Старые обиды

Война летит в лицо

Болит и всё про всё

Скулит, а совесть жрёт

***

      Крыльцо скрипело под их весом — старые доски давно рассохлись, и каждый раз, когда Хильда переступала с ноги на ногу, казалось, дом сейчас вздохнёт вместе с ней. Вечер был тёплый, редкий для Троста, и улица напротив тонула в мягком оранжевом свете. Дом Марлен стоял через дорогу: тёмный, с закрытыми ставнями, будто и не её вовсе.       Марлен щёлкнула огнивом, прикрывая ладонью пламя от ветра. Кончик самокрутки вспыхнул красным. — Ты отпустишь её? — Хильда смотрела в сторону, сжимая губы и глядя на дым, который клубами поднимался и растворялся в сумрачном, темнеющем небе.       Марлен затянулась и задержала дым в лёгких. Они молчали.       Из открытого окна дома Хильды доносился глухой звук: Жан в кухне что-то уронил, буркнул себе под нос. Через дорогу, в комнате Леи, хлопнула дверь. Дети собирали вещи. Завтра их ждут проводы в кадетский корпус. — Отцовский характер. Даже если запру в комнате — через окно сбежит. Ты видела её глаза? Там уже никакого Троста нет. — Ей же пятнадцать… — Нам было меньше, когда мы решили, что надо выбираться.       Хильда тихо фыркнула. — Мы не к титанам шли, а за светлым будущим.       Марлен бросила взгляд через дорогу, на тёмное окно. — Они тоже. Они помочь хотят, Хильда.       Ветер качнул подол её платья. Несмотря на толстую оболочку из гордости и грубости, иногда Хильде удавалось разглядеть тонкую нотку страха в глазах Марлен: она тоже боялась отпускать дочь. Но по-другому не могла. Пропаганда работала отлично: горе, что случилось два года назад, не осталось забытым. Агитки на каждой стене, создание новых подразделений кадетских корпусов — король сделал всё для того, чтобы как можно больше детей захотели принять участие в «священной войне». — Да разве это помощь, — вздохнула Хильда. — Для меня счастье — если мой сын в безопасности и хорошо накормлен, — она выдержала паузу. — Иногда мне кажется, что он идёт просто за компанию. — Нет, — коротко отозвалась Марлен. — Ты отдала ему всё, и он хочет отплатить.       Хильда покачала головой. — Я отдавала не в долг, а просто так, — она сжала губы. — Я растила его смелым, честным, но… не готовым умирать. — Никто не готов, — Марлен стряхнула пепел под ноги. — Но они думают, что готовы. И если мы их удержим… сбегут, так ещё и возненавидят.       Где-то вдалеке лаяла собака, а вечер пах пылью и остывающим хлебом. Хильда мало смыслила в военной службе, но Марлен, должно быть, многое поняла от мужа. И если она была готова отпустить дочь на службу, то и Хильда, скрепя сердце, постаралась довериться и позволить любимому сыну покинуть дом. — Помнишь, как ты впервые сказала, что уедешь? — вдруг спросила Хильда. — Я тогда подумала, ты просто хвастаешься. — Я и хвасталась, — Марлен усмехнулась. — Хотела, чтобы ты смотрела на меня так же, как всегда. — Как?       Марлен обернулась, в её взгляде не было привычной усмешки. — Как будто я могу всё.       Хильда отвела глаза первой. — Ты и правда могла. — Нет, Мышка, — мягко сказала Марлен. — Я просто не научилась бояться, только и всего. — А я боялась за тебя. Когда появился Китс… и потом, и когда вы… — она осеклась, замолчала.       Марлен не ответила сразу. — Плохое всё равно случится, если так суждено Сёстрами. Не жалей ни о чём, — в искристых зелёных глазах отразилось какое-то мистическое знание, которое на мгновение напугало Хильду.       Марлен докурила сигарету и раздавила окурок каблуком. Она спустилась на последнюю ступеньку, потом вдруг остановилась. — Если что-то случится… — Не надо, — резко сказала Хильда. — Надо, — Марлен повернулась. — Если со мной что-то случится, ты присмотришь за ней. — Не говори так. — Присмотришь?       Хильда в ответ смотрела долго, словно хотела забраться в самую темень души. Смотрела так, будто хотела запомнить каждую черту. — Конечно. Она… — голос дрогнул. — Она мне как… — Я знаю.

***

      Лея куталась в форменную куртку, стоя на стене. Редкие снежинки падали на шапку, кружа свой загадочный вальс в пасмурном небе. На улице стоял конец декабря, мороз кусал разведчиков, вышедших на дежурство, за носы и щёки. Сил гарнизона не хватало, и даже элитный отряд вызвался на подмогу с расчисткой снега на стене. Леви никогда не выделял своих солдат среди обычных. Да, звания и всё такое, но тех, кто после этого зазнавался, ждала жёсткая выволочка от майора. Лея думала обо всём гораздо проще и даже не пыталась возражать. Только остановилась ненадолго посмотреть вдаль. Заснеженные деревья тянулись аж до самого горизонта: за стеной было белым-бело.       Мысли то и дело возвращались к записи из королевских архивов, которую Лее любезно передала Хильда. Маму зовут Марла и она родом из Подземного города. Сколько вопросов крутилось в голове после этой находки — не счесть. Но потом Лею прижали разборки с Иво и Сэмом, а потом мучительные недели после этого, и было как-то не до выяснения правды. Но зудящее, заползающее под кожу ощущение надвигающейся опасности никуда не делось.       А к кому идти за ответами? Этот жест Хильды был будто намёк, словно приглашение к разговору. Так она обозначила свою готовность рассказать какую-то… правду, наверное. Есть ли резон спросить у отца? Он никогда даже не намекал, что Лея о чём-то не знает. А если спросить в лоб — разве ответит? Святые Стены, Лея вообще ни о ком ничего не знает.

***

— И что она может сказать? Не представляю, — Жан шёл рядом, шаркая ботинками по свежему снегу, который выпал только с утра. Он смотрел себе под ноги, сунув руки поглубже в карманы.       Он тоже думал об этом с самого момента, когда передал Лее архивную запись. Мама Леи — не та, за кого себя выдавала… а его? — Ну, если сложить два плюс два, то получится, что и Хильда про себя не договаривала, — мрачно ответила Лея. Шли медленно, шагая уже по знакомым районам, и замедлялись всё сильнее. Старались оттянуть момент столкновения с правдой как могли. — Я даже никогда не думал… И что Салампи эта твоя сказала! — Мда-а, — протянула Лея. Цитату про то, что лучше лечь в постель с подругой, чем с мужем, она запомнила, пожалуй, навсегда. Ноги вязли в свежем снегу, дыхание сбивалось.       Жан просто молчал, подняв брови. — Как понимать это я точно не знаю, — сказал он после долгой паузы.       Оба знали, как это понимать — уже не маленькие. Но пазл просто никак не собирался воедино. И они шли к единственной, кто мог внести ясности в странную картину. — Ты никому не говорил? — спросила Лея в попытке заполнить неловкое молчание. — А кому я скажу?! Представьте, Саша и Конни, моя мать, оказывается, скрывала от меня всю свою жизнь! — вспыхнул Жан, шаркнул ногой. — Нет конечно! Это дела только нашей семьи!       Лея прикусила губу. — Нашей?       Жан замялся, вжал голову в плечи. — Ой, к словам придираться не надо, да? Я уже не знаю, где тут границы. — Я тоже, — Лея устало вздохнула, натянула шапку на уши.       Она привыкла к тайнам, привыкла ещё со времён, когда вела расследование против Райнера и Бертольда. Правда, выясненная тогда, была страшной, а за ней потянулась вереница других секретов. Знакомое чувство ударило в грудь — опять Лея слепой котёнок, который не знает, куда ткнуться. Она то и дело обнаруживала себя в эпицентре заговоров, подковерных игр и интриг. Работа такая? Может быть. Пора бы уже смириться: тень загадочности брошена на все сферы её жизни. До чего странно.       Хильда встретила их на пороге: дверь открыла быстро, словно ждала. Лея даже не могла представить, как долго её мучил груз всех тайн, которые они с Марлен скрывали от детей, от знакомых и соседей, ото всех.       Сели за стол. Разговор потёк непринуждённо, Жан болтал с мамой о всяких пустяках, уминая горячее пюре из картошки. Овощи зимой стали дефицитом, а мясо и подавно. Поэтому ели без всего, заедая разве только хлебом. Лея не поднимала глаза из тарелки, отвечая редкими и короткими фразами, с неохотой ковыряя еду. — Лея, ты темнее тучи. Что случилось? — обеспокоенно спросила Хильда, уже разливая чай по чашкам.       Лея прикусила губу. Внутри клокотал не то страх, не то гнев. Хотелось вскочить на ноги и закричать, налететь с обвинениями, но она срубила это на корню. — В командировке… я познакомилась с женщиной. Салампи Алтанай, она искала некую Марлу Циммерман. Вы знаете её, — Лея наконец подняла глаза. Ни нотки сомнения не прозвучало в последнем предложении.       Хильда охнула, поставила чайник на стол, а потом упала на стул и заломила кисти рук. Зачем-то взглянула на сына, а потом на потолок, как будто молилась. Она знала, что однажды придётся всё рассказать. Но быть к этому готовой просто невозможно. — Мы дружили втроём. Ты, наверно, уже догадалась, она искала твою мать.       Лея сжала губы, кивнула. Жан сидел по левую руку, откинувшись на спинку стула, будто наблюдал за театральным представлением. — Что она рассказала? — Рассказала, как Марла помогла ей, когда она приехала. Потом сказала, что вы с Марлой были… близки, — почти прошипела Лея, не зная, какие слова подобрать для описания этой связи.       Хильда почти взялась за сердце. — Ох, Сёстры Всемилостивейшие. Салампи… узнаю её почерк, — она нервно теребила платок, лежащий на коленях. — Твоя мама хотела, чтобы однажды вы узнали правду. И, раз её больше нет с нами, расскажу я.       Так Лея узнала много нового о себе и своей семье. О том, как её мама была подброшена в приёмную семью ещё младенцем, никогда с ними не ладила и всегда мечтала вырваться на поверхность. Про то, что отец познакомился с мамой во время командировки в Подземном городе, как у них закрутился роман, как мама потребовала забрать Хильду с собой во время переезда. Лея стучала пальцами по столешнице в попытке осмыслить всё услышанное. Хильда будто намеренно упускала из виду тему их с Марлой отношений. — А мой отец, мам? Кто он? — внезапно в разговор вклинился Жан.       Хильда жалобно нахмурила брови. — Гарнизоновец… нас ничего не связывало. Может, он ещё жив, но я никогда этим не интересовалась, — она виновато отвела глаза. — Прости, сын. Я хотела уберечь тебя, если хочешь, я могу попробовать его разыскать… — Нет, — он резко перебил мать. — Вы с госпожой Верман мне всех заменили. Не надо никого искать.       Лея делала собственные выводы. Неприятно понимать, но Жан — вряд ли желанный ребёнок… по крайней мере не всеми родителями. И всё-таки обладатель самого счастливого детства среди друзей из кадетского. У Леи не получалось даже подумать, каково Армину, у которого совсем не осталось родственников. Или Конни, чью маму превратили в титана. Странно, это стало новой нормой: дети без родителей. — Кем вы были моей маме? — Лея наконец решилась задать интересующий вопрос. Не знала только, готова ли к ответу.       Хильда тяжело вздохнула, сложила руки на столе в попытке успокоить непроизвольные движения. Тишина в кухне пахла едой и свежим хлебом, ещё немного воском из свечей. Тени зажимались в углы кухни, по мере горения свечей подбирались всё ближе, уже протягивая лапы к сидящим за столом. Густое молчание ложилось на плечи Леи и Жана, оба затаили дыхание. — Я… любила её.       Лея не сразу поняла, что ответ уже прозвучал. Это слово как-то не вписалось в кухонный воздух, не сочеталось с кружками, тарелками, зимней серостью за окном. Как будто эти слова должны произноситься на сцене в театре, с надрывом и драматизмом, а тут чай остывает. — Как подругу? — спросила она тихо. Голос казался чужим.       Хильда подняла на неё взгляд: уставший, виноватый и испуганный одновременно. На несколько тяжёлых, ужасно длинных мгновений в кухне наступила удушающая тишина. Они обе всё поняли. — Нет. Как женщину.       Лея моргнула. Один раз. Второй.       Пытаясь найти поддержку, глянула на Жана, но его лицо осталось непроницаемым. Только брови на мгновение подпрыгнули на лоб, но он быстро себя одёрнул.       Лея никогда не задумывалась, что такая «любовь» может существовать. Она никогда не находила в себе интереса к женщинам, и всё-таки слышала, как девочки в казармах перешёптываются об Имир, влюблённой в Хисторию. Видела, как тепло общается Ханджи с Латгард. Общество вокруг не осуждало эту связь, но и не поощряло. На поверхности, по крайней мере. В Подземном городе нравы куда строже.       Детские воспоминания в голове начали болезненно двигаться, меняться. Будто кто-то достал с дальней полки запылившуюся книгу и начал раздвигать строки, чтобы записать новые. Тяжесть давила на грудь, и Лее казалось, будто ей сжимают рёбра, лишая возможности дышать. Теперь становилось понятнее.       Почему они жили напротив.       Почему мама так смотрела на Хильду.       Почему ругалась с отцом. — А она? — Она тоже, — Хильда опустила взгляд.       Лея сжала пальцы, ногти впились в ткань брюк. — Какой была мама? — теперь она сама захотела поскорее сменить тему. — Она была смелее, чем я. Она втемяшила мне, что из подземки надо выбираться. Она познакомилась с Китсом, придумала, как с его помощью подняться на поверхность. И всё-таки… скрывала многое. От меня, от твоего отца, ото всех. Ей кучу раз приходилось делать очень, очень тяжёлый выбор.       Лея резко вдохнула. А какой была мама кроме её детских воспоминаний? Дети редко задумываются, что у родителей была жизнь до них. Что они когда-то тоже были детьми, и вся их жизнь не крутилась вокруг пелёнок-распашонок. Кем была женщина, чьё имя было выгравировано на надгробном камне с подписью «815-850»? — Поэтому она вышла замуж? — Брак был решением, любовь — выбором. Наверно, поэтому она захотела, чтобы я тоже уехала. — Так она любила моего отца? — Может быть. Их союз с самого начала строился на взаимной выгоде. Салампи, должно быть, сказала тебе. Она проницательная женщина. — А я кто тогда? Побочный продукт «взаимовыгодного союза»?! — фыркнула Лея. — Нет! Ты её дочь. Самое светлое, что было в её жизни до самого конца, — Хильда устало опустила голову, промокнула глаза платком. — Она всегда хотела детей.       Лея украдкой взглянула на Жана. В его лице светилось то же самое понимание. Их дружба, их встреча, их «родственные» отношения — всё было переопределено заранее. Двумя влюбившимися друг в друга женщинами. — И ты, Жан, — Хильда подняла глаза на сына. — Ты всегда был ей как родной. Как Лея была и есть родной дочерью для меня. Мы всегда с гордостью смотрели на вас, — её голос дрожал, она то и дело смахивала со щёк слёзы.       Глаза брата беспорядочно бродили по комнате. Узнать, что ты вряд ли плод чистой и невинной любви… впрочем, они оба оказались в такой ситуации. Раньше внебрачный ребёнок был позором для женщины. — Вы специально отдали мне запись? — Я догадывалась, что Салампи ищет Марлу. И ты, Лея… ты единственное, что у меня осталось. От неё, — Хильда, не выдержав, спрятала лицо в ладонях.       Жан наклонился в сторону, одной рукой обнял маму, сжимая губы. Он бросил Лее один холодный, оборонительный взгляд, и она сразу его поняла: «замолчи».       Лея откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, разглядывая свои колени. Тонкие свечи на столе затрепетали, из окна потянуло морозным сквозняком. Солнце, спрятанное за плотным покрывалом серых облаков, уже опустилось за горизонт, погружая улицу в сизые сумерки. — Почему вы скрывали? — осторожно, мягко Жан обратился к матери. Хотя ответ уже вертелся на языке. — Это часть жизни, которую мы прожили до вас, — плечи Хильды дрожали, когда она с трудом заговорила. — Вы и так слишком рано узнали, каким жестоким бывает мир. Я не хотела, чтобы ты, Жан, думал, что ты появился на свет из-за чьей-то ошибки. Это не так, это совсем не так, — слёзы снова побежали по щекам. — Я однажды уже подвела тебя, сын. У тебя не было отца, я так виновата перед тобой…       Лея жалобно нахмурилась, уперев глаза в стол. Сердце ныло. Сколько боли вынесли эти две женщины? Она на мгновение представила, если бы ей пришлось всю жизнь скрывать свои чувства. Одна лишь мысль показалась невыносимой, и страшно подумать, насколько близко была такая боль. — Прости, Лея, Жан, простите меня… — всхлипывала Хильда. У неё всё никак не получалось успокоиться.       В груди разрасталась обида: с чего они взяли, что Жан с Леей не выдержат правды, почему решили всё за них?

***

      Лунный свет лился в окно, прокладывая серебряные дорожки по взбитым одеялам, по старым, потёртым половицам на втором этаже скромного дома Кирштайнов. Лея лежала в кровати, в той самой, что была специально выделена для неё в доме Жана, и смотрела в тёмный потолок. Каждый миг её жизни приобретал новый смысл, раскрашивался в разные оттенки, наполнялся деталями.       Сон не шёл, и в голове проносились всё новые и новые фрагменты детства, юношества, взрослости. Родители — вся жизнь детей, когда как дети всего лишь часть жизни родителей. Дети никогда не осознают жизнь родителей до своего появления, а родители никогда не узнают, что станет с их детьми после их смерти. Лея представляла маму молодой: какой она была в восемнадцать? Смелой, должно быть. Решительной и амбициозной. В её жизни была не только любовь матери к своему дитя. Марла Циммерман…       Лея прокручивала это имя в голове, и ей становилось странно. Совсем незнакомое имя, некогда принадлежавшее самому близкому человеку. Ведь у неё были бабушка и дедушка, приёмные и настоящие, кто-то дал маме имя. И про них совсем ничего неизвестно. Вдруг, ходя по Подземному городу, Лея десятки раз проходила мимо дома, который связывал её с корнями?       Думала об отношениях мамы и папы. Взаимная выгода, что связала их однажды, в чём она? Мама смогла выбраться за счёт отца на поверхность, но зачем он согласился забрать и Хильду? Если отбросить сентиментальность и «любовь», для него должно было быть выгодно держать маму около себя. Но чем она была так полезна? Лея прекрасно знала, ребёнком какого человека она была. И в жизни бы не поверила, что здесь можно найти простое объяснение.       Думала о Хильде. Чужая, казалось бы, женщина. И всё же была рядом чаще, чем родной отец, заботилась так же, как о своём ребёнке. Для неё не было чужих детей, и она, кажется, действительно хотела вырастить Лею и Жана как брата и сестру. Лея не могла найти в себе чувства неприязни к ней. Вспомнила, как впервые привела Армина знакомиться, как назвала Хильду мамой. И как та застыла на несколько мгновений. Сотни моментов подобных этому пролетали в голове, не успевая сменять друг друга. Всё, абсолютно всё имело смысл, до которого Лея так долго не могла додуматься.       Жан лежал через два метра от неё, она надеялась, что он давно спит. Они легли молча, ни сказав друг другу ни слова. — Лея, — послышался голос с соседней кровати. Она зажмурилась, промычала в ответ вопросительно. — Я вот думаю, вот об этом всём, — Жан замялся, зашуршал одеялом. — И мы… кто теперь друг другу?       Лея издала какой-то болезненный смешок. Ситуация показалась ей комичной, и в то же время ничего смешного. — Не знаю. По крови мы всё равно не родственники. — Да я знаю, — буркнул он. — Я просто подумал, вдруг… если бы всё было по-другому? Может, мы бы жили под одной крышей с детства. А я-то думал, что у меня из всех в Разведке самая простая биография. А тут вон оно как, — Жан хмыкнул, перевернулся в сторону Леи. — Теперь у нас общая семейная драма, очень сближает, — усмехнулась Лея, тоже повернулась в его сторону. — Я не хочу, чтобы у нас какая-то неловкость из-за этого появилась, — он сжал губы и прикрыл глаза. — Не появится.       На несколько мгновений они снова замолчали. — Да. Мы же семья. Просто я всегда знал, что ты моя сестра. Даже если не по крови. — Родственников не выбирают. — Ну ты же меня выбрала. Могла бы и не дружить, — цокнул Жан. — О, как я могла пропустить такого заносчивого осла? — саркастично протянула Лея. — Рыбак рыбака, как говорится.       Они засмеялись. Внутри отчего-то стало так легко, и Лея искренне улыбнулась, а смешинки сами полетели изо рта. Он был прав. Глупо было бы отрицать, Жан правда её брат. И, наверное, это было даже важнее, ведь их никто не заставлял общаться. Просто они сами решили, что будут братом и сестрой. А быть выбранным — совсем не то же самое, что просто родиться в одной семье по воле случая.

***

      Кошмары не прекращались ни на день. Лея забыла, когда в последний раз не просыпалась среди ночи от одних и тех же картин, в которые иногда вмешивались кровавые сцены, вид внутренностей черепной коробки, воткнутого в сердце ножа. По телу неприятная дрожь, а футболка прилипла к спине. Жить по инерции она умела, бежать так, что лёгкие выплюнуть можно, тоже. Днём это выходило: поболтать с теми, почитать то, заняться этим. А ночью Лея оставалась наедине со своим разумом, который никак не мог допустить, чтобы она забыла.       Сэм был прав: она не забудет, никогда. Мерзкое воспоминание въелось не в кожу, во внутренности, оказалось зашитым на подкорке мозга. Для чего её так мучают? У неё тоже есть какая-то высшая цель, за которую она страдает каждый день?       Ночь была тёмной, пасмурной. За окном слышалось унылое завывание метели, иной раз она стучала по стёклам, хотела ворваться в дом, замораживая всё на своём пути. Деревья гнулись и скрипели под натиском стихии. Лея перевернулась набок, поплотнее закуталась в одеяло. В комнате было ещё тепло от натопленного вечером камина, а свежие простыни пахли чистотой. Лея полюбила чистоту как ничто другое. Возможно, она начала понимать майора Леви. Утопив себя в крови, вечно пытаешься отмыться, всеми доступными способами.       Глаза никак не хотели закрываться, и, привыкнув к темное, выловили силуэт Армина, лежащего рядом. Он не спал, только глядел в потолок почти не моргая. Лея затихла, стараясь не выдавать себя. Смотрела только на него и думала. У них хорошо получалось делать вид, что всё нормально. Написали рапорт да забыли, словно в отпуск ездили, а не перебили полподземки. Армин не делился переживаниями, а притворяться — это у него в крови. Спокойно разговаривать, рассуждать так логично, сухо, рационально. А проблемы всё-таки заработал: пока Лея вскакивала посреди ночи, Армин просто не мог сомкнуть глаз до рассвета. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он шёпотом.       Лея вздохнула. — Сны всё те же, — она подложила ладонь под щёку, не сводя глаз с Армина.       Он угукнул в ответ, и они замолчали. — Я думаю… о том ребёнке. Он сказал, что у него была семья, — протянул Армин после продолжительного молчания.       Лее захотелось вздохнуть ещё раз. Иногда эта привычка Армина — думать о том, что могло бы быть иначе, когда всё уже случилось — раздражала её до невозможности. — У торговцев, которых он на рынке обирал, тоже семья есть, — возразила она. — Я понимаю… и всё-таки дети — это дети. Он не виноват, что его отец был плохим человеком. — Откуда ты знаешь? Может, они только рады были? Может, он всю свою семью тиранил?       Армин сжал губы, но ничего не ответил. — Это больно: терять родителей. — Я знаю, Армин. Но мы были правы. — Наверно.       Так было проще: не задаваться вопросом, поступил ли ты правильно. Если солдат искренне верит в то, за что воюет, он будет самым эффективным бойцом. Иногда этой мыслью получалось ненадолго заткнуть голос совести, не дающий спать ночами.       Лея закрыла глаза, хотя знала: сон не придёт. Армин рядом всё так же смотрел в потолок.

***

      За окном который час барабанил непривычный для зимы дождь. Капли жалобно скользили с обратной стороны зашторенных окон, в гостиной по стенам пробегали тени огня, всполохи которого в камине облизывали поленья. Лея сидела на диване, смотря в одну точку, погружённая внутрь себя.       Мысли были далеко от сегодня, с каждым днём они начинали крутиться в голове всё быстрее, что радовало, но в который раз навевало прежние воспоминания, когда она просто не могла заглушить бесконечный, изматывающий поток сознания. Рано или поздно наступил бы момент, когда ей пришлось всё тщательно обдумать, и, кажется, он приближался. Лее только стоило научиться контролировать этот процесс.       В дверях появился Принц, грациозно прошагал через комнату и принялся точить когти о мягкую обивку дивана. Лея не обращала внимания, продолжая концентрироваться. Принц за последнее время хорошо подрос и стал упитанным, взрослым котом. Он участливо смотрел на Лею в моменты её задумчивости, но никогда не участвовал в монологах о бренности бытия. Он всегда знал, где болит, и ложился ей на колени, укрытые пледом, или сворачивался клубком возле подушки.       Микаса сказала, что Лее нужно навести порядок. Откуда начать? В голове полный хаос. Она лишь на бумаге смогла скомпоновать в одно целое их «приключение» в Подземке. Но сухие отчёты со штампами «Совершенно секретно» это ведь не рефлексия. Сотни раз переписанная формулировка «цель обнаружена и уничтожена, успех миссии» не отразит всей путаницы, которая поселилась в душе. Лея вспоминала, как хористы в церкви пели про порядок. Про то, чего в ней не осталось, но очень хотелось. В молитвах, в разговоре с Сёстрами люди находили ответы на вопросы. А их у Леи было много.       За что?       Разведкорпус догматами Церкви не руководствовался. Даже наоборот, противоречил. Их спокойно могли обвинить еретиками и лишить армию поддержки населения. И всё же Лея находила парадокс: они защищают стены ценой тысяч жизней. Они грешат, отправляясь в экспедиции, но их битва — священна, ведь направлена на защиту человечества. В этом крылась причина, почему у двух структур ещё не случилось открытой конфронтации.       Она прикрыла глаза, постаралась выровнять дыхание. Мысленно выметала из головы ненужные нити мыслей, рвала паутину, чтобы оставить только чёрную пустоту, чтобы стоять посреди тихого ничего. Она отчаянно хотела поговорить с тем, кому раньше приходилось только отвечать. Лея никогда и никому не рассказывала, что слышит что-то кроме внутреннего голоса. Ей казалось, делать этого не надо.       Раньше ей не доводилось первой начинать разговор. Шелест подталкивал к нужным мыслям, судил, смеялся, помогал и направлял. Но Лея никогда не задумывалась: зачем? Как у других? Их совесть или внутреннее чутьё имеет свой голос или выражается как импульс? Лея хотела знать, хотела определённости. Предсказуемость — первый шаг к порядку. — Кто ты? Ответь, ответь… — мысленно шептала она.       Внутри тихо. Кто же знал, что заполучить эту аудиенцию будет сложнее, чем добиться визита к Её Королевскому Величеству. Безумная мысль внезапно замаячила на подкорке. — Ты голос Сестёр? Дай знак, если я права.       Снова тишина. Волна раздражения подкатила к горлу, но Лея её проглотила. Почему так? Почему он может появляться в любой момент, и она обязана ответить, но первой вызвать его на разговор не получается?       Она сделала глубокий вдох, снова сконцентрировалась.       «Где тебя искать?»       Это была лишь мимо проплывающая идея, риторический вопрос, который предназначался только Лее, никому не адресованный.       Но внезапно она получила ответ.       Мощный импульс прошёлся по телу, одно слово зазвенело в комнате, Лее по ушам словно с силой хлопнули ладонями. Вздрогнув, она распахнула глаза, и гостиная вдруг погрузилась в неестественную тишину. Пропало потрескивание камина, звук дождя и дыхания Принца: Лея оказалась в безвоздушном пространстве, смотря на силуэты, что появлялись в огне и тут же исчезали. Что-то холодно щекотало под кожей, точно сотни рук оставляли на мышцах свои прикосновения.       Она знала, куда идти. Где искать.       Ей снова подсказали.              Лея быстро сбросила плед с колен, натянула брюки и накинула на пижаму синюю форменную куртку. Неведомая сила сама несла ноги по улице, в нужном направлении.       Путь шёл через рынок. Все лавки уже закрылись, время позднее. Лишь в одной, на самой окраине, свет горел до сих пор. Лея остановилась как вкопанная. Это была скорее будка, доверху заполненная всякой всячиной. Свет пробивался через запотевшие окна наружу, помогая взгляду различить крест, висевший над входом. Что-то ведёт её внутрь, будто шепчет: «Зайди».       Дверной колокольчик прозвенел надтреснуто, ворча на посетителя, потревожившего покой. Уже на пороге в нос Лее ударил запах пыли, старых пергаментов и воска. Внутри лавка была похожа на нору: тёплая, тесная, всё свободное пространство занято книгами, крестами самых разных размеров и свечами. По углам были развешены маленькие щиты с розами на них. За прилавком в кресле-качалке дремала, кажется, старушка. Тяжело разглядеть через гору всяких свитков. — Сомневающаяся… но не из робких. Разведчица. Такие, как ты, здесь частые гости. Зайди, обогрейся, дитя. Стены и здесь укрывают, — послышался спокойный голос. Скрипучий, как старая дверь, но в нём не было ни капли удивления. Старушка даже не шелохнулась. — Я иду… мне нужно… — Лея осеклась, холодные, влажные ладони сжались в кулаки, а глаза забегали по полкам с книгами.       Вода с куртки тихо капала на пол. Сила, что вела её сюда, резко отпустила из своих тисков, оставив только чувство пустоты и неловкости. Что она здесь делает? — Я просто проходила мимо. — «Просто мимо» здесь ничего не проходит, — старушка наконец открыла глаза и поднялась из кресла. Сначала показался её большой горб, накрытый шерстяной шалью, а затем и она сама. На прилавке появился большой клубок шерсти и спицы.       Лею встретило лицо, испещрённое морщинами, которые складывались в лабиринт. Но глаза, пусть и маленькие, горели живым, почти неестественным огнём. Странное ощущение: будто девушка была спрятана в облике дряхлой старухи. Голубые огоньки вдруг уставились на Лею, будто только и ждали, пока она сожмётся от страха. — Всё либо приближается, либо удаляется. Ты к Стенам приближаешься или от них бежишь?       Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с тихим треском свечей. — Мне нужны ответы, — робко сказала Лея себе под нос. — Ответы не продаются, милая. Продаются только карты, а ответы ищешь ты сама. Или… они тебе показывают. — Карты… — эхом повторила Лея. Она совсем не понимала, но не возражала.       Старушка подошла к книжной полке, что растянулась во всю стену, и стала водить подушечками узловатых пальцев с длинными ногтями по корешкам старых томов. Её походка, то, как она перебирала фолианты, будто вспоминала, а не искала, это знающее выражение лица, — всё заставляло Лею верить. Не перечить, а просто наблюдать, хвататься за эту внезапно появившуюся помощь как за единственный способ спастись. Старушка точно что-то знала, и Лея хотела узнать тоже.       Она стояла посреди лавки, невольно ёжась, пусть холодно и не было. Казалось, что они здесь не одни, в этой маленькой лавке, где каждый угол был наполнен присутствием Сестёр. Лея осматривалась, всё думая: может, они действительно существуют? Может, это у них она должна искать ответы, а не в математических расчётах и инженерных схемах?       Духовный кризис, о котором когда-то говорил Леви, настиг и её. Настигнет всех рано или поздно.       Наконец, достаточно покопавшись среди книг, старушка протянула Лее фолиант. На обложке тиснением был выделен бутон розы, внутри которого помещён глаз, наполовину закрытый. В груди сдавило, когда Лея коснулась бордовой, почти чёрной кожи книги. — Не бойся, — старушка положила костлявую руку сверху тома, заставляя обратить на себя внимание. — Это не катехизис, скорее… сборник посланий. Старый, ещё с тех времён, когда лик Сестёр дозволялось изображать на иконах и писать о них не только хорошее. Внутри записи таких же, как ты, — знающе сказала лавочница. — Как я? — переспросила Лея потерянно. — Как ты. Кто слышит. Говорят, кто-то из авторов сошёл с ума, потому что Сёстры действительно заговорили с ним. Они редко приходят к тем, кто не готов их услышать. Но услышать — это полдела. Нужно понять, чьи это голоса. Голос Стены… или того, кто в ней заточён, — яркие, голубые глаза уставились мимо Леи, куда-то внутрь, к тому, для кого была эта речь.       Пальцы сжали корешок и торец, Лея силилась закрыться от этого пронизывающего взгляда, но сама реальность словно дрожала в этот момент под ногами, не давая двинуться. — Сколько ей лет? — она опустила взгляд. — Не знаю. Мне её оставили те, кто больше не возвращался. Если она выбрала тебя, значит ждала, — спокойно ответила старушка.       Всё в этой лавке заставляло путаться во времени. Казалось, что здесь оно вовсе застыло, откинутое на сотни лет назад. — Сколько с меня?.. — Лея сунула руку в звенящий карман с монетами. — Возьми. Сегодня ничего не стоит. Завтра может стоить всего.       Лавочница снова села в кресло, обозначив так, что разговор окончен. Клубок шерсти упал с прилавка и тихо покатился по полу, замер у ног Леи.       Она прижала книгу к груди, мысленно согласная даже душу продать — только бы покинуть это место. Когда она вышла наружу, дождь прекратился, сгустив воздух, а где-то вдалеке зазвенели колокольчики.       Она шла, не глядя по сторонам, и не замечала, что пальцы сжимают переплёт всё крепче, до побеления костяшек. В её голове звучала чужая, почти ласковая мысль:       Мир стремится к хаосу. Порядок достигается болью. Ищи тех, кто её помнит.       Тогда она вспомнила о старой часовне, где, как говорят, раньше молились Сестре Крови. Ноги сами свернули в сторону ворот из города.

***

      Темноты Лея не боялась. Больше страшило то, что в ней пряталось. Прижимая книгу к груди так, будто кто-то мог её отнять, Лея почти бегом поднялась к холму.       За городом стояла январская сырость. Холодный дождь прошёл, и редкий снег, выпавший раньше, превратился в тяжёлую серую кашу. Ветер тянул по полю влажный холод, шуршал оголёнными ветками и стряхивал с них последние ледяные капли. Дорожку, и без того едва заметную, развезло: сапоги вязли в слякоти, под подошвами хлюпала вода, мокрый снег лип к голенищам и тянул вниз. Брызги слякоти хлестали по коленям, но шлось на удивление легко — будто что-то толкало вперёд.       Сонные гарнизонцы у ворот даже не спросили, куда и зачем Лея шла так поздно. Лишь проводили её несколькими скучающими взглядами и лениво выпустили из Троста.       Тропинка поднималась по холму, скользкая и раскисшая. Ноги разъезжались на мокрой земле, и Лея пару раз едва не съехала назад вместе с комьями грязного снега. Наконец, вскарабкавшись, она смогла различить в серой мгле слабый силуэт здания.       Часовня из потемневшего камня стояла в одиночестве у подножья. Вокруг лежал тяжёлый, потемневший снег, местами провалившийся до голой земли. Если не знать, что ищешь, можно было легко пройти мимо. А Лея знала. Слышала когда-то от мамы, и в свете последних событий это казалось почти неизбежным. Может, Марлен — или, правильнее сказать, Марла — часто приходила сюда, просить у Сины за свою дочь, стоя на коленях и разбивая лоб о каменный пол.       Лея осторожно начала спускаться вниз, боясь в один момент поскользнуться и покатиться кубарем по мокрому снегу. Крыша часовни была перекошена: один угол провис, будто когда-то тяжёлый зимний наст продавил балки. На ступеньках между пятнами грязного льда рос мох.       Небольшое окно под самой крышей пропускало только тонкий луч тусклого света, который делил часовню пополам. Тяжёлые дубовые двери с вырезанными на них крестами на удивление легко поддались. Петли издали странный звук, похожий на вздох, и позволили Лее проскользнуть внутрь.       В длинной комнате было несколько скамеек по двум сторонам, низких и узких, словно рассчитанных на детей или на очень смиренных послушников. В противоположной от входа стене расположилась тёмная ниша, без икон, но с несколькими тонкими и нетронутыми свечами в подсвечнике. Рядом лежал цветок: роза, почти рассохшаяся в пыль. Лея набрала полную грудь воздуха, что пах пылью и застарелым ладаном, прошлась туда и обратно. Конечно, зажигалка у неё нашлась. Когда пламя выровнялось, свет выхватил на стене скромный барельеф. Он изображал силуэты двух женщин, которых своей спиной закрывала третья, в доспехах и мечом в руках. Лица были стёрты временем. Или специально. Камень стен потемнел от времени, и даже слабый свет свечей не мог вытянуть из него ни цвета, ни тепла.       Люди сюда почти не ходили. Здесь не служили, не пели гимнов, не приносили общих молитв. Это место было для тех, кто приходил один.       Не зная, что делать дальше, Лея опустилась на колени около ниши, где раньше, должно быть, стояли иконы. Каменный пол был ледяным, холод сразу пробрался сквозь ткань брюк. Пальцы плохо слушались — мороз в часовне стоял почти такой же, как снаружи.       Она положила книгу перед собой, глубоко вдохнула. Уверенность в своей затее стремительно улетучивалась. Что лучше: услышать тишину и немного расстроиться, что гипотеза оказалась неверной, или всё-таки получить «ответ»? Внутри всё натянулось, будто сложенная пружина. — Если Сёстры есть, то пусть ответят. Если нет, значит, я правда схожу с ума, — подумала Лея и решительно раскрыла книгу.       Страницы сами зашелестели под пальцами, остановившись примерно в середине. Словно кто-то тихо сказал: здесь.

«Видение безымянного»

(Запрещённый апокриф. Хранится в списках тайных общин. Церковью Стен признан искажением истины.)

      Ночью, когда Стены уснули, я видел тропу между корнями, и шёл по ней — то ли как человек, то ли как тень от человека. Дорога вела туда, где нет ни мрака, ни света, только дыхание, которое принадлежит древнему, не знающему времени.       И там стояла Она.       Не из крови одного рода, не из плоти одного дома. Голубые вены как река после половодья: несли в себе всё, что было смыто дождями.       Я не знал имени, и всё же узнал её сразу.       В её сердце шумели три голоса, но ни один не звучал громче прочих. Они говорили разными словами, но тянулись к одному смыслу — к ней.       Я видел, как Стены склонялись, не как ко владычице, но как к той, кто помнит их лучше, чем они себя. Я слышал в трещинах голос, давно забытый: «Мы ждали ту, кто сможет положить конец всему сущему».       И я понял: она не начало, а точка, на которой сходятся пути. Как узел, если развязать его — всё распадётся. Если затянуть — всё станет единым.       Тогда рядом с ней поднялся Облик, огромный, слепящий, и в его величии было столько усталости, что мне стало ясно: это тот, кто ходит по времени и носит память мира на плечах.       Он смотрел на неё как на отражение в воде. Я не слышал слов, но знал, что в тот момент решалась судьба и моя, и всего действительного.       И пал я ниц, потому что понял: если она услышит зов, священное заговорит. Если отвернётся, то мир останется глухим к себе самому.       Проснувшись, я пытался записать сказанное, но перо дрожало в руке, ибо знало: это нельзя открывать тем, кто правит служениями. Они скажут, что я одержим, что слышал не Стены, а себя. Но это не был мой голос.       Кто такой Облик? И зачем он смотрит в Неё?

(Запись оборвана. Поля испещрены зачёркнутыми словами. Отрывок официально запрещён декретом Собора. Распространение карается.)

      Закончив читать, Лея нервно заломила кисти рук, по телу сильной волной побежали мурашки. Вокруг стало неуютно, откуда-то по комнате пополз сквозняк, слабо горящие фитили свечей задрожали. Лея обняла себя за плечи. — Бред… — прошептала она одними губами.       В голове было тихо и пусто, тревога словно давила извне, сжимала грудь в своих тисках всё сильнее и сильнее. Всё сказочки и выдумки, которым прагматичный мозг Леи поддаваться не хотел. Когда так напуган, поверишь в любое проявление сверхъестественного. Скорее всего, этому безымянному по пьяни просто что-то приснилось. А может, это последствия хвалёного обряда «единения», там не только пророком себя почувствовать можно.       Ведь она никогда не видела проявлений божественной силы, и фаталисткой никогда не была. Рациональный разум строил стену, чётко и методично стреляя аргументами. А под ним, где-то глубже, оставалась тонкая заноза сомнения. Она пульсировала, кровоточила, кололась.       Лея закусила губу, оглянулась по сторонам. Никаких подозрительных силуэтов, только свет, делящий помещение ровно пополам и ровные, стройные огоньки свечей. Просто разум заигрывает с её страхами. Лея собралась подняться и уносить отсюда ноги, когда почувствовала странное движение мысли — будто лёгкий толчок изнутри. Не голос, не слово, и всё же «не её». Едва осязаемое знание, что в этой часовне Лея теперь не одна. — Ты прочитала лишь то, что лежит на поверхности, — голос пришёл негромко, как часть собственного дыхания.       Лея вскочила на ноги, стала судорожно оглядываться по сторонам. Никого. — Не бойся. Ты позвала — мы откликнулись, — он был не один. Она была не одна.       Сердце забилось в бешеном ритме, стучась в грудную клетку с намерением выйти. Звук полностью завладел пространством, кричал у неё в голове и эхом расходился по часовне.       Некто дал Лее время прийти в себя, затаился, хоть на вид в помещении ничего не изменилось. Только внутри поселилось ползучее, тревожное чувство. — Кто вы? — выдохнула Лея, уже не уверенная в своей вменяемости. — Мы не три. И не одна. Мы — то, что течёт в тебе.       Это была женщина. Несколько женских голосов, переплетённых так мягко, что различить их было невозможно. В нём была древняя, спокойная уверенность. Как в колыбельной, которую поют ещё до того, как ребёнок начинает различать слова.       Лея зажмурилась. Бред. — Разве так бывает? Если бы ты придумывала, ты бы слышала то, что хочешь. А ты слышишь то, чего не ждёшь. — Я не верю, — прошептала Лея, вжав шею в плечи.       Всё внутри протестовало — разум, логика, армейская выправка. Ни в одном учебнике, ни в одном докладе, ни в одном отчёте не было сказано, как реагировать на то, что говорит из темноты, но не имеет источника.       Страха не было. Ощущение поселилось колющей щекоткой на кончиках пальцев, чувство, что она каким-то образом связана со своей таинственной собеседницей, и они не смогут навредить. Или не захотят. — И не нужно. — Тогда зачем ты… вы здесь? — Ты искала порядок и тишину. Мы лишь то, что слышно в ней.       Лея прикусила губу. Слишком аккуратный ответ. Слишком похоже на собственную мысль, которую кто-то повторил за ней. Но откуда им знать, чего Лея в самом деле искала? Что или кто стоит за мягким, нежным голосом? Она действительно обнаружила на себе взгляд божественного, или это лишь обман, игра разума? — Тогда скажи, что делать. Раз уж ты всё знаешь, — выпалила она и стала ждать ответа. Кровь пульсировала внутри всё сильнее и сильнее.       Старые каменные стены не дрогнули. Никаких вспышек, видений, знаков. Даже свечи перестали колыхаться, будто само здание осталось равнодушно к её просьбе. Только слабое, заунывное пение затрепетало где-то в самой глубине. Это была молитва:

Сёстры, что стоят у предела,

Сёстры, что знают начало,

Сёстры, что держат мир,

услышьте нас.

      Пауза растянулась, ждать казалось невыносимо. Звук нарастал, Лея зажала уши, в висках застучало.       Внезапно всё схлопнулось: шум дыхания, молитва, любой звук. Тишина упала на часовню резко, как хлопнувшая дверь. — Иди дальше, — ответ был коротким. — Куда? — Туда, куда шла. — Я хочу нормальный ответ, — настырно фыркнула Лея, не открывая глаза.       Но больше никто отзывался. Напряжение схлынуло, будто то, или… та, кто разговаривал с Леей, покинула часовню, обозначив так конец диалога. Тишина вернулась и стала самой обычной. Лея медленно опустила руки.       Стало понятно только одно: ничего пояснять ей не будут. Ни тебе признаний, ни пророчеств, ни наставлений. Думай сама. Странно, но Лее подумалось, что так даже лучше. Весьма… человечно. — Ладно, — сказала она в пустоту.       Лея не почувствовала ни благоговения, ни просветления. И уж точно не веру. Однако это напутствие было чужим. Она наблюдала слова в голове и с лёгкостью могла отделить от других мыслей, с которыми так не получалось.       Лея оглянулась ещё раз, погасила свечи одну за другой. Тёплый воск с фитилей уже накапал на металл подсвечника.       Двери скрипнули так же, как при её приходе, и она вышла в холодную январскую ночь, так и не решив, что с ней только что случилось.

***

      Будни тянулись скучно и однообразно. Сегодня долг службы отправил Лею в архив, перебирать старые записи. Потом присоединился Армин, а ещё позже к ним заглянула Саша, ибо «в казарме скучно». В комнате, заставленной полками, пахло пылью и старой бумагой. Скрипели столы и стулья, слышался шелест папок с документами и жевание Саши. Звуки казались громче обычного, словно это место не терпело шума и наказывало нарушителя спокойствия. За окном сгущались сумерки: темнело зимой рано. На столе коптила масляная лампа, погружая комнату в такой полумрак, что где-то у входа за своим столом задремал и громко захрапел архивариус.              Лея развалилась на стуле, закинув ноги на стол. Она крутила в руках письмо, предназначавшееся Армину. То, что передала Салампи в их последнюю встречу. Не отпускала Лею подземка, и всё тут. Даже не беря в расчёт кошмары и убийства. Она просто чувствовала, что это не конец, и смерть Иво и Сэма не поставили точку в расследовании. Они так и не нашли ответ на вопрос: кто всё это начал? Лея разглядывала буквы, но не вникала в их смысл. Почерк был угловатый и рваный, словно рука адресанта дрожала, пока он выцарапывал текст пером. — А что Салампи говорила про исчезновения? — Армин, обложившийся толстыми папками, вдруг поднял голову.       Лея скучающе повела плечом. — Ну… исчезают те, кто много знают. И фанатики. А что? — Отчёты Полиции смотрю. Расследования не проводили, если дела и были, то закрыты быстро. — Может, они просто ленивые, — вставила Саша, продолжая поглощать принесённую с собой булку. — Не думаю, — возразила Лея. — На моих глазах умер один полицейский. Кричал всякое, — она поджала губу. — Я подумала, что он… из этих. Да и Салампи намекала, что никакой магии в исчезновении людей нет. — Шприц с крестом, — Армин кивнул.       Где-то в недрах этого архива, на складе с доказательствами, лежала брошь, найденная возле их дома. Церковники выкрали их документы, и нет уверенности, что они не смогли их расшифровать. Возможно, бравых разведчиков уже взяли на прицел. Радости такая мысль не прибавляла, впрочем, издержки профессии. — Зачем врачу крест? — изумилась Саша. — Если бы мы знали… — протянул Армин. — Какая-то религиозная организация под контролем Церкви. Может секта.       Лея придвинула к себе отчёт Ханджи по вирамотину, который она привозила ей на анализ. Форма — высушенное растительное сырьё, пригодное для курения или приготовления настоев. Дальше… тёмно-зелёный цвет с бурым оттенком, характерный сладковатый запах смолы. Последние строки выглядели как личное замечание.

«Подземный город всегда был удобным местом для распространения подобных веществ — мало контроля, много отчаявшихся людей. Но меня беспокоит другое. Если кто-то использует психоактивные вещества в религиозных целях, это почти всегда означает попытку контролировать сознание последователей.»

— Ханджи Зоэ

— Они используют наркотики в обрядах, — Лея стучала пальцами по столу, вспоминая свой «чудесный» опыт под воздействием марок.       Саша из интереса взяла документ из рук Леи, пробежалась глазами. — Как они могли такое сделать в подземке? У них же даже печей нет нормальных, — изумилась она.       Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Лея погрузилась в чтение письма, пытаясь найти зацепки. Про него она вспомнила совсем недавно, думая, что в суматохе вообще потеряла.

«Я знаю, кто ты. Знаю больше, чем рэкетиры и прочие «главы». Не трогай мою дочь, я знаю, вы использовали её для своей выгоды, солдаты Разведкорпуса. Убирайтесь как можно скорее, если хватит сил, отправьте на тот свет парочку бандитов, многие будут этому рады. Поднимитесь за ответами выше, например, в Стохес. Познакомьтесь с Вилли.

М.»

— Армин, а как звали родителей Ханны? — спросила Лея, не отрывая глаз от криво выведенных букв. — Урсула и Михаэль, а что? — Её папочка оставил тебе письмо, где посоветовал нам отправиться в Стохес «за ответами», — Лея передала ему лист.       Он задумчиво хмыкнул, перечитывая текст. — Вилли, а это не тот Вилли, который?.. — ахнула Саша, что придвинулась к Армину и тоже прочитала содержание письма.       Её расширенные зрачки столкнулись со взглядом Леи. Теперь она вспомнила, где слышала это имя. По спине пробежал холодок. Обладатель шикарной шевелюры, музыкант группы со странным названием «Запятая» и… студент Стохесской медицинской академии. — Не факт. Сколько ещё людей может быть с таким именем? — скептически заметил Армин, потёр переносицу. — Не бывает таких совпадений! — воскликнула Саша. — У вас же тут всё вокруг больниц крутится. Шприцы, академия, всё! У вашей тайной церковной организации медицинский символ!       Армин с Леей задумались. — Марки невозможно сделать в Подземном городе, нет у них таких ресурсов. Или мы о них не знаем, — протянула Лея. — Точно нет. Поставки идут из другого места, и за перебои ответственные могут пулю в лоб получить, — ответил Армин, припоминая случай на балу. — Для этого нужны химики. И оборудование. — Лаборатория, — понимающе ответила Лея. Ответ уже крутился на языке. Она просто не могла вообразить Подземный город и вычищенное помещение для исследований и изготовления сильнодействующих препаратов в одном предложении. — Вы сказали, люди исчезают, — в обсуждение включилась Саша. — Вы знаете что-то об их телах? — Не находили, — Армин, кажется, сам начал догадываться.       В комнате стало тихо. — Значит, их забирают. Они. — Это мы и так знаем, — возразила Лея. — Нет, я про другое, — перебила Саша. — Если их забирают, значит они кому-то нужны.       Все трое затихли, погрузившись в свои размышления. Вопрос «кому» уже не стоял. В подземке собирали «материал» и доставляли его выше, в Стохес. А вот что с ним делали дальше — оставалось загадкой. Впрочем, что могут делать врачи с украденными людьми? — Эксперименты, — решительно сказал Армин в продолжение общей мысли. — Это серьёзное обвинение, — Лея откинулась на стуле и сложила руки на груди. — Нужно обсудить с главнокомандующей, — глаза Армина засветились, когда он наконец сложил части пазла воедино.       А Лея подумала, что всё-таки не зря Латгард перестала работать в Академии.