Старые обиды

Ваша сила не в крике,

не в громе атак.

Ваша сила — в том,

что даже из огня

и из колючей тьмы

вышли вы,

не сломав

нежности внутри.

Мир

вас ломать пробовал,

зубы об вас обломив.

Вы — не крепость,

не сталь.

Вы — просто Она.

И за это

люблю.

***

      Улыбка. Благоговейная, счастливая, умиротворённая. — Спасибо…       Проснись.       Проснись!       Лея резко подскочила в кровати, стала ошарашенно вертеть головой по сторонам, пытаясь понять, где она. Сначала глаза зацепились за стул, на котором была навалена одежда, потом за картину, которая висела в этом доме почти год как. Рядом с подушкой мирно спал Принц, свернувшись клубочком.       Лунный свет просочился сквозь неплотно задёрнутую штору, будто привлекая внимание Леи: на календаре она прочитала дату, сегодня ночью наступило двадцать пятое октября. Прошла неделя, как Лея сбежала из этой проклятой Подземки. Неделя, как ей снился один и тот же сон.       Она всунула ватные ноги в мягкие тапочки, подняла уставшее тело с кровати, поплелась на кухню за очередным стаканом воды. Свет зажигать не стала: в темноте проще, спокойнее… хотелось бы раствориться в ней, чтобы день никогда не наступал.       Когда Лея вошла в гостиную, на диване послышались какие-то шорохи. Она обратила безразличный взгляд в сторону звука: Армин потирал глаза, привыкая к темноте. Одеяло сползло на пол, а когда он сел, вслед упала и подушка. — Ты куда? — сонный голос Армина был на октаву ниже, чем обычно. — Пить хочу. — Я же тебе около кровати полный стакан поставил. — Я не заметила.       Бесцеремонно развернувшись, Лея зашаркала дальше. Действия выполняла как-то бездумно: взять кружку, плеснуть воды из графина, сделать несколько жадных глотков, вернуться в кровать.       Армин второй день ночевал в гостиной, а до этого она вообще не пускала его на порог. Никого не пускала. Когда они вернулись в город — измождённые, осунувшиеся — элитный отряд Разведкорпуса ахнул в полном составе. Жан долго сжимал в руках исхудавшую, с огромными синяками под глазами Лею. — И это ты в таком виде писала мне все эти жизнерадостные письма… — шептал он. В голосе слышалась такая боль, что Лея не нашла в себе сил оттолкнуть. — Обманщица.       Первые дни Лея старалась закопаться в бумажную волокиту с головой, лишь бы занять себя чем-то, лишь не бы не вспоминать лишённые жизни глаза, лишь бы не чувствовать въедливый запах крови. Она самостоятельно составила все отчёты, написала рапорт и заполнила огромную кучу бумажек. Потом, когда они закончились… делать было больше нечего, и её отправили в заслуженный отпуск, ну или по-простому отстранили от работы. Ханджи лично написала распоряжение и в устной форме посоветовала ей полежать денёк-другой у Латгард, «подлечить нервишки».       Вместо этого Лея просто заперлась дома. Бессрочный отпуск — хорошо, ведь время как таковое потеряло смысл ещё в Подземке. Она была немного рада видеть небо, чувствовать, как ветер треплет волосы и ощущать смену погоды. Но всё, что по предположениям должно было принести Лее волну радости, смешалось в одну массу и не принесло ожидаемого облегчения. Если только чуть-чуть.       В один из дней она сидела на подоконнике, через стекло разглядывая, как мрачное октябрьское небо затянулось плотными сизыми облаками, и на Трост обрушился холодный, осенний дождь. Люди за окном пробегали мимо, желая поскорее спрятаться от силы стихии. Капли бежали по стеклу, и Лее вдруг показалось, что так же медленно и бесцельно течет время внутри неё. Она поднесла руку к лицу, ущипнула себя за запястье — и почувствовала лишь глухое, далёкое давление, кожа стала только ватной прослойкой между мозгом и миром.       В другой день она долго сидела на кухне, не вставая и в одной позе. Кружка с чаем, которую перед ней поставил Армин ещё несколько часов назад, остыла, так и не тронутая. Лея смотрела на неё, мысленно повторяя: «Просто протяни руку. Подними. Сделай глоток», но мозг и тело разъединились, команды не доходили до конечностей. Руки казались свинцовыми, прикованными к столу невидимыми цепями. И тело стало такое тяжёлое, неповоротливое, как и мысли, как и душа. Странно: внутри ничего, а весит всё равно как будто тонну.       Что-то постоянно мешало Лее проводить круглые сутки лёжа на одном месте и смотря в потолок. Однажды ей удалось выиграть битву с собой — относительно быстро встать с кровати, собраться и дойти до штаба. Саша и Конни зачем-то затащили её в столовую, хотя вкус еды пропал уже давно — может, рецепторы атрофировались после гадкой еды из Подземки, а может Лея и вкус к жизни потеряла. Друзья шумели за столом, пытаясь расшевелить её дурацкими анекдотами и историями. Она сидела рядом, кивала в нужных местах, но слышала лишь отдельные обрывки фраз. Наблюдала за их улыбками, за их оживленными лицами, но ощущалось всё так, словно смотришь плохо сыгранный спектакль на незнакомом языке. Самое сильное чувство, которое она испытывала, — это желание, чтобы спектакль поскорее закончился.       Лея молчала. Она и раньше была не из болтливых, а теперь мысли вообще не казались достойными высказывания. Да и открывать рот лишний раз совсем не хотелось: на это уходило какое-то неприлично большое количество сил.       Иногда её раздражала эта новоприобретённая дефектность, иногда нити логики в голове самопроизвольно рвались, погружая любое мало-мальское размышление в туман. Стало трудно читать: буквы сливались, смысл не доходил. Приходилось проводить над собой немыслимую работу, чтобы ответить на элементарный вопрос. Лея легко могла забыть, о чём сейчас говорила, или не вспомнить, что было вчера.

***

      Пустые гильзы поблёскивали в траве под заходящим солнцем. Пахло свежестью, влагой и порохом. Жан заряжал магазин, резкими, точными движениями. Армин стоял поодаль, вглядываясь в силуэты мишеней в конце полигона. Его спокойствие действовало на нервы. — Ну что, гений? — Жан вставил последний патрон и щёлкнул затвором. Голос его прозвучал громче, чем нужно. Нетерпеливее, чем следовало. — Доволен результатом своей операции? — он на секунду прикусил губу, — Я хочу слышать всё, что не вошло в рапорт. — В рапорте и так всё. У нас была задача, мы её выполнили, — Армин сделал несколько шагов к Жану, встал рядом. — Кто «мы», Армин, кто «мы»?! — Жан фыркнул и поднял винтовку.       Выстрел короткий и гневный, пуля сорвала край мишени. Оба понимали, о чём, или о ком пойдёт речь. — Ты в порядке, по-моему. Радостно с Йегером болтаешь, ага, очень весело! А она… Я вчера заходил. Лея сквозь меня смотрела, Армин. Сквозь! Я для неё мебелью стал!       Жан быстро, не глядя перезарядил магазин, сразу выпустив всю обойму в грудь нарисованному титану. Грохот выстрелов оглушил полигон. Острый край гильзы зацепился за палец, до крови поцарапав. Это осталось без внимания. — Просто стоять и смотреть! Ты же видел, к чему всё идёт, ты каждый день смотрел, как она сходит с ума, только бы ты не замарался. Взял бы этот блядский револьвер и вышиб Сэму мозги! Нет, он дал им поболтать. Просто блестяще, Армин, браво! — прокричал Жан, но осёкся, заметив ранку, и сунул палец в рот в попытке остановить кровь.       Хотелось накричать на Армина, осыпать всеми ругательствами мира, броситься с кулаками, лишь бы выбить ответ: зачем он довёл до края? Есть же мозги, почему не одёрнул? Что-то больно кольнуло Жана в сердце, тогда, когда они вернулись: он увидел сестру, своё отражение, и в нём не было никой жизни. Лея стала тенью, призраком своей прошлой версии. Бессилие сковало Жана по рукам и ногам: любая попытка помочь отвергалась, любой диалог неизбежно приводил к тупику. Это больнее, чем взрыв громового копья, чувство собственной бесполезности жгло изнутри так, что кровь кипела в жилах.       И Жан хотел найти виноватых. Того, кто допустил всё это. В порыве ярости он бросил оружие, схватил Армина за грудки, яростно раздувая ноздри. — Как ты мог, просто… как ты, сука, мог?! — рявкнул он. — Неужели ты настолько слепой?! Почему, почему ты не прикрыл её?! Думаешь, умом решишь?! Ты мужик или кто, Арлерт?! — голос сорвался на хрип, почти животное рычание. — Шифтер называется! Зачем ты вообще там нужен, если всё сделала она?! За тебя! — кричал он, не помня себя, и всматривался в эти наглые глаза, которые никак не могли дать ему ответ.       Армин молчал, сжав губы. — Ты вспомни Шиганшину! Бертольд ей руку вспорол, а ты… ты даже вынести её не смог, ко мне прибежал, ко мне, блять! Всегда так! Всегда кто-то должен за тебя доделывать! — он тряхнул Армина, удерживая за рубашку. — Или я неправ?! Скажи, что хоть раз, хоть один раз ты был сильнее неё!       Армин отвёл взгляд. Тишина ударила хлеще пощёчины.       Зажмурившись на миг, Жан выпустил Армина из цепкой хватки, отступил и отвернулся, поднял винтовку. На висках заиграли желваки, он никак не мог отдышаться. Ядовитый гнев заменил Жану кровь, круглосуточно циркулируя в организме. Хотелось добраться до каждого, кто придумал этот план, кто одобрил, и кто не смог защитить его сестру. — Не прощу, — прошипел он себе под нос. — Никогда.       На некоторое время между ними воцарилась полная тишина. Только ветер причёсывал кроны деревьев своими незримыми руками, где-то в отдалении скрипели качающиеся металлические мишени. Жану было громко: стук сердца он слышал в ушах, чувствовал, как щёлкают суставы сжимающихся кулаков. — В доме Иво мне всадили нож в сердце, — Жан слышал, как Армин за его спиной сделал несколько шагов вперёд, ботинками сминая пожухлую траву. — Если бы я не отвлёк внимание на себя, он бы просто добил Лею. И не было бы у нас даже такой, которая видит в тебе мебель.       Жан посмотрел на него через плечо, с недоверием обернулся, повесив винтовку на плечо, сложил руки на груди. Армин, несмотря на всю внешнюю уязвимость, под напором Жана устоял. — Про Сэма… Если бы это сделал я, — продолжил он тихо, голос звучал отчётливо в окружающем безмолвии, — то она бы не простила. Ни мне, ни себе. Возненавидела бы за то, что я увидел её слабой, отнял право на месть, взяв расправу на себя.       Армин сделал ещё шаг вперёд. — Думаешь, я не хотел? Я только об этом и думал. Смотрел, как он танцевал с ней на балу, как присылал эти проклятые цветы… да у меня пар из ушей шёл. Стоять и слушать, как этот ублюдок шепчет ей в ухо, легко по-твоему? Каждую секунду, пока этот подонок дышал в её сторону, я хотел сделать всё, только бы Лея не мучилась мыслями о нём. Но ты, как и я, прекрасно знаешь, какая ненависть поселилась в ней после первого раза. Это было её, а моя задача заключалась лишь в том, чтобы обеспечить ей победу.       За уверенной речью крылось что-то более уязвимое. Армин боялся, что больше не нужен, а слова Жана лишь подлили масла в полыхающий костёр угрызений совести. Конечно, он винил себя за всё случившееся, даже если мозгом понимал: не мог помешать. Его раздирал этот иррациональный страх, что она тоже видит причину всех бед в нём. И сколько бы Армин ни старался, ни пытался, Лея больше никогда не рассмотрит в нём человека, которого любит.       Армин не мог не заметить, как Жан похож на Лею, или наоборот. Они вспыхивали абсолютно одинаково, и тем, кто навлёк на себя их гнев, оставалось лишь сочувствовать.       Жан вынул палец изо рта, смотря на снова проступившую каплю крови. Он закипал изнутри, прижатый к полу словами Армина. Его правотой: Лея бы не позволила. Ни ему, ни кому либо ещё. Она сама довела себя до исступления. — Это не победа: убить врага и самому стать живым трупом, — сказал Жан тихо, устало. Он больше не кричал. — Я знаю. Но по-другому никак.       Жан бросил оружие, оно мягко упало в мокрую траву, в которой шуршали сухие стебли, перекатываемые порывами ветра. Он дышал резко, тяжело, в то время как ровное, едва слышное дыхание Армина звучало чужеродно, слишком спокойно для земли, ещё пахнущей порохом. Молчание растянулось, загустело. — Мы виноваты. Если бы мы тогда, в кадетке, проследили, если бы… Я до сих пор не могу себе простить. — Я тоже, — Армин сложил руки на груди, обратив взгляд куда-то далеко, к горизонту, куда катилось багровое солнце. — Мы думали, что вышвырнуть его из училища будет достаточно. Не знаю, какой за злой рок свёл их снова. Но, значит, так нужно. Не о чем сожалеть.       Жан горько усмехнулся, вытирая окровавленный палец о штаны. Легко спихнуть всё на судьбу, на замысел какой-то… только бы не изводить себя муками совести. Несмотря на все слова, оба тайно корили себя за ошибки. За то, что оставили одну в самый важный момент, веселились, пока она истекала кровью. — Ладно, к чёрту. Пусть. Сдох и хорошо. А теперь-то что делать? Сколько ждать, пока она станет нормальной? А если не станет? — Тогда будем любить ту, какая осталась. Даже если в ней не останется ничего от той Леи, которую мы знали. Другой у нас нет. И не будет, — Армин прикусил губу, опустил взгляд на носки своих ботинок. — Помогать, быть рядом, даже если она нас не видит и не слышит. Это не повод оставлять Лею наедине с собой до скончания веков. Для этого мы нужны. — Пусть так, — Жан отвёл глаза, злость на Армина потухла, сменившись другим, вдумчивым чувством. — Но если ещё раз… — Со мной разбираться не придётся, — Армин закончил за него. — Я сам себя закопаю рядом. Но лучше подумать о том, как не допустить этого «если».       Они стояли так ещё долго, пока солнце не скрылось за горизонтом, а первые звёзды не зажглись в потемневшем небе. Виноватые перед той, за кого могли горы свернуть. Исполненные бессилием, связанные по рукам. Но, по крайней мере, у них получилось потушить огонь вражды и зажечь общий костерок надежды.

***

      Утро настойчиво стучало в окно завывающим ветром, а ещё недовольно мяукающим Принцем, который усердно требовал еды. Лея нехотя разлепила глаза: снова тот сон, футболка пропиталась холодным потом, в горле скребли кошки. На часах восемь утра. Она с трудом подняла тело с кровати, открыла дверь и выпустила Принца из спальни.       На кухне как всегда идеально: посуда вымыта с вечера, миска Принца наполнена, на столе ещё тёплая яичница. Наверно, Армин ушёл совсем недавно. Кроме тарелки, на столе Лея обнаружила записку:

«Микаса ждёт в штабе в 9.»

      Лея долго вглядывалась в буквы, пытаясь обработать информацию. С чего бы Микасе ждать её? А… тренировки. Должно быть, они втянули и её в процесс «восстановления». Лея тяжело вздохнула, упала на стул. Мозг начинал работать быстрее, но тело всё ещё не слушалось: медленное, такое неповоротливое, отвратительное. Лея начала терять мышцы, сильно похудела за время, проведённое под землёй. Вместо славной и крепкой девушки из зеркала на неё смотрел серый скелет. Очень не хотелось быть обузой, чтобы её жалели, чтобы… помогали. Жаль, что нельзя просто запереть дверь и не впускать никого, пока самой не надоест разлагаться на кровати. Не дадут.       Ковыряя остывшую еду, Лея размышляла, сколько ещё это может продолжаться. Он… терпит, всё делает, может, чувствует себя виноватым. Наверно, Лея должна быть благодарна, что вокруг неё такие заботливые и преданные люди. Но пока не могла оценить по достоинству их вклад в её смысл жизни.       Без энтузиазма она переоделась в спортивную одежду и побрела в штаб. Погода не радовала солнцем, а над головой во всю необъятную ширь неба простирались светло-серые облака, загородившие солнце. Оно было где-то там, за слоем небесной унылости, но никак не добраться. Лея не знала, зачем шла: волосы собраны кое-как, одежда старая, давно не стиранная. Но шла. Может, вперёд подталкивала слабая мечта о просвете, который рано или поздно даст увидеть солнце.       Микаса действительно ждала. В окружении инвентаря тренировочного зала она смотрелась очень органично, заматывая руки бинтами. Собранная, крепкая, всегда в форме, до ужаса дисциплинированная. Лее казалось, будто Микасу ничего и никогда особенно не заботило. Любое испытание она встречала стойко, никогда не жаловалась. Лея ужасно завидовала такой безмятежности. Может потому, что не знала, как у Микасы на душе, но этого, наверно, не знал никто. — Кто попросил? — с порога бросила Лея, поставив сумку на скамью. В воздухе стоял запах пыли и железа, а по углам были расставлены ржавые снаряды. Свет пробивался через окна полосами, ложась на маты, изъеденные временем. Много часов она провела тут, пытаясь отточить форму до идеала. А теперь это место казалось чужим. — Жан. Не думала, что ты вспомнишь дорогу сюда, — холодно ответила солдатка, но Лею это не уязвило. Она была даже рада встрече: кто-кто, а Микаса точно сюсюкаться не станет. — Я помню всё, что помнить не надо.       Лея повела бровью, но послушно прошла в центр зала. Сегодня главным героем была боксёрская груша. Они немного размялись, Микаса показала несколько ударов. — Теперь ты.       Лея подошла, попыталась сделать как раньше. Отпустить все мысли, отдаться порыву, чтобы сознание летело вслед за кулаком. Но удары вышли рваные, лишённые техники, какие-то слабые и жалкие. Руки знали, как бить, но не хотели. Сделав над собой усилие, Лея ударила ещё раз. В ушах зазвенел выстрел, перед глазами пронеслись воспоминания: как ломала кости, как текла кровь. Лея резко выдохнула, отошла от снаряда. Опустила руки. — Не могу. — Знаю, — раздалось за спиной. Лея обернулась, встретившись с непроницаемым лицом Микасы. Несмотря на внешний холод, Лея не чувствовала осуждения в её голосе. Может, правда хотела помочь. — Но пока ты не сможешь ударить, то и отпустить не получится, — она сложила руки на груди. — Ты должна научиться владеть собой: от мыслей до тела.       Что ж, в этом их техники расходились. Лея всегда приходила в на тренировки как раз для того, чтобы перестать себя контролировать. — Я уже потеряла всё, чем могла управлять, — поддавшись порыву, Лея стянула бинты с рук, прислонившись к груше спиной, сползла на пол. — Я… слабая, — прошипела почти сквозь зубы. — Кошмары мучают.       Микаса, на удивление, не стала заставлять её подняться. Наоборот, села рядом. Некоторое время они сидели в тишине. В коридоре слышались резвые голоса новобранцев, они весело скакали в штаб после тренировки. Когда-то и у Леи был такой запал, когда-то и она была жизнерадостной и бодрой. А что с ней случилось сейчас? — Я тоже была слабой. Когда всё закончилось, я не знала, куда деть руки: они запомнили только как держать клинки и бить в солнечное сплетение, — задумчиво протянула Микаса, разматывая бинты. — И как справилась? — Научилась не давать боли командовать. Дышать по ритму, считать шаги. Отвлеклась на что-то полезное, вязанием вот занялась, как мама учила. Если ты не будешь управлять собой, ты не сможешь управлять ничем. Зачем нужен такой солдат?       Микаса умела держать порядок внутри, любая неприятность у неё вмиг раскладывалась по полочкам и упорядочивалась. Лея жутко завидовала её умению переключать мысли. — Я так не могу. Я думала, всё закончится, станет проще, когда он умрёт. А на деле как будто в зеркало выстрелила — и все осколки полетели в меня. Опять, — кончиками пальцев она водила по истасканным матам на полу. — Солдат такой не нужен. А человек? Может, я вообще не хочу быть солдатом. — Тогда уходи. Разве сложно? — Не хочу я уходить… — Так не бывает, Лея. Раз ты тут, в твои обязанности входят тренировки, выполнение миссий и поддержание себя в боеспособном состоянии.       Лея кусала губы, сжимая и разжимая кулаки. Вариться в нескончаемом страдании она не умела, оттого постоянно чувствовала себя обузой для близких, ненавидела себя за невозможность встать с кровати, вести себя как обычно. В армии всегда учат задвигать эмоции куда подальше и двигаться дальше. Солдатка в голове кричала: «Встань уже, тряпка! Сколько можно гнить в четырёх стенах?! Подумаешь, проблему нашла!», а Выжившая не поднималась. Лея нашла в себе силы отстраниться от всех чувств, когда умерла мама, но они же никуда не деваются — ударят однажды. А жить так, как сейчас, просто невозможно. — Нужно время, чтобы вернуться в «боеспособное состояние», — она скривила губы. — Помоги себе, чтобы восстановиться быстрее. Ты ведь сама выбираешь — страдать или нет.       Лея повела плечами. — Легко сказать. — У меня тоже было такое: я не могла ни есть, ни спать, ни тренироваться. — И что помогло? — Ничего. Просто однажды поняла, что если не встану, меня спишут со счетов, сотрут из памяти, а я не хочу исчезать раньше, чем сама решу. Нельзя давать прошлому победить. Мы должны продолжать за тех, кто не вернулся с вылазок, должны соблюдать кодекс чести. Ты ведь не сможешь уйти. — Кому я постоянно должна, если ничего в долг не брала… э, это ещё почему? — Мы зависимы от опасности. И жить по расписанию куда проще и комфортнее, ты сама видишь: нет дисциплины — появляются навязчивые мысли, теряется форма. — Как будто это легко: встал и сделал, и забыл всё. А если внутри просто, ну, хаос? — Начни с маленьких действий. Тело быстрее учится, чем голова. — А если я не хочу? — тихо спросила Лея. — Это нормально, — пожала плечами Микаса. — Я тоже не хотела. Почти никогда.       Лея наконец поймала её взгляд. В тёмных глазах плавало только абсолютно непоколебимое спокойствие. — И ты просто… делала? Без смысла? Через силу? — Да. Смысл появляется потом, — Микаса встала и стряхнула руки. — Иногда через годы, иногда вообще не появляется. Но пока ты живёшь, ты либо держишь оружие, либо даёшь ему держать тебя.       Лея посмотрела на ладонь. Несколько секунд — вечность для человека, привыкшего принимать решения за доли мгновения. Потом всё-таки оперлась на неё и встала. Колени отозвались тянущей болью, но это была знакомая, понятная боль. — Завтра в шесть, — и за Микасой закрылась дверь.       Лея устало поджала губу. Нет у неё такой роскоши, как вечное страдание. Или поднимется и встанет в строй, или выкинут. Зубами она случайно содрала корочку на губе, и на языке появился металлический привкус. Адреналин хуже любого вирамотина, а запах алой, тёплой жидкости даёт почувствовать себя живым. У всех так.       Взгляд упал на грушу. Лея подошла, пытаясь разглядеть в серой коже обивки лицо всех своих страхов. Она медленно выдохнула и сжала пальцы в кулак. Значит, начнёт с этого, с движения. Всё остальное либо подтянется следом, либо так и не придёт — но ждать она больше не будет.

***

      Так и получилось. Лея начала что-то делать, хоть и не знала, куда и для чего это всё идёт. Телом двигал знакомый импульс, который в солдатах воспитала муштра и дисциплина. Ранним утром и поздним вечером было достаточно холодно, чтобы бежать до исступления, пока лёгкие не начнут гореть. Отжиматься до тошноты, поднимать вес до крепатуры, но не тренировать удары, не брать в руки оружие. Она всё ещё боялась, да, себя и того, что может сделать, если снова впадёт в это неистовство.       Отвлекалась как могла: выживала только благодаря крепкой сигарете с утра и перезаваренному чаю. Наверное, кто-то в этом увидел бы романтику: мысли иногда возвращались к заносчивой девчонке с бала. Лея и по сей день не слышала, чтобы кто-то так сладко вздыхал о военных. У богатых свои причуды.       Иногда Лея захаживала на конюшню к Онтарио. Животных она любила всегда — им можно излить душу, а они никогда не осудят, да и вообще не ответят. — Так мне стыдно, — шептала Лея, уткнувшись лбом в чёрную, как вороново крыло, морду, проводя ладонью по жёсткой шерсти. — Ты даже не представляешь, как мне стыдно…       Было стыдно: за то, как пришлось оставить Онтарио и Звёздочку в лесу и бежать, за себя и за всё вообще. Внезапно за спиной послышалась шаги. Лея мгновенно напряглась, тело отреагировало раньше головы — замерло, собралось, готовое к рывку. — Это я, не пугайся.       Обернувшись, перед собой Лея увидела Жана, одетого по-граждански, в простой рубашке и брюках, и, конечно, с модной курткой с мехом на капюшоне. Краешком губ Лея ухмыльнулась: чувства стиля Жану, как и всегда, не занимать. Следом накатила другая мысль, куда менее приятная: перед братом тоже стыдно. Можно ли его так звать? Он всегда был «как брат», но в свете последних событий, слова Салампи… Лея до сих пор о них думала, пытаясь предсказать разговор с Жаном и Хильдой, который неизбежно должен состояться.       На мгновение они замолчали: Жан не знал, как начать разговор, а Лея не то, чтобы очень хотела говорить. — Скажи что-нибудь, Лея, пожалуйста… — он сделал несколько шагов к ней, не решаясь обнять, не решаясь протянуть руку. Жан выдержал дистанцию, будто между ними пролегала невидимая черта. Ладони он держал в карманах, плечи напряжены — совсем не так, как обычно.       Самым обидным для Жана стала цикличность истории. Всё повторилось из-за того же самого человека. Когда Лея с Сэмом только познакомились, она совсем забыла про друзей, оставив Жана на Марко и других товарищей, а сама отдалилась, погрузилась в эту любовь, которая Кирштайну всегда казалась странной и больной. Наверное, она осталась такой до самого конца. Она была. Конечно, Лея давно под ручку с Армином, но Жан не мог отделаться от чувства, что они всё это время были связаны. Её ненавистью, его одержимостью. Они думали друг о друге, чёрт возьми. И чего так прицепились? Года два назад Жан крепко подрался с Сэмом, тогда оба чуть не вылетели из училища. Была у него сестра, кажется, на Лею сильно похожая, да умерла. Может поэтому… впрочем, сейчас это уже совсем неважно.       А сколько усилий Жану пришлось приложить, чтобы выведать детали их разговора у Армина — не счесть. И даже из могилы Сэм умудрился ему нагадить. Жан к этому моменту перебрал сотни, тысячи возможных вариантов, что бы он мог сделать, прежде чем всё дошло до края: разыскать ублюдка, настучать ему по голове, или вовсе прикончить.       Жан мог сделать что-то, мог предотвратить появление Сэма в Подземке, или думал, что мог. Но ничего не сделал, сидел себе в Тросте и радовался жизни, пока его сестра, его родственная душа страдала. Он злился не на других, а на себя, только на себя. И разбрызгивал эту злобу на всех вокруг.       Лея отвернулась первой. Провела ладонью по шее Онтарио, всё раздумывая, когда лучше будет завести тревожащий разговор. — Мне нечего сказать, если честно, — выдохнула она наконец.       Жан криво усмехнулся. — Я и не жду чего-то умного. Хоть что-нибудь. Ты уже полторы недели со мной не разговариваешь, — он помолчал, затем заговорил тише. — И я не знаю, это потому что ты не можешь или потому, что не хочешь.       Лея пожала плечами. Это движение далось ей тяжелее, чем любой бег. — А есть разница?       Она не хотела отталкивать, но всё же делала это. Открещивалась от любой помощи с таким тщанием, которому любой позавидует, и не знала почему. Может, хотела хотя бы внешне казаться нормальной, а «нормальным» помощь не нужна. С ними же и так всё в порядке.       Жан не ответил сразу, смотрел куда-то мимо: на грязный пол конюшни, на солому, на собственные ботинки. Он слишком хорошо знал: пока Лея двигалась, её не достать. И он в который раз боялся, что опоздал, а она снова исчезла, телом никуда не уходя. — Есть, — сказал он. — Если не можешь, то я подожду. Если не хочешь, — он запнулся, стиснул зубы, — то это тоже твой выбор. Но я же не просто кто-то там для тебя, наверное… я не могу просто прийти к тебе и спать на диване, чтобы ты хоть так на меня внимание обратила. Там уже занято.       Лея медленно повернулась. Взгляд у неё был уставший, но не совсем пустой и это, кажется, немного его успокоило. — Я про тебя всегда помню, Жан, — сказала она вполголоса. — Просто… я не знаю, кем быть. Я всё время либо думаю, либо заставляю себя не думать. И оба варианта — отстой.       Слова повисли между ними тяжёлым, неловким грузом. Жан понял слишком много сразу, конечно, эти переживания ему знакомы, даже чересчур. Он видел такое выражение у солдат после первых серьёзных потерь, у Марко — незадолго до смерти, у себя в зеркале, когда ночью не мог уснуть. — Я же ничего не хочу от тебя, Лея, — произнёс он наконец, — не надо корчить из себя солдатку, сильную, какую-то бесчувственную каменную фрау. Можешь даже… — он махнул рукой, не находя нужного слова, — моей сестрой не быть, если уж на то пошло.       Последнее он сказал почти шутливо, но без улыбки. Лея цинично хмыкнула. — Звучит легче, чем на самом деле. — Это всегда так, — пожал плечами Жан, — но я не философствовать пришёл, — он выдохнул. — Я пришёл сказать: хватит уже всё на себе тащить, — сказал он жёстче, чем хотел. — Ты нас оттолкнула тогда, и сейчас делаешь то же самое. — Я никого не отталкиваю, — пылко возразила Лея. — Я просто не хочу, чтобы вы видели меня такой. И не надо пытаться всучить свою помощь, может, я сама справлюсь?! — раздражённо шикнула Лея и тут же одёрнула себя, поджав голову к шее.       Жан долго молчал. Лея хотела пискнуть какое-то извинение, но не нашла в себе смелости. — Ты же понимаешь, ну... уже поздно? — он сделал ещё шаг, встал у Леи прямо за спиной. — Я видел. И Армин видел. И Микаса. Думаешь, ты нас этим отпугнёшь?       Она сжала губы. Рука по инерции водила по гриве Онтарио. — Вам станет противно, если вы поймёте, как на самом деле случилось, — сказала Лея почти шёпотом. — Мне было хорошо в моменте, очень. Это страшно.       Жан шумно выдохнул через нос, словно сдерживая рвущиеся наружу слова. Потом всё же заговорил: — Знаешь, что самое хреновое? — он горько усмехнулся. — Я хотел убить его сам. Очень медленно. И если бы у меня был шанс — не уверен, что остановился бы. Не надо делать вид, будто ты одна такая испорченная.       Лея впервые за разговор обернулась всем телом, удивлённо хлопнув глазами. Судя по выражению лица Жана — он не шутил. Хотелось бы сказать, что это не то, что он просто пытается поддержать её, но… такой горящий взгляд нельзя подделать. — Ты злишься на меня? — Конечно злюсь, — ответил Жан без колебаний, сложил руки на груди. — Но не за то, что ты сделала. А за то, что опять от всех закрылась, — он замолчал, потом добавил уже тише, — Ты всегда так делаешь.       Лея медленно кивнула, кусая внутреннюю сторону щеки. — Я не знаю, как стать прежней, — с вздохом сказала она. — И не хочу как раньше. Но и такой тоже быть не хочу. — Тебя кто-то заставляет бросаться из крайности в крайность? Будь уже как-нибудь, пока этого достаточно.       Жан неловко перемялся с ноги на ногу, потом всё-таки протянул руку и осторожно коснулся плеча, привлекая Лею в не самые крепкие, но объятия. Она послушно обхватила руками его торс, но добровольно. — Мы разберёмся, — буркнул Жан Лее в макушку. — Не сразу и не факт, что красиво, но разберёмся. Ты моя семья, хочешь ты этого или нет.       Лея хмыкнула, прикрыла глаза на секунду, позволяя себе расслабиться впервые за долгие недели. По правде, ей так не хватало Жана в подземке. Будь он там, все было бы, наверное, не так плохо. — Вот это ты зря сказал, — пробормотала она, найдя силы посмеяться. — Теперь не отвяжешься. — Да я и не планировал, — ответил Жан с улыбкой.       Он отступил на полшага, но никуда не ушёл. И этого оказалось достаточно: впервые за долгое время Лея почувствовала, что ей не нужно никуда бежать.

      ***

      Лея стояла на крыльце своего скромного жилища, окруженная тысячью ветров, невозмутимо курила, словно не замечая ярости природы. Уже ноябрь, на улице быстро темнеет. Сегодня у Армина день рождения, а она до сих пор его не поздравила. Ещё сегодня день, когда им стоит отпраздновать. Год, как они, вроде бы, вместе. Наверно, стоит подвести итоги?       Почти полгода они проторчали в Подземке. Что-что, а это действительно сблизило. Увидели первый снег вместе, он понаблюдал, как она впадает в неистовое безумие, она поимела честь лицезреть, как он съедает себя сомнениями изнутри. Исследовали друг друга получше: изнутри ну и… снаружи тоже. Не так уж и плохо.       Лея постоянно пыталась осмыслить свою жизнь хоть какими-то способами. Что делать, куда идти, как жить, если эта самая жизнь постоянно ставит на колени? В отчётах о ней напишут как об «универсальной боевой единице» с набором качеств, пригождающихся в разведке. А человек она какой: хороший или плохой?       Сигаретный дым хотел окутать лицо, но ветер подхватил его и унёс, играясь, дальше по улице. Воздух морозный, и Лея всё время ёжилась, кусая сухие губы, покрывшиеся корочками. Небо последние дни было на удивление чистым, так что и сегодня на нём красовалась россыпь блестящих точек, которые легко складывались в знакомые созвездия. Всё это почему-то навевало Лее невыразимую тоску. И вроде хороший день, нужно радоваться, поздравлять и хлопать в ладоши, но не получалось. Кажется, она просто забыла, как радоваться. Да и чему? — Так и знал, что ты будешь тут, — вдалеке раздался знакомый голос. Прищурившись, Лея заметила Армина, который приближался бодрой походкой. — Почему? — ответила она, потушив сигарету носком кожаного сапога. — Ты всегда в восемь стоишь на крыльце и куришь, — Армин наконец встал рядом, но не обнял, не поцеловал, вообще не коснулся Леи. Только теребил ремешок холщовой сумки, которая висела на плече.       Лея нашла это забавным. Она никогда не замечала, что выходит курить в какое-то определённое время. Может, её биологические часы всё же работают и следят за порядком, пока в остальном внутреннем пространстве полный раздрай. Про себя Лея хмыкнула. Ну да, от кошмаров в ночи она тоже вскакивает всегда примерно в одно и то же время. — Тебе не холодно? — участливо и осторожно поинтересовался он, заглянув Лее в лицо. — Холодно, — она отвела глаза. Это не было намёком или приглашением к действию. Просто констатация факта: ей холодно.       Но Армин, видимо, воспринял иначе. Он отпер входную дверь своим ключом, а затем буквально сгрёб Лею в охапку, оторвал от земли и занёс в дом, который успел разогреться от натопленного камина. — Так… как дела? — спросила она, снимая куртку, пока Армин разбирался со шнурками на ботинках. — Сегодня ничего не делал, просто встретились с ребятами, посидели в таверне. Конни с Сашей столько всего назаказывали! Кошелёк у меня очень хорошо полегчал после такого застолья, — принялся лепетать Армин, очевидно, его рассказ шёл о том, как они отметили его день рождения.       Мысленно Лея сжалась. А ведь она его до сих пор не поздравила… каким бы ни было внутреннее бессилие, в ней всё же нашлась воля, чтобы уколоть себя стыдом. Она повесила куртку на крючок и сразу ушла в спальню.       Найдя Принца свернувшимся клубком на кровати, Лея достала с верхней полки шкафа внушительных размеров коробку, перевязанную бантом. Сейчас она как никогда рада своей предусмотрительности и тому, что купила подарок заранее.       Она осторожно прошагала в гостиную, где Армин уже расселся на диване и листал какую-то книгу. — Прости, что не поздравила раньше, — Лея села рядом и поставила между ними коробку. — Открывай. С днём рождения. — Всё в порядке… ой, ого… — Армин округлил глаза, слегка шокированный размером подарка. — Всё мне? — он прищурился и улыбнулся. — Всё тебе, — в обычной ситуации Лея бы поддержала шутливое настроение, но сейчас она лишь улыбнулась краешком губ.       Армин стал нетерпеливо разбираться с упаковкой, пока не вытащил из коробки телескоп и книгу в кожаном переплёте с золотыми тиснёными буквами, которые гласили: «Астрономия, том III». — В Митре купила… — сказала Лея, кончиками пальцев выводя непонятные узоры на коробке. Наверное, в такой ситуации нужно было сказать вступительное слово, в десяти абзацах объяснить свою любовь и благодарность за участие, но Лея ничего не придумала. Она никогда и не умела красиво говорить, эта ответственность в их отношениях лежала на Армине. — Ты ещё помнишь, — прошептал Армин, разглядывая конструкцию телескопа, пока на его губах всё сильнее растягивалась мягкая, нежная улыбка. — Спасибо, Лея, это… я очень ценю, правда, — в глазах его заискрилась радость, настоящая и искренняя.       Лея невольно подняла глаза. Она даже забыла, когда в последний раз заставляла Армина радоваться, а не тревожиться или бояться. Это определённо прогресс. И самой стало так радостно и приятно на душе от того, что смогла подарить хорошие эмоции. Так же лучше, чем каждый день вариться в нескончаемой ненависти и страдании, правда?       Однако Армин всё еще соблюдал дистанцию, а потому только накрыл ладонь Леи своей. — Знаешь, у меня тоже есть кое-что для тебя.       Он встал и ушёл в коридор, до ушей Леи доносились приглушенные шуршания. Когда Армин вернулся, между ними он положил небольшой блокнот в кожаном переплёте. — Сначала я хочу объяснить.       Армин положил руки на обложку, когда любопытные глаза Леи зацепились за случайно раскрытую страницу и уловили рукописные буквы. — В общем… жить мне осталось недолго. И хотя я всей душой, правда надеюсь, что мы силами технического прогресса сможем решить эту проблему в будущем, иногда я всё равно думаю, что буду делать перед смертью, как мне оставить своё имя хотя бы в воспоминаниях близких людей. Особенно в день рождения, часто думаешь об уже сделанном и о будущем, — Армин выдохнул, провёл ладонью по лбу. Он всё не мог собрать слова в стройную речь и запинался. — Я понимаю, что ещё не время приводить дела в порядок, двенадцать лет… но всё-таки я хочу, чтобы после меня осталось что-то. И это — только для тебя, — он придвинул блокнот к Лее. — Чтобы ты знала, что я к тебе испытываю. Если… если хочешь, можешь прочитать несколько страниц сейчас, но только не всё! Иначе я сгорю от стыда, — Армин уронил голову, чтобы Лея ненароком не увидела его розовые, по-детски смущённые щёки.       Но Лея заметила. Осторожно взяла блокнот в руки, раскрыла на первой странице. Там её встретило длинное посвящение, но оканчивалось оно словами: «Если эти строки переживут меня, пусть они напоминают: каждый мой шаг всегда был к тебе». Затаив дыхание, Лея перелистнула дальше. И в тот миг на неё обрушилась волна строк, сложенных в рифмы, и каждая из них — о ней.

I. Небосвод

Ты мой небосвод в час ночной тишины,

Где все мои звёзды навек явлены.

Твой гнев это вспышка зарницы вдали,

А ласка — сиянье предутренней мглы.

Я карты слагаю незримых миров

Из блеска орбит твоих тяжких оков.

И в каждой пылинке, что вальс свой вершат,

Я слышу начальные буквы слова «Душа».

Так будь же грозою, разрушь все преграды,

Будь бездной, где тонут все царства и клады.

Я — страж твоего непреклонного «Нет»,

Я — вечный и преданный планете твой свет.

X. Сад

По полюсу сердца

бреду без фонаря.

Там вьюги злые

свистят, не тая.

Но стоит вам

вздохнуть чуть слышно —

и сразу день.

И нет полюса.

Есть сад.

И в нём

цвету

я.

      Лея не считала себя ценителем искусства, всегда холодно смотрела на картины, никогда не находила интересными книги, которые другие считали гениальными. Но стихи, которые написал Армин… были для неё. О ней и о нём. Что-то настолько личное, настолько интимное, что по спине бежали мурашки, а глаза с большей жадностью поглощали строфы, питаясь любовью, которой сквозила каждая. Лея нашла столько отсылок на их жизнь, которые Армин спрятал в метафорах и образах, он экспериментировал с размером, стилем, пытался понять, какое слово подойдёт лучше для описания его чувств. И каждая строчка была настолько про него, всё это так в стиле Армина — написать сборник стихов, украдкой, Лея даже представить не могла, как он умудрился всё скрыть и как она ни разу не поинтересовалась, что он там чиркает в блокноте.       А внутри тем временем распускались цветы, и Лея ощущала почти физически, как с лепестков капает горячая роса, наполняя всё естество щемящим, до хруста костей приятным чувством. Казалось, сама жизнь снова хлынула в тело бурным потоком, как волны прибивают к берегу и разбиваются о песок. Шумно и свежо. Лея подняла глаза, закрыла блокнот, пусть и хотелось прочитать всё от корки до корки прямо сейчас — вдохнуть побольше жизни, которой сквозила каждая рифма. В Армине любви было просто немерено, и Лее, должно быть, невероятно повезло, раз он готов отдать ей всё, что у него есть.       Вместе с одухотворяющим чувством на неё также обрушилось что-то тяжёлое, давящее. Лее казалось, что рядом с Армином она всегда проигрывает — в мягкости, в словах, в умении любить правильно. До сих пор она не знала, как так вышло: пацифист и садистка оказались связаны чем-то большим, чем взаимная ненависть. Но странным образом именно к ней он тянулся, словно искал не свет, а тень, без которой этот свет стал бы невыносимо ослепляющим. И в этой перекошенной зависимости друг от друга заключались их отношения. Сэм говорил, будто она окунает руки в кровь ради других, но чем чаще Лея думала об этом, тем яснее понимала, какая между ними образовалась пропасть.       Ведь Лея узнаёт, что её поступки — жертва себя во имя чистоты Армина — лишь потом. В моменте она никогда не думала, что сейчас сделает что-то жестокое, чтобы этого не пришлось делать Армину. К насилию её всегда толкала лишь она сама. А Армин не постановщик её зверств, лишь свидетель. Слабости Леи компенсировались тем, что она умела выходить за те пределы, которые Армину были недоступны. Так или иначе, кровожадность ей свойственна. Армину — нет. Иногда правда хотелось обвинить его, сказать, мол, он всегда выходит сухим из воды. Но вот правда: Армин никогда не просил её быть такой, и поменяться ролями просто невозможно. Не потому, что ему удобно так, как сейчас: он бы не смог стать жестоким вместо неё. — Спасибо, — прошептала Лея почти неслышно, опустив глаза.       Мысли ещё шумели, не находя выхода. Сказать всё это вслух она бы всё равно не смогла, да и не хотела. Некоторые вещи проще пережить молча.       Сама Лея наконец подалась вперёд, кончиками пальцев провела по его ладони, скрепив руки в замок. Оставила несколько поцелуев на гладковыбритых щеках, носу, задержалась на губах. Армин, увидев инициативу, и вовсе сгрёб её в объятия, усадив себе на колени. Чужие руки обвились вокруг торса, Лея положила голову ему на плечо, прикрыв глаза. Она всегда поражалась тому, что Армин никогда не терял чувства. Ни к ней, ни вообще. Лея могла переполняться гневом и ненавистью, любить без остатка, но каждый раз платила за это наступающей пустотой в душе. А он всегда такой ровный, спокойный. И с ним было спокойно. Можно отбросить рефлексию и все гнетущие мысли, отдавшись телесному: ощущению тёплых прикосновений, запаху парфюма и мерному биению сердца. — Без тебя я бы не справилась, — тихо сказала Лея, носом уткнувшись Армину в шею. — Мне жаль, что… ты видел меня такой. И что я так много беру и так мало отдаю взамен. — Ты ничего у меня не отнимаешь. Бери сколько нужно, пока это будет приносить облегчение. Я рядом, — прошептал Армин, гладя Лею по волосам. — И буду рядом, сколько смогу.