candy coated suicide

— —

второй выстрел чхве ёнджун возвращается обратно лишь после трехдневного отгула — ему полегчало или он так умело выплёвывает из себя ложь. за это время он успел закончить то, что было начато больше месяца назад: флеш-карта гордо грелась в кармашке, ожидая своего выхода. в общем-то, это теперь походило на игру, где один из финалов предполагал самоуничтожение без возможности сохранения. бомгю пару раз ловит себя на том, что ему как-то скучно — старший разбавлял будни тем, что портил их своим присутствием. он заметно оживляется, когда в дверях застаёт знакомое яркое пятнышко, легко кивая головой. — вы вернулись, — гю неловко пожимает замерзшую руку. от ёнджуна несёт излюбленным слащавым ароматом, уличным ветром и лекарствами. если бы он был пачкой снеков на полке супермаркета, то это определенно были бы сладкие хлопья, которые бомгю любил на завтрак в детстве. сам он, скорее всего, был бы химозными сырными чипсами, стойкий запах которых оккупирует ближайшие сто метров и пачкает пальцы желтой пылью. чхве ёнджун в образе хлопьев стоит где-то на верхней полке и до него невозможно дотянуться, даже имея при себе практически шесть футов роста. бомгю почти что уверен, что такие, как ёнджун, могут свернуть кому-то шею проходя мимо, потому что на него, если честно, сложно не обернуться, а в социальных сетях он закрывает доступ к личным сообщениям, потому что ему постоянно пишут с просьбой стать их бойфрендом или что-то вроде этого. он пару раз в неделю делает себе маски, вероятно, с изображением милой панды, потому что его кожа на ощупь выглядит мягкой и свежей, по дороге на работу выпивает американо со льдом, пока его позвоночник вынужден таскать на себе такое безупречное тело — это был определенно его уровень. думать над тем, каким был ёнджун вне работы — смущает или, как минимум, в обществе считается преступлением, потому что такие, как чхве бомгю, не должны дотягиваться до полки со сладкими хлопьями. хотя ему, вероятно, рост позволяет. у этого есть несколько объяснений: гю находится под ударной волной после случившегося прошедшей субботой или ёнджун ему кажется таким насквозь знакомым, как бывает, когда встречаешь кого-то, вроде своего «предназначения», — причиной этому эмоциональная тяга, проблемы с сердечным ритмом или то, что в любом случае происходит с людьми. или всё потому, что ёнджун приезжает на работу в свой выходной, предпочитает умирать исключительно рядом с рабочим местом гю, разрешает называть его на ты и находиться несколько ближе, чем предполагает социальная дистанция в рамках этикета. это нуждается в объяснении только тогда, когда пытаешься доказать самому себе, что что-то понимаешь. бомгю, кажется, не понимает даже того, что он вроде как понял. чувствовать себя потерянным и неопределенным в двадцать два — нормально. испытывать сочувствие к работающему без выходных позвоночнику ёнджуна, который носит на себе сублимированную сладкую субстанцию — тоже, наверное, сойдет. он быстро отодвигает всё на задний план — это случайное допущение, которое бомгю не хочет принимать так легко. его гормоны, что застали ещё бешеные шестнадцать, возможно, так не считают. — да, спасибо ещё раз. бомгю, — младший выражает немое «м-м?», когда ёнджун вкладывает в чужую ладонь флешку. — ты хотел попробовать себя в редактуре? так вот, это твой шанс. твой шанс раскусить меня. — это шутка? — в глазах загораются лампочки вместо угольков, — то есть, я открою файл, а там скример с девчонкой из звонка? это будет обидно даже для меня. старший кивает и ничего не говорит. — и вы меня переведете? — гю выплывает из стойки, как хвостик, увязываясь за удаляющейся фигурой ёнджуна. — за это отвечаю не я, а юми. это раз, — он резко останавливается, ощущая физически, как чей-то лоб врезается в спину. — и тебе нельзя покидать рабочее место, пока в зале есть покупатели. им может потребоваться твоя помощь. о, черт. ёнджун ощущает едва уловимое приятное покалывание под кожей, что совсем не похоже на боль, какую он привык переживать. у него есть вопросы к избирательности судьбы, её критериям и почему одно существование бомгю может разбудить в нём что-то особенное. — мы обсуждаем рабочий процесс, — читать, как: остальные подождут. — сколько у меня есть времени? — до послезавтра. их разговор длится недолго, в пределах обычного. у гю забавно завиваются темные пряди от повышенной влажности воздуха, ёнджун улавливает, как преданно он блестит, справляясь без солнца, и что это заставляет быть немного взволнованным. он хочет ещё что-то спросить, но ёнджун уходит первым — на вопрос, что последует далее, он не придумал внятного ответа.

— —

правило первое после работы в лёгких парит странное вдохновение, которое сопровождается недавним воспоминанием в виде насмешливой ухмылки ёнджуна перед уходом. он такой необъяснимый в последнее время. или так было всегда? это как есть сладкие хлопья с верхней полки вместе с сырными чипсами за тысячу вон из ближайшего автомата. это приблизительно так же несочетаемо и вызывает гастрит вместо бабочек, но гю почему-то подробно раскладывает этот вкус на кончике языка — всё ещё знакомо. бомгю пачкает свои ботинки в луже, состоящей из йогурта и нефти, неосознанно, но с особым предлогом — ёнджун ведёт себя странно и уже достаточно для того, чтобы об этом задуматься. на кухне закипает чайник, неприятно пищит рисоварка, но уже восхитительно стойко распространяется запах готового риса, ноутбук облеплен наклейками, которые по акции прилагались к каким-то канцтоварам. на рабочем столе новенький файл — бомгю пообещал себе не открывать его до тех пор, пока не приготовится ужин, иначе он в очередной раз забудет поесть. у файла нет ни названия, ни автора. закрадывается мысль, что его обманули, но вторым обещанием гю было не прощать такие шутки. слабо верится, что ёнджун будет страдать, если хотя бы один день не поговорит с кем-то, кто немного меньше, чем настоящий враг, но слегка больше, чем просто коллега. нет, за коллегу ёнджун его точно не держит. ещё одним открытием за этот вечер становится то, что чхве давно не чувствовал себя таким удовлетворённым. мысли он свои контролирует слабо, но сейчас там не крутятся тревога, университетские долги или мешки под глазами от усталости. он думает, что сливочный рис с овощами — лучшая награда за прожитый день; и что ему впервые доверили что-то большее, чем самостоятельно распоряжаться актуальностью наличия в магазине. а ещё немного о том, что ёнджун всё же не считает его за коллегу — объятия в уборной не считаются жестом дружелюбия и длятся гораздо дольше, чем было разрешено кем-то там. работа не такая уж объемная, а значит, что он справится всего за ночь, чем докажет своё упорство (это он ещё не знает, что чхве ёнджун и так считает его упорным «деревенским» карьеристом, хотя гю почти двадцать минут доказывал старшему, что в тэгу не ездят по улицам на тракторах). бомгю до сих пор не особо понимает, почему так стремится перейти «наверх». допустим, чтобы гордо сообщить родителям, что он здесь не в последней коробке из-под холодильника доживает этот месяц, они могут выдохнуть и начать спать по ночам. или, может быть, ему хочется доказать себе, что он на что-то годен и даже может достичь какой-нибудь цели, — вариант снова компромиссный. и, вероятно, чтобы не давиться от испуга растворимым кофе из пакетика, когда ёнджун спускается вниз, потому что в отделе редакторов повод подавиться будет почти безлимитным. через пару часов бомгю себе под нос ругается на неполадки сети, из интереса обновляет неожиданно найденный аккаунт ёнджуна в социальных сетях, где закрыты личные сообщения и значок «онлайн» означает, что он до сих пор не спит. наверное, отвечает согласием на чьё-то предложение, вроде «женись на мне», пока маска с изображением забавного кролика увлажняет его кожу. или чем там принято заниматься людям с сахарной ватой вместо головы? часы в правом нижнем углу как-то быстро показывают половину третьего, текст вычитан до последнего символа. в груди тикают часы — несколько секунд до взрыва: все его наблюдения звучат безошибочно, правильно, от чего сердце укатывается с треском на пол. от волнения или долгожданного ответа? во-первых, бомгю снова находит себя особо уставшим, когда обнаруживает, что текст слишком похож на тот, который был в письмах — на этом этапе мозгового штурма ему пришлось дважды ущипнуть себя за запястье и признать, что он свихнулся. во-вторых, в работе недостаёт некоторых частей, но часть пропущенных сцен притаились перед нападением в тех записках, которые он не успел уничтожить — оставил пылиться где-то в коробках с накопленным хламом. в-третьих, ему понравилось? он не знает насколько профессионально оценивать заказчиков, но этот квест для него изначально специфичен. история выдалась жутковатой и почему-то романтичной, а бомгю независимо от своего желания вылавливал в ней много отсылок, в том числе и в свою сторону. самонадеянно? он дублирует файл на рабочем столе ноутбука. ему нужно лечь раньше четырёх утра, чтобы не умереть до момента с осознанием своих громких мыслей: это можно скинуть на совпадение, если ему хочется побыть в роли идиота для собственного успокоения. это написал один и тот же человек. ближе к трём он все-таки поднимается, разминает тело, которое не скажет «спасибо» за неудобную позу, а потом ныряет вглубь квартиры, чтобы достать испачканные временем и пылью конверты и убедиться в своих предположениях. чхве перечитывает письма вскользь, натыкаясь взглядом на то, что необходимо: добавляет эти наброски, которые были последними пазлами в этой картине, потому что только с ними она стала казаться завершённой. потому что тот, кто это написал, скорее всего, подразумевал его вмешательство. когда всё становится на свои места, бомгю выглядит полным дураком, будто бы сообщил телефонным аферистам номер и пин-код от карты с полной уверенностью, что ему правда помогут. парень возвращается обратно в спальню, захватывает помятое одеяло с кровати, потому что на кухне ощутимо прохладно и невозможно сконцентрироваться на чем-то одном, а потом подбирает из коробки с хламом один блокнот, к которому, наверное, шли в подарок наклейки, и чернильную ручку. бомгю категорически отказывается ложиться спать раньше четырёх. хочется выскочить на балкон, закурить, но он не курит и балкона у него, кстати, тоже нет, но порывистые желания сделать хоть что-то, что могло бы заставить прекратить чувствовать себя таким озадаченным и просвещенным, бьются и созревают под ребром. в блокноте он чертит несколько схем. воздух на кухне и, если он не ошибается, за окном пропитан слащавыми духами и незнакомыми лекарствами, которыми чхве ёнджун лечил свою лихорадку. в схемах парень с шаткой точностью, какая только может быть у человека ранним утром, выписывает всё, что имело бы значение: о сахарной вате, сливочных оленях, которые ищут свой север, героях и монстрах, что должны погибнуть, загадочных убийствах в маленьком городе, скрытых символах и о том, что ответ изначально был перед ним, как керамическая тарелка со сладкими хлопьями на завтрак. ему нравится, потому что это так похоже на тот комикс, который он читал чуть меньше года назад, сюжет которого он помнит уже слабо. правда, здесь нет выпотрошенных из черепа мозгов и немного больше романтики, да и главные герои ему хорошо знакомы. нравится настолько, как могло бы понравиться что-то, сделанное только для тебя, — он до этого момента считал себя не одарённым на такие эмоции. история, в которой герой отказывается убивать монстра. олени находят свой северный дом, а зимний рассвет кусает спящее небо оттенками, похожими на сахарную вату или дурацкий клубничный йогурт, но герой этого не замечает — он слишком не любит клубнику и волнуется о тех вещах, которые не имеют значения. чхве ёнджун был достаточно сумасшедшим, чтобы вести себя странно и отправлять письма, но не настолько, чтобы признаться напрямую. чхве ёнджун сегодня ночью не согласился пойти с кем-то на свидание, потому что его мысли были заняты белоснежными конвертами и мрачными историями, а ещё тем, что у этой игры, как минимум, три несчастливых финала. чхве бомгю выбирает четвертый — он не любитель интерактивных игр, но на правах героя ему разрешено действовать в рамках канона. ответ всегда на блюдечке, которое стоит на втором этаже с правой стороны десятью шагами вперёд и с розовым ориентиром, который с приходом зимы теперь напоминает ягодный щербет. свет от экрана болезненно врезается в покрасневшие глаза, а белые цифры намекают, что ложиться уже поздно — будильник на работу прозвенит чуть меньше, чем через полтора часа. кончики холодных пальцев потирают шею, в кружке стынет третий за ночь кофе, от которого тошнит не меньше, чем от наступления утра. бомгю уже не слышит писк часов, которые могли бы обозначать его подъем. он звонит юми, чтобы предупредить, что его не будет на работе, даже если прилетит угроза с двумя штрафами и её неодобрительный тон в трубку. бомгю просто не заставит себя отстать от прохладного кафеля в ванной, не чувствуя глаз от недостатка сна и конечностей в остывшей воде. юми соглашается быстро: либо она хорошая женщина, которая держит дома трёх кармашечных собачек, либо утром у неё кризис железных аргументов, как у всех нормальных людей. день меняется кардинально: несколько часов вынужденного сна, геройский план на то, чтобы съездить в универ и злодейская отмена этого плана, несколько таблеток от головной боли из противно-скрипящего блистера, заявка в друзья — одобрено, — снова трезвые мысли о произошедшем ночью. морозная нежность клеится следом где-то рядом с болью в висках и поддерживает митинг спонтанных желаний — написать ёнджуну или напиться. последовательность не так важна.

— —

внутрь и навылет губы трескаются на холоде и покрываются сахарной корочкой от вишнёвого эля в завершении с приходящими сумерками — будет здорово, если его не стошнит от алкогольного месива и изящного присутствия чхве ёнджуна в лёгких за последние несколько месяцев их пассивной перестрелки колкостями. на улице тусоваться дико холодно и бессмысленно, отправленный адрес в личные сообщения ёнджуна, которые удивительным образом стали парню доступны — человеку со скрином из старого аниме не очень хорошего качества вместо аватарки и семнадцатью подписчиками в лице одногруппников, чьи имена бомгю всё ещё помнит как-то перемешано, ёнджун вряд ли ответит. очередная банка с противным треском гнётся и летит в мусорку, нос уже на стадии посинения, а руки пытаются залезть куда-то во внутренние органы, чтобы согреться. след на шее, о котором бомгю знал, но не вникал, ощущается теперь как-то физически отдельно — это значило что-то больше, раз вызывало под желудком целый гастрит из бабочек или диабет в крови, потому что внутри как-то сладко и снежно, как вся выпивка из убогой ближайшей забегаловки на этой зимней улице. чхве ёнджун не отвечает вообще — он наспех одевается, оставляя первые пару пуговиц пальто расстегнутыми, не укладывает волосы, оставляя их беспорядочно трещать под слоем холодного ветра, не закрывает шею лёгким шарфом, заказывает такси, которое ещё минут пятнадцать блуждает в поисках того самого адреса, потому что такие, как чхве бомгю, прячутся в призрачных закромах сеула, чтобы жить попроще. ёнджун не чувствует боли, но всё равно дышит тяжело и с осознанием, что он моментами не дышит вообще, потому что вот оно — ему нужно оправдаться, ему нужно извиниться, ему нужно сделать хоть что-то, чтобы гю не причислил его к ряду убийц-маньяков и не укатил куда-то к государственной границе, ему нужно найти подходящие слова для самого спонтанного момента. воздух пьянит, наполняется знакомым ароматом и отголосками пахнут лекарства. он приехал. господи, какой же он странный. — вау, — расслабленный тон бомгю, прерывающийся едва заметным стуком зубами от понижения температуры, звучит на грани дерзости и очарования. — у нас что, свиданка? — идиот. хочешь заболеть и не ходить на работу? — уставший. ёнджун непривычно такой — будто разбитый, будто отчаявшийся. от бомгю веет проспиртованными фруктами и весельем. он, в конце-то концов, рад, что не останется замерзать на этой мутной улочке один. — вылетишь в два счета. — не правда, — хмурится, глазами совсем не туманно вбивается в черты ёнджуна, пытаясь найти в них ответ, хотя всё до сих пор настолько просто, что хочется найти подвох: у старшего чувство повышенного морального долга или он и вправду небезразличен? хочется таких же объятий, как при смерти или в уборной магазина. — почему приехал? — я понимаю намёки, — он мягко сливается с незаметным неоновым светом улиц, потирая переносицу покрасневшими пальцами и переминаясь с ноги на ногу, пока гю всё ещё в упор стреляет взглядом в лицо. — и я тоже, но это не точно, — младший на несколько секунд задумывается, выветривает из себя остатки глупости, но до конца не получается. — домой хочу, здесь недалеко. пойдём. он добавляет следом: — я бы поделился шарфом, но не ношу их, — парень срывается куда-то вперёд, движения немного заплетаются, хотя рухнуть на асфальт — наименьшее, чего хотелось бы, как и всего остального, кроме объятий — странное желание даже для скрытых городом внутренних «карманов». бомгю останавливается через метров сто, потому что на этом этапе уже можно выбросить дыхалку и завалиться в ближайшем переулке. ёнджун догоняет быстро, он что-то ещё кричит вдобавок о сумасшествии, но всё равно держится рядом — он напрочь отбивает все вопросы. — меня сейчас стошнит, — остатки алкоголя с благими намерениями покидают разум, теперь главной задачей стало не допустить его капитуляции наружу. — нам надо добраться раньше темноты, иначе придётся идти на этаж пешком! чхве-младший не даёт договорить, лишь неловко сплетает свою ладонь с ладонью еле дышащего ёнджуна, а потом снова мчит разрезать недовольными лицами потоки ледяного воздуха, от которого дерёт горло не на шутку, но в семь вечера лифт в жилом доме перестанет работать — это причина веская, которую стоит помнить в любом состоянии. ёнджун прямо сейчас думает, что без пяти минут рухнет с инсультом или проснётся. в груди тесно и трогательно — он может перерыть все воспоминания, но ничего подобного в себе не вспомнит. они забегают в ещё работающий лифт, чего не скажешь про них самих, бомгю расползается по швам и откашливается; ёнджун несмело нажимает кнопку, ведущую на знакомый этаж. — держаться за руки — это полный панк-рок, — голос гю страшно хрипит, но вскоре восстанавливает дыхание и умиротворенно ожидает приезда наверх. всё так, будто бы ничего не произошло и между ними не возникло ничего необъяснимого — только вот помятые, как фантики от конфет. — можем повторить, — ёнджун выпускает измученный смешок, но в считанные секунды становится кислее, чем бесплатные леденцы для покупателей. — я могу всё объяснить. — а как же, — бомгю отсчитывает несколько подъемов, пока они доезжают до нужного этажа. — это был ты? — ёнджун кивает. дверцы с характерным шумом открываются. — идём. два следа на коже невесомо приклеиваются друг к другу, будто ждали этой встречи последние тысячу лет: каждое сравнение, образ, возникающий в голове, все оправдания и неоправданная тяга были им так знакомы, словно этот путь был проложен ещё задолго до их пересечения.

— —

— кофе только растворимый, — бомгю шаркает шкафчиками на кухне, говорит погромче и поувереннее, чтобы скрыть своё волнение. — клянусь, ты им подавишься. я до сих пор привыкнуть не могу. — чем мы вообще занимаемся? — одними губами проговаривает ён, сидя на не особо мягком диване, который невесть откуда взялся в этой квартире, бездумно рассматривая перед собой импровизированную гостиную. — будешь меня пытать? спрашивает уже громче. фигура гю выныривает из кухни и быстро падает где-то рядом, так же небрежно, как упала верхняя одежда в коридоре; он ненавязчиво интересуется: — а хочется? — ну, что-то вроде того. чайник закипает — через какое-то время кружки приземляются на плохо отполированную поверхность стола. — прости, — у ёнджуна не хватает сил на стабильную защитную реакцию, — я давно запутался. может быть, поэтому всё бросил и прикатил сюда, потому что не знал, чего ожидать дальше. бомгю скидывает с себя синее худи, оставаясь в обычной футболке, комкает и подбрасывает в сторону ёна, якобы с намёком: «это согреет», потому что одежда ещё хранит его естественное тепло. этот жест он приравнивает к чему-то более дикому, чем тусоваться на незнакомой холодной улице: в животе рваными движениями кусается неизвестное чувство, которое проснулось в бомгю пару месяцев назад, когда он и сам не смог распознать. в чхве ёнджуне — ещё раньше, поэтому он на выдохе действует покорно, одеваясь в ещё теплое, душистое от химозного кондиционера, худи. забавно, тепло, трещит под кожей со звуком взрывающийся бомбы. симпатия чхве бомгю похожа на преступление против бога. ёнджун же, кажется, сейчас будто на войне против всех своих опасений. — вообще-то, это мог бы быть кто угодно, — бомгю притворно морщит нос, будто философствует на высокую тему, — юми? — если бы она хотела подкатить, то сделала бы тебя своим заместителем, — ёнджун усмехается уже слаще. — а тот редактор с твоего отдела, который всегда здоровается? — не уверен, что он знает твоё имя. — ладно, — младший растекается по спинке дивана, что грубо врезается в спину, — было бы хуже, если это был бы не ты. ну, рассказывай. бомгю принимает это с мыслью, что они действуют правильно — потому что это ёнджун, потому что он не очень-то смахивает на маньяка (скорее, было наоборот) и почему-то их всегда тянуло друг другу. к этому можно придираться бесконечно долго, но этот факт невозможно искоренить. ёнджун выпаливает всё торопливо, не стыдясь своих ощущений — от первой встречи, метки на коже, первой записки и примерно так, как не было никогда запланировано, — бомгю моментами смеётся над идиотски-смешными комментариями, что-то дополняет, будто бы его в самом деле волновали мелкие детали, но в основном просто слушает и пропитывается этим, как сухая земля после ливня. они уже достаточно взрослые люди, чтобы обсуждать проблемы и двигаться дальше, но судя по методам — ещё те подростки-пятнадцатилетки, которые друг друга стоят. — ты не похож на монстра, — время на часах плавно близится к ночи, в голове все части складываются по своим местам, — а я никогда не был главным героем, даже в своей жизни походу. это так странно, но мне нравится. — значит, поздравляю с дебютом? бомгю как-то громко вздыхает, словно и сам не верит в происходящее, хотя куда ещё реальнее. старший что-то ещё мямлит в перерывах на молчание: если захочешь, то уйду, но уходить по-прежнему не хочется. внутри становится легче, боль существенно забывается и остаётся сейчас лишь неприятным напоминанием. бомгю поднимается, отвечает: — ночью на улице лучше не шататься, поверь мне, я не хочу сметать твои кости с ближайшего тротуара, — и это ещё один искрометный аргумент в пользу того, чтобы остаться. он на несколько минут покидает комнату, возвращаясь с пушистым одеялом и подушкой, которые привыкли кочевать по квартире. — падай, — говорит младший. — нам завтра ещё на работу, герой. — ты меня раздавишь, — ёнджун ощущает себя гораздо живее, чем за последний год. а может быть, и за последнее десятилетие — он уже слабо помнит. — ты выбрал пытки, а я уже вторые сутки хочу выспаться, поэтому совмещай приятное с полезным. гю приземляется сверху вместе со всеми принадлежностями — подушка находит место под розовой ватной макушкой, одеяло, как геройский плащ, где-то за спиной, а рёбра сплетаются между собой. быть так близко, значит потерять дыхание — если умирать от любви, то исключительно таким образом. на диване мало места, тесно, жутко неудобно и почти что горячо. щека бомгю клеится чуть выше солнечного сплетения, поэтому отчётливо слышен громкий стук сердца ёнджуна — почти как динамит. — ты злишься? — мне спокойно, — бомгю всё же сползает немного в бок и забивается в свободное пространство, которое отделяло спинку дивана от другого тела, — а тебе? — не знаю, чего хочу больше, — ёнджун устраивается удобнее, его правая ладонь интуитивно тянется к шее гю, где находился след, чтобы погладить её. — убить тебя или поцеловать. — одно другому не мешает, — зевает в ответ. они ещё немного перекидываются словами, совсем лениво и сонно, прежде чем заснуть и проснуться на утро с уничтоженными твёрдой поверхностью позвоночниками, а следом и переваренным осознанием их совершенной близости. — наверное, были более простые способы сделать это. — будет ли какой-нибудь из них таким же забавным? можешь потренировать их, — бомгю мягко щипает старшего за противоположный бок, — на мне, конечно. гю слишком хорошо знает — у ёнджуна розовеют щеки, когда он смеётся; у него холодные руки и громко бьётся кровь по нитям из вен, а ещё то, что ему самому никогда не хотелось, чтобы чхве-старший ушёл. ёнджун со своим непривычно-человеческим светом греется рядом — он снежный, сахарный и своими выстрелами сердце доводит до кипения. в этой квартире на самом отшибе ещё не было чего-то похожего: она по-доброму на них смотрит, своими стенами промерзшими пытается приобнять и согреть странных детей такого же города.

— —

дом там, где ты стабильная прибыль фармакологии понесла потери в лице ёнджуна — надобность похода в аптеку снизилась до самого минимума. прошло несколько недель с тех пор, как они сокрушились под одной крышей, и ещё немного с того времени, когда ёнджун рисковал оставлять поцелуй на кромке острой челюсти младшего, провожая его в сторону дома. бомгю любил болтать не по делу, выкатывать двадцатиминутные созерцания насчёт прочитанных комиксов, таскать с собой на работу шарф, хоть и не носит их, и приглашать к себе, чтобы ломать кости об диван, — потому что из дома после заката не выйдешь и есть повод понежиться в глубоких объятиях. чхве ёнджун удивительно оказался таким, как и все люди: он по утрам безвкусно таращится в стену, пытаясь не уснуть; говорит, что не разбирается в кассетах двухтысячных, но всё равно угадывает с первого раза, а ещё без всякого зазрения совести оставляет записки на рабочем месте гю. он требует технического повышения — что-то помягче, чем диван, но так, чтобы не отлипать друг от друга до самого рассвета; ёнджун говорит, что они обязаны приютить того кота, который приходил к нему на балкон — и бомгю энергично соглашается, не чувствуя разницы, когда из «вы» они коснулись «мы». — нас точно заметят, — это был стратегически-важный и удобный стеллаж: камера вечным слоем пыли покрывалась и не несла никакой угрозы, а лишним глазам стоит приложить усилия, чтобы докатиться до этой полки — во всяком случае, никому не было дела до того, что находилось за стенкой из научно-популярной литературы. — не ты ли говорил, что я должен тусоваться на рабочем месте? бомгю торжественно восклицал с громкостью рупора — у всех остальных и вправду не было никаких претензий, потому что первый этаж либо статично пустовал, либо понимающе пустовал или нескольких посетителей бомгю был не в состоянии запомнить, потому что в мыслях крутился один и тот же образ. губы измазаны кисло-сладким: ёнджуном и кислючей яблочной жвачкой вместе с леденцами, которые плавились на прилавке, — бомгю за каждый поцелуй награждал искристо-теплым смущением, какое не встретишь ни посреди зимы, ни во всём сумбурном сеуле. они примерзали друг к другу до конца дыхания, обменивались хрустящими костями, ребром к ребру обнимаясь, целуясь во время обеденных и не очень перерывах, чтобы пережить этот день и продолжить дома. — о, смотри, — ёнджун отрывается и становится холоднее, чем на улице. он достаётся из кармана несколько пробников из каталога окрашенных волос, стащенных из ближайшего магазина. — мне нравятся эти цвета. — вот этот — точно нет, — бомгю кивает на мятно-синий оттенок, следом мягко целует в открытую шею старшего, на которой можно с лёгкостью повиснуть петлёй. — не люблю мяту. — оставлю его для следующего месяца. — я тебя сожру, — возмущается гю, пока ёнджун уклоняется от невесомых размахиваний ладошкой от младшего. дверной колокольчик издаёт истошный крик — кто-то пришёл, поэтому с двумя огорчёнными вздохами пора плыть по рабочим местам. бомгю напоследок вполголоса выкидывает: — второй светлый оттенок. просто попробуй! выглядит ебе-й-ше красиво. ёнджун улыбается вслед, отсчитывает сорок секунд, чтобы выйти из их убежища и заставляет себя не скучать по этим рукам до конца рабочего дня, но получается как-то не очень эффективно. всё на своих кругах и в порядке — боль однажды обязательно пройдёт, дороги пересекутся, а между ними так и будет что-то родное-знакомое, как будто иначе не бывает.