candy coated suicide

— —

юность в карманах первая метель в этом году началась рано утром — мокрый снег с дождем застилал глаза и источал безжалостные намерения. вечером покойная тишина выливалась из переулков и шумно кричала где-то внутри грязно-неоновых пятен забегаловок, крыши которых славно присыпало снегом, как присыпают сахарной пудрой кондитерское изделие — этот город если бы и был десертом, то напичканным странными людьми и гвоздями. здесь все были похожи, но будто в одном экземпляре — друг другом вычитанные, но всё равно чужие. бомгю не сразу замечает пристальный интерес к своей персоне — до тех пор, пока на запыленном коврике у дверей небольшой квартиры не находит конверт символично белого цвета. первое, что приходит на ум: там стопроцентно чьи-то коряво вырезанные органы, вроде человеческого языка или огрубевших пальчиков, чтобы наверняка проехаться по впечатлениям. как будто на несколько минут стал главным героем дешёвого слэшера и возглавил позицию в виш-листе убийцы. он бы завизжал от восторга, — после стольких лет жизни такие вещи почему-то удивляли в последнюю очередь, — потому что это так похоже на сюжет того комикса, который он читал на днях. и это так похоже на этот город — красивая картинка, с которой слетают некрасивые крошки из подонков, сумасшедших и до сих пор непривычных ему личностей, что было присуще любому процветающему городу, население которого превышало хотя бы сто тысяч незнакомцев. вероятно, один из сотни тысяч по божественной задумке должен нести миссию отчаянного придурка, который носит эти письма под чью-то дверь. самым потрясающим было то, что в сеуле можно было встретить ещё более пугающие вещи, чем просто рукописный текст со знакомым адресом. на несколько секунд расцветает улыбка, искажающая задумчивое лицо с мелким шрамом на левой скуле. ошиблись, думает. бомгю не сразу понимает, что кто-то из разряда самоубийц держит его под шлейфом своего острого, внимательного прицела, пока сам гю держит в руках лишь фаст-фудовскую курицу (такую же острую — между прочим), и случайно оставляет несколько пятен на белоснежном покрытии очередного конверта. а этот дружочек, как оказалось, настырный парень. не сдаётся. из того, что бомгю уже имеет к своим двадцати двум годам: он ненавидит спорт, если это не бегство от проблем, не строит планы на будущее и имеет в стартовом наборе какого-то больного, который не знает про существование интернета, но знает адрес парня — просто великолепное открытие. чхве моментально записывает его в категорию обдолбанных шутников, но ходит по улицам оборачиваясь на каждый темный угол. от торчков, кстати, парень держится подальше — хватило с верхом того опыта в бешеные шестнадцать, ещё тусуясь в родном городе, когда он был близок к тому, чтобы пожать руку всевидящему и поинтересоваться, какого чёрта здесь происходит и почему он предложил такую херовую демо-версию жизни? чисто подростковый интерес к весёлым таблеткам он ещё как-то быстро пережил, но правила так и не высеклись на воспаленном сердце: гю продолжает тестировать эту игру с рейтингом в три с натяжкой звезды, которую подкинул ему тот самый всевышний, ну, или все же родители. они толком и не догадывались, как на самом деле жил их все-в-порядке сын, потому что дарить им тяжесть в сердце и осознание, что имя чхве бомгю граничит где-то на уровне между «убейте меня» и разочарованием — дело непозволительное. он только благодаря этому кое-как застрял в универе, с таким же успехом оттуда не вылетел, умудряясь уделять учёбе чуть больше, чем несколько секунд. теперь у его любимой кружки с изображением джейка лонга (один из атрибутов родного дома, который ему удалось утащить с собой) будет новая подставка, выстраданная несколькими годами обучения. в больших городах легко потеряться, говорила ему мама как-то перед отъездом, но речь шла далеко не про навигаторы и улицы. парень отчасти понимал смысл этих слов, но на свое существование жаловаться было немного несправедливо: его потасканная жизнью квартирка на сеульских задворках служила крышей над головой и этого уже было достаточно, чтобы обосноваться. помогали родители и работа, которую нельзя было назвать «криминалом», но за такую заработную плату, что он получал за свой рабочий день, можно было бы с лёгкостью начать убивать. чхве бомгю — это всё, как у людей: немного смысла, немного азарта и сверху чуть-чуть желания отчислиться, а ещё не вставать на работу в шесть тридцать утра. ему кажется, что он совсем не вписывается в этот город — он не впечатляет и не выделяется из массы, чтобы проще жилось. работал гю консультантом в магазине, совмещённым с издательством на втором этаже, — практически завидное место, но добираться надо через десятый круг ада, потому что за опоздание прилетит штраф в двадцать тысяч вон и бесконтрольный поток пассивной агрессии на оставшийся день. в святое пространство редакторов его и на вытянутую руку не подпускают, поэтому его верная подруга — полка с комиксами, около которой он возится, когда нет посетителей. пока некоторым удавалось жить на полную катушку, гю мог назвать себя просто существующим, протаптывая путь вместе с нескончаемыми завалами, бессонными ночами и остывшим кофе, смешанным с энергетиком или дешёвым алкоголем. в крыльях он не нуждался, но вылететь отсюда мог вполне, хотя поклялся как-то — его из сеула только вперёд ногами вывезут, потому что исключительно в мёртвой кондиции чхве собирается вернуться в родной город с концами. а родителей своим оторванным поведением все-таки расстраивать нельзя, иначе первое: придётся признать свою неправоту, второе: он для них всё тот же «умница-бомгю», который однажды упал с качели и расшиб себе левую щеку, но ребятам со двора сказал, что подрался до самой крови. у бомгю не было причин, чтобы подозревать кого-то напрямую, очевидных угроз в свою сторону он тоже не получал, но ради успокоения — ему пришлось несколько раз облапывать квартиру на наличие жучков или камер, потому что «а мало ли?». ему это порядком надоело: чхве не впечатлял настолько, что это выделяло среди остальных. сомнения всегда лопаются, как болезненные волдыри, где-то под мозговой корочкой, но так просто сдуваться бомгю не собирался — об него хоть ломом бей, не выбьешь. часть писем с мрачным восторгом была сожжена и похоронена в старой банке из-под консервированного тунца. как завещалось, вместо пожаров начнут жечь книги — бомгю противостоял этому по-своему. на всё странное нужно отвечать этим же. письма прекратились примерно на пятом месяце после их появления.

— —

тринадцать на двоих сегодняшнее утро начиналось так же, как и сотня предыдущих — тяжёлые тучи покрывали печальное небо, не позволяя солнцу коснуться тёплыми лучами даже высоких крон деревьев. срывались капли холодного дождя вперемешку с дыханием удушающих ветров. земля в ответ поглощает кристально чистые капли, пачкает их, обращая в грязь. от ледяного ветра болит в носу и покалывает в ладонях, а тело пытается отыскать тепло в быстро намокающей одежде, но безуспешно. он не замечает этого: среди пустоты или в толпе чужих глаз парень пытается найти источник своего беспокойства — кто-то за ним наблюдает, не из воздуха и святого духа же состоит. жжение в затылке усиливается, а тяжелый камень, что был словно привязан к тонкой шее, тянул вниз к сырой земле. бомгю оборачивается на триста шестьдесят, не находя ничего теоретически подозрительного. на другой стороне улицы краем глаза виднеется движение — зрение часто подводит, в рассветных сумерках расплываются пролетающие мимо автомобили, а лицо темного силуэта, который стоял в точности напротив, было сложно рассмотреть в деталях, мешал капюшон. человек, который по всей видимости рассматривал бомгю в ответ, задумчиво курил, выдыхая дым в промерзлый воздух. они стоят неподвижно несколько секунд, пока гю борется с навязчивой мыслью, что ему это померещилось, но фигура напротив машет ладонью, как в замедленной съемке. совсем плавно и жутко. боль в груди усиливается, страх прокатывается мурашками по коже — если бы не одежда, грузные тёмные ботинки с болтающимися шнурками, промокшая куртка и наушники, то его пришлось бы по кускам собирать, как раздавленную лягушку. бомгю соскребает себя с асфальта и заходит в здание, чтобы скрыться от назойливого взгляда, который протыкал его тело невидимым свинцом. непривычно навязчиво. закрытая дверь, отделяющая бомгю от внешнего мира, придавала спокойствия. через какое-то время звон колокольчика свидетельствует, что он в помещении не один. чхве ёнджун. — ты всех так шугаешься? — насмешливый тон вгрызается куда-то в затылок. — небось, ещё спишь со светом и не выходишь позже шести. если бы самомнение ёнджуна исчислялось в деньгах, то в стране началась бы инфляция. он — главный редактор в отделе, который по совместительству возомнил из себя бога среди людей. и что было вторым страшным открытием — ему это подходило настолько, словно он тринадцатый на тайной вечере. бомгю предаёт заповеди. у него едва ли хватает сил верить в завтрашний день. — очень смешно. ты себя видел? твоим присутствием можно наказывать провинившихся детей, — язвит в ответ. — для них это будет большой роскошью. в помещении привычно холодно, омерзительный на вкус кофе остывает, без остатка растворяя пару ложек сахара, из небольших окошек не видно, как грызёт серое небо розовый рассвет — к холодам, скорее всего. сахарная вата исчезает из виду, напоследок ударив своим презрительным взглядом. чхве ёнджун понял не сразу, когда загнал себя в ловушку: след, похожий на прозрачно-белый шрам, горел так, будто на нём испытывали технику выжигания по дереву. к своим двадцати четырём годам у него было всего несколько проблем — отсутствие всякого энтузиазма для этого города, свидетельство о смерти, зачеркнуто, о наличии родственной души — это полбеды, — души в лице назойливого и выбивающего суставы от раздражения чхве бомгю, которого злым ветром надуло из тэгу прямиком в их пригретое солнцем общество. в тот же вечер, когда черты этого парня призраками резвились на дне уставших глаз, ёнджун ощутил пронзительную боль — это случилось чуть меньше, чем год назад, когда его впервые так распяли любовью. бомгю его вообще не впечатлил — парень в чёрных джинсах с прорезями на коленях и худи с дурацким принтом. кажется, там какой-то мультсериал из двухтысячных. он на вид тогда был представителем анимешного гетто, а на деле — черт знает, у него на лбу к дополнительной инструкции было написано жирным шрифтом «помогите». один прокол в ухе, серебристые цепи — на шее и на заднем кармане, которые уже тысячу лет не найти в интернет-магазинах, крошечный шрам на щеке и недогоревшие угольки вместо глаз. бомгю сомнительный. притягивающий. он почему-то никогда не опаздывает, на него не жалуются покупатели и в его дурацких, как и эта сегодняшняя футболка с брокколи, которая нападает на город и кричит на японском: «это конец света», была зарыта доля обаяния — кто он вообще такой? и, может быть, в числе проблем старшего чхве оказался такой вариант, как техническая нехватка конвертов. белоснежных, как январская буря. чхве ёнджун и сам похож на неё — снежный, непредвиденный и колючий. в предпоследний раз, когда ён разрешил себе поддаться проклятой дважды судьбе, спустившись с рабочего места вниз на первый этаж, где скучающим образом обосновался младший, бомгю почти что поперхнулся ледяным чаем, который заварил как раз для того, чтобы согреться. чхве ёнджун не знал точно, зачем написал и почему именно так — у него всё складывалось в одно большое «но» и находилось под вопросом. он скинул это на эгоистичную попытку то ли избавить себя от незрелой мысли, мол, «попробуй разжевать свои проблемы, слабак», то ли боль, какую он старательно закидывал обезболом, заставляла сделать выбор между принципами и помутневшим от неё же рассудком. то, что метка выросла благодаря бомгю, он понял сразу. она должна была проявиться в тот момент, когда они впервые встретились, — число тринадцать, как чертова дюжина, которой они оба принадлежали. бомгю родился в замерзшем марте, ёнджун — в бархатном сентябре; но было ощущение, что всё с точностью наоборот. кому-то даже не суждено обрести своё предназначение, а кто-то отчаянно пытается ему сопротивляться. они на первый взгляд и на друзей не смахивали, чего уж говорить о родственных душах — ёнджун прошёл четыре стадии отрицания и ещё девять сверху придумал, чтобы не заниматься этой ерундой. справляться с этим получалось с каждым разом всё безнадёжнее. между ними всё просто: летальный исход или смертельная схватка. что для ёнджуна было проблемой, причем совершенно реальной, для бомгю стало стихийным бедствием — его атаковало со всех сторон. старшего по-ублюдски как-то пригвоздило к полу от чувства вины перед ним. чхве бомгю для него — ожог на выцветшей коже, что убивает его с такой же эффективностью, как если бы взяли за горло и вспороли живот, только гораздо медленнее. неприятно. от этого становится так беспомощно, что хочется взорваться, — умирать от любви, кажется, всегда было чем-то романтичным. умирать от того, что этот самый бомгю каким-то образом начал царапаться со внутренней стороны грудной клетки — как-то странно. с тех пор, как его нога ступила в радиус пребывания ёнджуна, для него перестали существовать другие. и до тех пор, пока чхве бомгю, который тыняется между рядов и читает подростковое чтиво с картинками про зомби, не пробурит в себе нечто очаровательно-неопознанное, вроде симпатии, то и сам ёнджун может прекратить существовать — он просто задохнётся от боли, как бывает примерно тогда, когда человек остаётся в горящем доме, а пожар кусается и не даёт выдохнуть. мальчишка с острой улыбкой (из того, что на его губах остались остатки соуса после лапши) может обратить гордого и независимого ёнджуна в горстку пепла. он же, что сопоставимо с понятием «месть», должен мириться с их вечными стычками (отчасти потому, что ёнджуну нравилось раздражать младшего — это у него получалось, как минимум, лучше всего, а максимум — единственное, что он вообще мог вызывать у гю), с колкостями и откровенной неприязнью, пока выдуманный образ незнакомца отправлял ему что-то особенное в этих записках. он даже почти признал, что бомгю ему симпатичен — он ловко уклоняется от словестных перепалок и вбрасывает свою потенциально смертельную бомбу сарказма в сторону ёнджуна. так это проблема или вайб? потому что бомгю, который без упрёка мог брать любые смены, только бы заплатили за них, был немного упорным — ему хотелось перейти из захламленной стойки с несколькими денежными купюрами в сторонке и одиноко стоящей настольной лампой на этаж выше — должность редактора в издательстве звучит немного престижнее и ценится лучше, чем консультант в богом забытом магазине. потому что бомгю умел заразительно улыбаться — что, кстати говоря, саднило где-то в области сердца (и вообще, с каких пор ён начал признавать, что оно вообще у него есть?), а на чьи-то попытки подкатить к младшему, что и вызывало чаще всего у того улыбку, ёнджун с мёртвым спокойствием и давно отточенным безразличием спускался вниз и напоминал, что если гю не отобьёт за неделю хотя бы пятьдесят процентов от стабильной выручки, то ёнджун будет первым претендентом на то, чтобы вышвырнуть его наглый зад за дверь. потому что в текстах, которые бомгю, скорее всего, читал не один раз, ёнджун мог быть непозволительно настоящим — говорить глупости, показывать свои тексты, где он пытался написать что-то толковое, быть шелково-покладистым, что совсем не вязалось с тем ёнджуном, какого он знал изначально. это было странно даже для сеула. всё закончилось так же быстро, как и началось. это была провальная попытка, как для человека, который не умеет признавать свое поражение — он заведомо проигрывал, когда дело касалось бомгю. когда-то он написал ему, что правда лежит перед ним, как завтрак на тарелке, стоит только присмотреться: как зефир, в который нарочно добавили едкого розового красителя, как холодный рассвет, как йогурт, разлитый посреди вязкой лужи нефти или же, как почти тайно обобщил сам младший: как сахарная вата. у бомгю могла бы возникнуть тысяча поводов для беспокойства — у ёнджуна вата вместо толковых мыслей. и да, к череде всего было ещё одно дополнение: он совершенно не знал, что делать, чтобы не облажаться. точнее, он не умел быть с бомгю таким, чтобы тот по щелчку расплылся в эйфории и ещё ближайшие десять часов грезил только об их встрече. его никто не учил любить так — по-человечески. но взаимная ненависть была ласковее, чем безразличие. уже через полгода ёнджун впервые почувствовал их странную привязанность — на часть от доли признал, что судьба может не ошибается. через семь с половиной месяцев впервые пожелал ему доброго утра, на что получил в спину: «ты что, головой бахнулся?» раны разрастались сильнее, от чужих прикосновений кости выламывало, будто ёнджуна бросили под колеса грузовика, который несется на него со штрафной скоростью и достигает своей цели. была только последняя идея, она же и самая отвратительная — вскрыть всю правду. или она вскроет его самостоятельно.

— —

предчувствие катастрофы — и что мне теперь с этим делать? — молодой человек, с накинутым на плечи черным пальто, что таким же темным пятном сливалось с ноябрьским мраком, достает из пачки вторую ментоловую сигарету, негромко отвечая своему случайному собеседнику — уличному коту, приходящему на балкон ёнджуновой квартиры пару раз в неделю. серый кот под его ладонью ластится, будто бы слушает. в конце концов, когда есть кто-то, кто может побыть рядом, становится легче, а цена их разговору — горсть кошачьего корма и ласковые касания за ушком. животные всегда понимают лучше людей. чхве ёнджун делает две затяжки; сухой дым пачкает собой лёгкие, горечью крутится на языке, смешиваясь с густой слюной. у него сегодня законный выходной, пока бомгю, скорее всего, торчит в книжном или пытается разобрать свои учебные хвосты. — и почему именно он? вздыхает. некогда спокойное тело превратилось в храм боли и уставшей ласки необходимых таблеток. но ему повезло чуть больше, чем одному парню из попавшегося под руку форума, который ён проглядел с закатанными внутрь себя глазами, потому что признание чувств ощущается для него как-то прокаженно, — та история была с печальным концом. предназначение того парня сгнивало в земле — он просто жил в ожидании, что ожоги под кожей разорвут его, как разрывает вода переполненный воздушный шар. эта связь была пугающей и особенной, созависимой, для них — случайной. ёнджун особо любопытным пояснял наличие таблеток — тоже счастливых, — «я просто болею», а своё внимание к чхве бомгю назвал ничем иным, как враждой и отчаянием. младший же, судя по его неандертальским манерам, не верил в существование родственных душ. а ёнджун догадывался, что он все же что-то почувствовал, скорее, даже подумал, что это укус комара или что-то в этом духе, — на большее осознание ёнджун не рассчитывал, как и на то, что гю не рассмеется ему прямо в лицо, когда услышит всю правду. старший видел отметку лично: аккуратно, как белыми чернилами, когтистыми линиями выведено на обратной стороне шеи бомгю, чуть ниже линии роста волос — тринадцать. проклятое число, пропитанное их тлеющей зависимостью. для финала ёнджун приберег свои три выстрела: первый, который он бесцельно выпустил в своих бестолковых письмах; второй — его последняя попытка захватить спелое сердце; третий, скорее всего, пойдёт старшему прямиком в горло. в глазах ёнджуна безразличные тени сменились на играющие искры. в общем-то, не так уж легко подойти и сказать: «привет, это я — твой преследователь. да, позавчера ты назвал меня херовым аристократом, а неделю назад напомнил, что ты ненавидишь клубнику, которая на вкус похожа на мою башку. извини, но если я скоро откинусь от боли, то тебя ожидает та же участь, так что заткнись и, чхве бомгю, прекрати со мной спорить», — звучит как-то так. то есть, звучит как-то сильно не очень. он возвращается в зашторенную комнату, пробивавшийся свет с улицы лучами играет на стенах, экран ноутбука ушел в режим сна, потому что чхве снова надолго завис на балконе. он потерпит ещё немного, пока не допишет что-то сокровенно-важное: взамен письмам пришла новая идея — вторая свинцовая пуля, с обвернутым вокруг признанием. чхве ёнджун не умеет говорить прямо. чхве бомгю любит читать от скуки. в конце поставит подпись: единственному герою, который пожалел монстра и сделал его совсем домашним — сливочному оленёнку от сахарной ваты.

— —

за несколько коротких недель ничего не меняется. — прекрати быть со мной на ты, — бомгю вписывает в блокнот пополнение из наличия, расставляя в необходимом порядке по полкам, а ёнджун, под предлогом завала, как будто случайно задерживается подольше. — я старше и, может быть, твой будущий руководитель, если не вылетишь раньше повышения. — ты не похож на начальника, — бомгю ёжится внутри от сканирующего взгляда, но дрожание в коленях и глянцевое смущение выдавать не собирается — ему максимум хочется прикрыться руками, чтобы перестать чувствовать себя таким ментально раздетым. — клубничный йогурт с конечностями. — а ты ненавидишь клубнику. — ему мерещится или гю улыбнулся? — и своего начальника. — тебе повезло, что юми этого не слышит. кто-то разбил банку с джемом: во рту после скромного препирательства остаются осколки, кровь и беспокойная сладость, принадлежащая ёнджуну.

— —

воспаление сердца ёнджун до сих пор не придумал оправдание, которое железно бы сработало в ответе на вопрос: какого чёрта он забыл в свой выходной на работе? его общее состояние ухудшалось так быстро, что пришлось задуматься, продается ли в ближайшей аптеке морфий или просто какая-нибудь кувалда, чтобы выбить себе мозг и расслабиться. складывалось впечатление, что он уже борется за каждую минуту своей жизни. — тебе негде жить? — бомгю подрывается на ноги и делает учтивый поклон, потому что ожидал покупателя, но никак не ёнджуна, который стал зависать с ним чаще, чем было прилично. — приютишь? — аренда по тройному тарифу, — ёнджун по-прежнему в своём: чёрное пальто, такая же водолазка и свободные штаны, будто на улице плюс десять, а не начало зимы. бомгю почему-то не упускает возможности с ним поговорить (но мысленно объясняется перед собой, что ему просто скучно), — ты только возле кукурузных полей не гуляй. — вы. мы на «вы», — упирается ён не более, чем из принципа словить младшего на признании его слов. — вы сегодня не работаете! — что насчёт полей? — а, так вороны слетятся. — бомгю проглатывает смешок, но продолжает. — или сойдете за своего на чьих-то похоронах. непроницаемым видом ёнджуна можно поперхнуться, а бомгю ненавязчиво занимается своими делами, словно ничего не происходит. — я даже знаю, на чьих именно. — добавляет прежде, чем подняться наверх. уходить совершенно не хочется. день лениво заканчивается, остальные сотрудники, как сонные пчёлы, постукивают по клавиатуре, изредко переговариваясь или прерываясь на чай. было сложно сконцентрироваться на чём-то, когда по хребту липкими прикосновениями проходится ток — ёнджун чувствует себя паршиво, когда действие анальгетиков сводится к нулю. ещё хуже, когда осознает, что в офисе нет таблеток — ему крышка. последняя прозрачная баночка, которая выручала ёна не один раз, сейчас предательски смотрит из шкафчика. волна жара окатывает до кончиков пальцев, ноги подкашиваются, а в глазах темнеет от яркого света, но чхве-старший категорически не желает валяться при смерти на глазах коллег — гордость или всё же здоровая защитная реакция от последующих сплетен. он спускается вниз, не в силах отыскать взглядом фигуру гю, потому что умереть на его глазах — уж тем более, — он себе не разрешит. из трёх дверей на первом этаже, одна из которых вела на улицу, вторая — в подсобное помещение, ён выбирает третью. по крайней мере, там есть холодная вода и отсутствие лишних глаз. ёнджун медленно стекает на вымытую рано утром плитку с мраморным разводами. больно. жжёт так, что одежда могла бы воспламениться, а кровь вскипеть и вылиться за края, но это было бы слишком феерично, как для ноющего чхве ёнджуна в уборной, где поблизости всё ещё существует причина его невыносимой боли, а сотрудникам издательства вскоре придётся объяснять полиции наличие случайного трупа. душно. он просто надеется, что болезненная вспышка стихнет и появится шанс улизнуть отсюда домой, даже если придётся ползти на свой этаж на вспоротом животе. бомгю объявляется незамедлительно, потому что слышит со стороны тихий скулёж — то, что он меньше всего ожидал услышать, пока возвращался из склада или, проще говоря, маленькой каморки, куда относили некоторые книги и комиксы. к счастью или к сожалению, ёнджун ещё не решил, он вообще мало что может решать, когда разум лихорадочно посылает сигналы о том, что его клетки близки к разрыву. гю с крохотным ужасом, который плескается в расширенных зрачках, смотрит на лежащее тело, боясь вымолвить прямой вопрос: — что случилось? — его голос вздрагивает, потому что это уж точно не выглядит, как шутка, да и вряд ли бы ёнджун предпочёл полежать здесь и отдохнуть. — я вызову скорую? ёнджун отрицательно качает головой: «не надо». гю опускается где-то совсем близко. думает, у ёнджуна лихорадка от простуды или что-то в этом духе, но всё выглядит намного серьёзнее. — ауч, ёнджун-щи, вы не можете умереть прямо здесь, — у бомгю холодеет где-то за позвоночником — выглядит ён нешуточно плохо и волнует так, как не свойственно негласным врагам, — это так не благородно. — свали, бомгю. немедленно. он едва дышит. младший прикасается мельком ладонью ко лбу, сразу её отдергивает и жалеет, что прогуливал в школе курсы первой помощи. — у тебя жар, — констатирует. — я сейчас вызову скорую. — нет, нет. не нужно, — ёнджун щипцами вынимает слова изо рта с тщательным усилием, чтобы звучать ровно и почти строго, как всегда, — вызови такси, мне срочно нужно домой. бомгю активно кивает. — потерпи чуть-чуть, ладно? я быстро вернусь. — парень поднимается на ноги и летит к своей стойке, чтобы хотя бы раз в жизни послушно исполнить пожелание ёнджуна. он возвращается обратно через несколько минут, хотя для старшего время уже потеряло счёт, — ты ещё не того? и к чёрту это ваше «вы». ёнджун давит петлю тошноты, по-лисьи щурится, чтобы уловить над собой смертельную тень: у бомгю глаза, как блюдца с пережаренным сахаром, а ёнджун на блюдцах — розовый зефир. волосы прилипают к затылку и мокрому лбу, дыхание редкое и остро вскрывает грудь, с перерывами в несколько секунд, чтобы не доставлять себе лишнюю боль. — переживаешь? — ёнджун с трудом шевелит губами. ожоги горели, как будто на них давят лимоны, но в присутствии младшего — лимоны сахарные. экономит ещё немного воздуха, чтобы сказать целое предложение. — можешь сделать мне искусственное дыхание. бомгю выпускает из себя нервное «ох». маневр сработал на ура, но чхве-младший запрещает себе даже слегка рассердиться, пока ёнджун тут корчится не пойми от чего. — мистер чхве, а я займу ваше место, если вы умрете? — он разряжает обстановку, чтобы отвлечь старшего. от дважды упомянутой смерти по раненной коже проходятся мурашки. — ни за что. из бомгю вылетает следом «ай, блин», он резко потирает макушку — туманным фокусом ёнджун пытается уловить причину. — я помогу подняться, — добавляет гю, когда понимает, что валяться на кафеле в разгар близких морозов не лучшая идея. — просто обхвати меня покрепче, вот так. бомгю заметил не сразу, как волнующим теплом раслаиваются касания под подушечками пальцев ёнджуна, когда тот держит младшего за плечи. боль притупляется медленно, ощущения такие, будто со спины содрали покров и к ней липнет пыль, мусор и чужой принт из психоделических картинок. ёнджун делает последний для этого дня вывод — никакие болеутоляющие средства не сравнятся с тем, кто держит его в своих руках. может, даже мило поглаживает по спине — лёгкие галлюцинации от жара. и не хватает удушья, чтобы остолоп бомгю всё-таки потренировался делать искусственное дыхание. — не шевелись, — ладно, придётся вытерпеть наличие одного свидетеля. — просто стой на месте. бомгю смирно стоит и держит, ёнджуну приходится немного наклониться, чтобы приложиться лбом к плечу младшего, пока он почти что с заботливым видом цепляется ладонями за лопатки. сердце беспокойно шелестит — а может быть, даже не одно. движения размокают и даются безбожно мягко, как входит горячее лезвие в кусочек сливочного масла, — так же бесстыдно правильно. — я просто болею, — добавляет привычное к своему оправданию ёнджун спустя несколько минут импровизированных объятий. становится немного легче, чтобы удержаться на своих ногах и поднять голову, отпечатавшись в округлённых глазах гю. совсем тихое: — спасибо. — ты не подумай, — бомгю клацает глазами, длинные ресницы тенью падают вниз, — я не говорил всерьёз о смерти. ты не подумай, я и не болен всерьёз. такси сигналит трижды. они не слышат или не хотят слышать. ёнджун испытывает малейшее облегчение внутри, бомгю — ураган разблокированных эмоций, какие только мог вызвать такой нуждающийся в нём чхве-старший. он не очень-то и догадывается, что носит за собой метку, и что болезнь у ёнджуна, кажется, особенная.