало и так до предела натянутые нервы. Поворочавшись в кровати еще минут пятнадцать под заунывный скрежет крыши, он не выдержал, нашарил на полу тапки и отправился искать своего дражайшего приятеля, намереваясь затащить того в постель хоть за шкирку. Спать хотелось зверски. Он успел обшарить два этажа, надышаться пылью в кладовке и прошмыгнуть мимо воспитательницы, пока наконец не нашел Брута в дальнем туалете возле душевых. Туда обычно никто не ходил — и от классов далеко, и до комнат неблизко. Старшие вроде как когда-то курили здесь между занятиями, но после того, как поставили пожарную сигнализацию, место совсем опустело. Икар бы и не пошел туда, если бы не одно «но» — звук. Всхлипы на грани слышимости резко затормозили его на пути обратно к лестнице, заставляя еще больше притихнуть. Он крался по коридору, как гигантский паук-мутант Голиаф, преследующий свою добычу, мягко ступая по холодном полу стертыми подошвами. Всхлипы становились все громче. Свет был приглушен, и через приоткрытую дверь он видел лишь тонкую пижамную рубашку, обтягивающую худые лопатки, и низко склоненный темный вихрастый затылок. Подойдя ближе, он заметил, что человек дрожал как от холода, что неудивительно, учитывая, что ткань на его спине насквозь промокла. И лишь подойдя еще ближе понял — это был Брут, и он не замерз, он плакал. Его руки сжимали край раковины так сильно, что, казалось, пальцы скоро станут одного цвета с белым фаянсом. Похоже, он отчаянно пытался сдержать новый приступ слез. Но через секунду сорвался. Икар был заворожен. Он, конечно, и раньше видел подобные сцены: плакали младшие, когда разбивали колени, плакали девчонки по каким-то своим девчачьим причинам, он и сам когда-то плакал, только уже не помнил, когда. Но Брут — это было другое, он был лучше их всех, он понимал… Икар никогда больше не видел его таким открытым, уязвимым и настоящим, как в то мгновенье, когда Брут внезапно повернул к нему голову. Внизу живота сладко потянуло, в груди что-то сжалось. Он так и не понял, как Брут заметил его — то ли он шагнул слишком громко, то ли тот поймал краем глаза в зеркале его тень. Так или иначе, теперь, замерев друг напротив друга, они ждали, кто же сдвинется первым. Лицо у Брута было мокрым и красным, капилляры в глазах полопались, белки в свете лампы и вовсе казались бурыми, он тяжело дышал и хлюпал носом. Вдруг ледяная вода с волос затекла ему прямо за шиворот, он зябко поежился, потер шею… И время снова двинулось. Резко развернувшись обратно к зеркалу, Брут выкрутил кран с холодной водой на полную и начал остервенело тереть лицо, до тех пор, пока у него не онемели пальцы от холода. Икар ждал, пока тот приведет себя в порядок, молча. Наконец Брут закрыл воду и спросил: — Что ты здесь забыл? Поздно уже. — Надо отдать ему должное: голос у него уже почти не дрожал, но опухший нос и легкая гнусавость все равно выдавали недавнюю истерику. — То же хотел спросить у тебя. Чего тебе в голову стукнуло мыться посреди ночи в этом холодильнике? Мало того, что заболеешь, с мокрой головой таскаться, так еще если поймают — всей комнате влетит. Не в твоем стиле, забыл про прошлый раз? — Икар решил побыстрее замять ситуацию и переваривать свои ощущения позже. А Брут всегда быстро включался в его правила игры. — Забудешь тут, — буркнул он. — И вот не тебе мне тут читать нотации про прошлый раз, больше никаких ночных измерений прозрачности купола, и так еле сумел умаслить Клото, чтобы месячную отработку не ставила. — Зато какой отличный вышел график полей на основе этих измерений! — Икар мечтательно прикрыл глаза. — Это да, Деймос чуть не съел все свои расчеты от зависти, — Брут желчно ухмыльнулся правой стороной лица. Икар прыснул: физиономию Деймоса и правда надо было видеть. — Ладно пойдем, — Брут протянул руку. — А то и правда наткнемся снова на старую каргу, и там уже никакие жалобные взгляды и уговоры не помогут. Икар сжал холодную ладонь и поспешил обратно в комнату: добыча была поймана — пора возвращаться. Уже засыпая под тихое сопение с соседний койки, он вдруг представил Брута: его зареванное, жалкое и такое притягательное лицо, испуганные серые глаза. Он почему-то знал, что этот случай изменит многое. И изменилось все. Когда Брут вздрогнул от неожиданности при звуке своего имени в списках лауреатов Гранта, Икар совсем не удивился — за это время он выучил его проект как свой и готов был его цитировать даже во сне. Брут обязан был пройти. На собственное имя, возглавившее список, он даже не повернул головы.

***

Почему Брут тогда плакал, он понял гораздо позже. Вспомнил дрожащие руки за завтраком, резкий скачок роста и начинающийся ломаться голос, проект, сданный в последний момент из-за бесконечных доработок, ночные кошмары и влажную спину, которую он гладил, пытаясь успокоить задыхающегося от страха друга. Брут был старше на полгода. Сейчас это не значит ничего, но тогда было всем. Ему должны были надеть браслет через две недели после церемонии Гранта — серебро, и у него был последний шанс изменить статус. Все это вместе с шалящими гормонами и дало такой эффект. И закончилось, Бруту дали заслуженное золото, с него быстро сошли подростковые нескладность и нервозность, он стал красивым мужчиной. Но иногда, глядя на плечи, ладно обтянутые белым пиджаком, Икар до боли скучал по тому мальчишке, отчаянно рыдающему в темном туалете в одиночестве. Он протащил его к себе в замы, хоть знал, что такого инженера с руками оторвали бы «безопасники», у которых в последнее время и так был недобор кадров в связи с волной сокращений. Но пара слов там, пара намеков здесь — и вот Брут занял место в соседнем кабинете, и разбирал вместе с ним скопившуюся за этот месяц отчетность. Все так, как и должно быть. Позже появилась Лия: высокая, темноволосая, светлоглазая и… красивая. От нее вкусно пахло, и она мягко целовала Икара в щеку при прощании. Брут прятал от него глаза и делал вид, что не замечает очевидного сходства, а на Лию смотрел, как кролик на удава, и неловко чесал затылок при встрече. Выглядело это настолько беспомощно, что становилось смешно. Что-то внутри Икара удовлетворенно урчало. Лия быстро сменила свой статус: из просто подруги в невесту. Идеальная девушка, идеальный лучший друг — пример для всех. Когда они оба обнимали Икара для общего фото в газету, они были похожи на разлученных в детстве близнецов. Никто не заметил извращенность этой симметрии. Икар ослепительно улыбался в объектив. А потом была еще одна. Дикарка, которую он поймал за секунду до падения, и которая показалось ему правильной. И тоже темные волосы, светлые глаза… о, это уже становилось абсурдным. Только лицо было совсем непохожим, и он почему-то никак не мог вспомнить его целиком. Она была наваждением, такая легкая, что, казалось, следующим порывом ветра ее унесет далеко-далеко за горизонт — может даже к морю. Он держал ее за руку, но не помнил тепла или холода от ее ладони. И это тоже было правильно: разве видение можно потрогать?

***

На самом деле Икар не понимает, к чему Брут продолжает разыгрывать это представление с Лией. Он прекрасно видит, как у того дергается кадык, а розовый язык влажно скользит по губам, когда глава отдела безопасности — Парис — заходит к ним на чай утрясти небольшие злободневные вопросы по поводу деталей энергоснабжения крыльев от Купола. Икар считает, что Парис идиот. А еще больший идиот — зам Париса, который все никак не может объяснить дорогому начальству, что по поводу однородности силового поля при энергоснабжении надо не к ним, а на этаж ниже, к испытателям, где ему все доходчиво объяснят прямо на экспериментальной модели. Он уже хочет высказать вслух все, что думает, когда Брут наконец отвисает, растягивает губы в своей лучшей улыбке, аккуратно берет Париса за локоть и быстро уводит из кабинета, что-то негромко воркуя про надежность и универсальность их системы. Брут всегда млел от мужчин крупнее, и, похоже, тупее себя. Икар не осуждает, нет, он представляет как Парис раскладывает Брута на его же рабочем столе и долго размеренно трахает, пока тот жалобно заламывает брови и кусает изнутри щеки до крови, пытаясь не орать. И никогда не плачет. Становится легче, Икар вздыхает, массирует виски и думает, что их золотой треугольник становится нелепее с каждым днем. И он с нетерпением ждет, когда эта инсталляция наконец рухнет. Но рутина успокаивает и баюкает его на своих волнах. Крылья разлетаются как горячие пирожки, Лия только успевает рекламировать модель за моделью. Это несомненный успех, но Икар смотрит в сухие светлые глаза и понимает, что это только начало. Он снова у изгоев, рыжие блики от костра мерцают на дне прозрачных глаз его наваждения, танцуют в темных волосах… Он не знает, почему он здесь. Свобода, полет… зачем? Все пропитано лживыми обещаниями, начиная со слоганов о крыльях на билбордах, и заканчивая мудрецом, что ищет человека в толпе, выколов себе глаза. Глупо. Икар тоже хотел бы выколоть, но понимает тщетность подобного жеста: все равно ведь на его сетчатке словно бы навеки отпечатался образ мальчика с серыми заплаканными глазами, и он еще кое-что ему должен. Ограничения сняты, он летит. И все наконец рушится. Икар входит в Полис, как в новый мир. На асфальте стекло, фонарь подмигивает ему бело-голубым, за Куполом встает солнце. Все когда-нибудь меняется. На телешоу Брут гневно щурится (он никогда раньше не злился), белесый тональник на его щеках прячет изъяны кожи, но Икар видит один — и этого достаточно, чтобы в мозгу что-то щелкнуло. Всего лишь воспаленные, красные уголки глаз под новенькими очками, и щебет Деметры отходит на второй план: наконец Икар знает, что ищет. Дальше все происходит словно в быстрой перемотке, пока он снова не оказывается у приоткрытой двери. За окном ночь, ветер холодит непривычно пустое запястье, но он уже не ребенок. Из-за двери доносятся всхлипы. Икар больше не крадется, а Брут больше не сдерживается. Он рыдает в голос, его золотой браслет валяется на полу, плечи трясутся, слезы капают с подбородка, оставляя мокрые следы на документах, но ему все равно, он как будто выплескивает все эмоции, скопившиеся за годы, на эти несчастные бумаги… Переживает предательство — свое или чужое. Плевать. Икар стоит в дверном проеме и ждет, когда к нему повернется самый красивый человек, которого он когда-либо видел. С воспаленными серыми глазами и мокрым лицом. Мальчик, плачущий в туалете перед зеркалом. Брут. Икар так его любит — любит его слезы, любит искренность, уродующую сейчас его лицо. Он хочет видеть все до конца. Брут всегда понимает его с полуслова. И поворачивает голову. Все-таки, чтобы вонзить кинжал в грудь, надо смотреть в глаза.