Энжел III

                   Замерев согнутым, будто павшим ниц, я пытался подавить панику. Хотелось спрятать голову под домиком из ладоней, и слёзы наворачивались на глаза.       — Сны не стоит игнорировать. — Серьёзно, но не без затаённой хитринки сказал Валентино — как мальчишка, рассказывающий у костра страшную сказку. — Может, это просто работа мозга, переваривающего последние события. Кто-то поговаривает, что так к тебе цепляются похождения твоего двойника в параллельном мире. Кто-то — что это воспоминания о будущем и видения прошлого. В любом случае, это можно трактовать как некое предостережение от высших сил.       Внимая, я притих и облизнул губы. Призрачный вкус жевательного табака ещё стоял во рту. Прошлое? Будущее? Я опёрся на локти и выгнул спину, чтобы коротко зыркнуть на него из-под всклокоченной чёлки:       — На тебя работает капо, всё время жующий табак?       Валентино качнул головой с сомнением:       — Если и да, то что — рассчитать его? Что-то сделал тебе во сне?       Я украдкой вытер слёзы и сел прямо. Фотофоры слабо мерцали в тех местах, где я его касался — губами, ладонями, лбом — будто сквозь кожу просвечивал Млечный Путь.       — Нет, отличный парень, и очень вкусный. Но пусть держится от меня подальше — если окажусь с ним в машине, то за себя не ручаюсь.       Валентино пожал плечами, зажмурился и сладко зевнул, продемонстрировав полный набор зубов. Тело подо мной качнулось, тёплое и устойчивое. Всё было хорошо, я почувствовал себя увереннее, обретая твердь под ногами. И тут же вспомнил, как во сне он походя щёлкнул по клыку — жестом, который я видел сотни раз!       Паника нахлынула снова, пусть и гораздо слабее, чем в прошлый раз. С проснувшимся опасением я спросил:       — Ты ведь никогда не хотел отдать меня насовсем?       Чуть приоткрылся хитрый внимательный глаз:       — А что, принцесса хочет тебя выкупить, и ты наводишь справки?       Я фыркнул и мотнул головой. В его устах это казалось таким нереальным и смешным. И всё же…       — Нет. Просто… Тебе же предлагали много раз, я знаю. Перед чем ты бы не устоял?       Конечно, мне хотелось услышать, что он никогда и ни за что меня не отдаст. Но он молчал, и я уже думал, что не услышу ответа.       — Полагаю, детка, мы узнаем об этом, когда такое невероятное предложение поступит. — Загадочно протянул он, и закончил после паузы нарочито задумчиво. — Что-то, перед чем невозможно устоять…       — И всё-таки ты думал об этом! — Обвинил я.       Перед ответом Валентино чуть напряг подо мной мышцы. Плавно, гипнотизирующее поднялась рука, палец упёрся туда, где сходились рёбра, и повёл вниз, минуя впадинку, напоминавшую о том, что я не был рожден в этом теле. Застонав шёпотом и заелозив, я подался вперёд, чтобы ласкающий коготь вонзился глубже в кожу. Мне недоставало ощущений, хотелось чувствовать больше, и изнутри поднялся тёплый ком истомы и предвкушения.       — Терпеть такую занозу в заднице порой нелегко. — Коротко сверкнул острыми кончиками клыков Валентино. — Ты отдаешь себе отчёт, как вёл себя последние… лет пять?       Я открыл рот и замер. В голове царила звенящая пустота, и глаза съехались в кучку от напряжённой работы мысли. Навскидку я не помнил почти никаких событий — будто так и просидел всё это время в комнате, как игрушка с вытащенными батарейками.       Что я делал? Коротал время в наркотическом угаре, томясь от безделья и одиночества в перерывах между работой. Что-то не ладилось с делами, босс был зол и всё время занят, предпочитая проводить свободные минуты в обществе Башки. Он стал так далёк от меня, и всё, что я мог вспомнить — это ощущение пустоты и кислой беспомощной досады.       — Ты был холоден со мной, детка. — Отрывисто продолжил Валентино, не получив ответа, и в голосе прорезалось раздражение, замалчиваемая обида и голодная злая страсть. — Ты прятал глаза. Как чужой. Ты меня избегал, темнил и делал всё наперекор. Даже сниматься стал без искры. А я это терпел, раз уж ты умудрялся обманывать этих простаков за экранами.       Его член жил своей жизнью, и уже возлежал на животе, расправившийся, лоснящийся и вызывающий. Я старался не косить глазом, но руки сами тянулись проверить, насколько бархатным и увесистым он окажется.       — Я не… — Он отмахнулся, не слушая.       — Детка, ты творил такую дичь! Мне уже казалось, что тебе не нужен не только я, но и ты сам. Случалось всякое, но в этот раз ты превзошёл сам себя и портил всё с завидным упрямством. Последней каплей твоего бунта и саботажа, — разошёлся он, не замечая моей растерянности, — была грёбаная стрельба. Это вызвало столько проблем — и именно когда мы почти наладили отношения с кругом Зависти!       Пальцы с силой обвили талию, будто он собирался встряхнуть меня изо всех сил — или раздавить всмятку.       Стрельбу я помнил. Как раз перед тем, как принцесса всея ада явилась по мою душу. Банда рыб и дурацкая проваленная сделка. Тогда в мои затуманенные мозги пробился один-единственный ненароком подслушанный разговор, он втемяшился в голову, не давая покоя, и мне захотелось действовать так сильно, что невозможно было усидеть на месте. Мне на самом деле казалось, что Валентино похвалит меня, а получилось то, что получилось.       Я чувствовал себя, как побитая собака. И не помнил больше ничегошеньки из того, в чём он меня обвинял. Стоило спросить, сколько раз он забирал мои воспоминания, что сделал меня такой умственной развалиной. Может ли быть, что я, как глупый ребенок, истериками пытался вернуть его расположение, делая только хуже? Или он так это выставляет?       — …Добиваться внимания ты мог бы и каким-нибудь другим способом! — Будто прочитал мои мысли он. — Припоминаешь, как, сбежав, ты приполз ко мне, пьяный в стельку, и кричал, что хочешь свободы, что ненавидишь меня?       Я обмяк в его руках, веря и не веря. Первой мыслью было, что я никак не мог ему такое сказать, второй — что по пьяни или под наркотой, и вовсе не помня себя, я мог высказаться и похлеще. Это ведь было так похоже на меня — не держать язык за зубами, когда вожделенная доза уплывала из рук.       Собравшись, я слабо выдавил:       — Я бы не…       — Хочешь сказать, я вру? — Вызверился Валентино. Ощерившиеся зубы покрылись плёнкой слюны, она брызгала и стекала с тонких губ. Озноб продрал по коже, я хотел сказать, что это больше не повторится — и не мог, потому что впереди ждала грёбаная бесконечность, наполненная неизвестно чем. И мы оба не могли предвидеть, что произойдёт и с ним, и со мной за эту прорву времени.       Он был страшно зол, и мне стоило попытаться сменить тему. Ладони легли на его грудь, и я зажмурился — таким приятным и отвлекающим оказалось ощущение живой зовущей плоти, теплой кожи и сильных упругих мышц под ней. Я мотнул головой и тихо, почти заигрывая, спросил:       — И ты сунул меня в подвальчик?       — Нет, детка. Ты долго говорил. Я хотел послушать, что у пьяного на языке, но так и не понял суть претензий. А потом ты захотел, чтобы я «трахнул тебя в последний раз». Получается, это ты хотел уйти от меня, детка, ведь так? Насовсем. — Он выдержал паузу, слизнув брызги слюны. Пальцы разжались и отпустили, напоследок вкрадчиво скользнув когтями по бёдрам, и он закончил, не скрывая удовольствия. — И тогда я сунул тебя в подвальчик.       Мои ладони крались вниз, оставляя на коже бледные мерцающие разводы. Добравшись до самого интересного, я прижал подушечкой пальца пульсирующую вену. Огладил до самого низа и отступил.       Валентино раскинулся подо мной, расслабленно разбросав руки по простыням. Он пристально наблюдал за моей реакцией, выжидая — и мне не стоило ошибаться.       — Не знаю, о чём я тогда думал, но я никогда не желал тебе зла. И не хотел перебегать тебе дорогу.       Валентино многозначительно прищурился, и я увидел в его глазах дурацких рыб и сорванную сделку, разнесённую студию и высосанное тело, истлевающее на камнях площади.       — Вокси как-то сказал, что я терплю твои выходки, потому что ты — воплощение моей тяги к саморазрушению. Так он думает. Но я с ним не согласен, детка, не до конца. Ты… Ты принимаешь чертовски неправильные решения. А я за это плачу. Может, наконец ты будешь хорошим мальчиком, и позволишь мне их принимать?       Зубы непроизвольно скрежетнули. Мне казалось — с каждой секундой всё с меньшей уверенностью, но всё же — что сон и правда не был просто сном. Что это было грозное и, похоже, последнее предупреждение. Я только что видел — мне только что показали — к чему могут привести неправильные решения. Вот только — мои или его?       Грёбаные решения. Его не всегда были лучшими, но, когда я упорствовал, выходило только хуже. А ещё я никогда прежде не задумывался о том, что в аду вообще можно принять правильное решение — до Отеля.       Ненавидя себя, я молча кивнул — просто не мог разжать зубы и ответить.       — Ты будешь хорошим, а потом, когда я потеряю бдительность, снова уйдешь в этот свой знаменитый загул? И снова, и снова — по кругу? — Он выдержал паузу, давая время для оправданий, и, не дождавшись, продолжил, резко переключившись на вкрадчивый доверительный рокот. — А я ведь так горжусь тобой, детка. Когда всё получается, как надо.       В другие времена он не стал бы меня слушать — выгнал прочь или быстро заткнул, а, может, и размазал по стене. Сейчас он сдерживался, медлил и даже разговаривал. Ему было что-то от меня нужно. Что-то, чего легче было добиться уговорами и лестью.       Я наклонился и поцеловал его — почти целомудренно, в самый уголок упрямых тонких губ. Он не ответил, но и не отвернулся. Мой шёпот был почти беззвучен:       — Думаешь, я не понимаю, почему ты добр со мной?       — Понимаешь. — Медленно отозвался он, и с нежностью констатировал. — И от этого ты ещё вкуснее. С горчинкой.       Его руки расслабленно лежали на кровати. Я хотел, чтобы они оставляли на мне синяки. Чтобы они меня душили. Я хотел, чтобы они меня наказали — пусть за то, чего я не помнил.       — Прости меня. Не знаю, как я думал тогда, но сейчас я так не думаю. И хочу сделать всё правильно.       Брови взлетели к антеннам:       — Что с вами делают в этом отеле? — Поразился он. — Если он приводит тебя в чувство — живи там, сколько влезет, детка. Только достань Радиодемона. Мне нужно иметь к нему подход. А когда настанет момент, я разберусь, как это использовать.       Я угрюмо кивнул и нахохлился, распрямившись. Пальцы продолжили путешествие по самым нежным и чувствительным участкам кожи — по внутренним сторонам его бёдер, по низу живота, ненавязчиво обрисовывая контуры члена. Тело изнывало, жаждая прикосновений.       — Аластор — он не такой, как другие. Он не смотрит на меня, как другие. Я бы давно закрутил с ним, но он даже не любит, когда его касаются.       — Пусть смотрит. Пусть сам тебя трогает, — легко сказал Валентино. — Позволь ему выгрызть твой ливер, сунь эти его макаронины в зад и выблюй изо рта, если ему такое по душе.       То, что он говорил, казалось неправильным. Но я же сам хотел заполучить рогатика, это было моим желанием — до того, как этого захотел Валентино.       — Ты хочешь его прикончить? Для Башки?       — Нет, кексик. Радиодемон выглядит многообещающим союзником. — Он мельком приласкал моё колено, продолжив настойчивее и басовитее. — С его силами, которые дарует не один посредник, а целый пантеон мелких божков… уж не знаю, как он сумел умилостивить всех — для этого точно нужен талант!       — Он сильный, но больше показывает фокусы и дурит головы. Похоже на Башку, но по-другому. Он слишком себе на уме, и ты никогда не будешь знать, что он сделает в следующий момент. — Вяло попытался отбрехаться я.       — Предсказуемость скучна. — Отмахнулся Валентино. — Шахматы очень простая игра, детка. Всего две стороны. Обе ходят по очереди и строго регламентировано. От броска кубика правила не меняются, место ограничено, королева не сбежит с ферзём противника и король не сможет призвать банду шашек на подмогу. Ад гораздо более интересное место для игрищ. Давай поиграем, детка. Как раньше.       — Как раньше. — Эхом откликнулся я, вскинув глаза. Раньше мы столько играли. Он всегда находил, как разнообразить беспросветное серо-багровое адское существование.       — Тортик, тебя стоило бы держать только ради этих глаз! — Восхитился Валентино. Он всегда так внимательно наблюдал, чувствуя малейший перепад настроения! — Каждый раз, когда твой огонь готов угаснуть, — он сжал пальцы, будто растёр между ними светлячка, — ты разгораешься сильнее. И жалишь больнее. Разве это не чудо?       Он противоречил сам себе, требуя одновременно и полного послушания, и внутреннего огня. Как их можно совместить, ведь послушание затопляет огонь, а огонь выжигает послушание?       Я не собирался к этому придираться, охваченный другими мыслями. Потянувшись, я выставил перед собой бюст и прогнулся, напрягая мышцы. Действуя нижними руками, выжал его член на себя — с усилием, будто переключал рычаг механической коробки передач. Прижал его к своему и ласково потёрся. Обхватил оба пальцами, туго свёл и резко провёл от корней к головкам и обратно. Мой показался горячее, из его выдавилось больше прозрачной смазки. Едва уловимый запах пыльцы и острых специй будоражил и кружил голову.       — А помнишь, раньше… помнишь, как мы танцевали? Это было так… я переставал быть пустым, понимаешь? Хоть ненадолго.       Валентино прикрыл веки, и только слабое тление под ними выдавало, что он внимательно слушает. Я открыл рот и тут же оборвал себя, понимая, что прошлое не вернуть. Можно ли попробовать по-новому?       — Обычно этого просят до того, как окажутся голышом в постели. Но всё-таки. Может, сходишь со мной на свидание? Проведём вместе время. Не здесь, не на твоей территории. Где-нибудь, где ты мог бы почувствовать себя гостем. Сменить обстановку. Может быть, потанцевать? — Он едва заметно дрогнул бровью. — Я знаю одно интересное местечко.       — Хочешь, чтобы я что-то купил? — От вопроса повеяло старыми добрыми временами, когда он перемещался по барам и клубам, пил, смотрел по сторонам и искал — как гончая, идущая по кровавому следу. Он заигрывал со мной, снова придя в хорошее расположение духа, и я приосанился, стараясь выглядеть увереннее, чем себя чувствовал.       — Оно не продаётся. — Улыбнувшись, я продолжил гнуть своё. — Хорошая музыка, не тыц-тыц, как сейчас, хорошая выпивка. А если тебе надоест, просто поедем дальше. Сможешь отвлечься и побыть, кем захочешь — с флёром или как ты умеешь. Проверим, не разучился ли ты зажигать.       — Ты берёшь меня на понт, сладкий? — Не поверил он, и нетерпеливо подал тело вперёд, уже самостоятельно прогоняя член сквозь кольцо пальцев.       — Может быть. — Я рассеянно замурлыкал под нос припев «YMCA», внутренне сжавшись, затаив дыхание и скрестив все пальцы. Пусть только скажет, что свидание — это бессмысленная трата времени и, может быть, я плюну ядом ему в лицо.       — Скажи, как тебе зашли мои милые ручные пёсики? — Валентино резко сменил тему, и это меня не удивило.       — Посмотрим запись вместе? — Отчаянно заигрывая, мурлыкнул я. И привычно прикинул, что и как запечатлели камеры. Один пёс контролировал себя и отработал хорошо для первого раза, второй и думать забыл о том, что снимается — просто хотел поскорее опорожнить яйца. Из отснятого материала наверняка можно смонтировать что-то годное, но в общем и целом юношеский пыл бульдога запорол его партию.       — Ты пах великолепно и до них, но после… — Валентино мечтательно зажмурился, и внутри меня ёкнуло так, что уши заложило. Когда я снова стал слышать, он размеренно продолжал глубоким спокойным голосом:       — …обрил тебя, чтобы посмотреть на нагого и беззащитного. Снял бы с тебя шкурку. — Когти нежно и вкрадчиво коснулись меня в тех местах, где он сделал бы первые надрезы. — Видит Люцифер, я бы вышелушил и трахнул твою душу, если бы нашёл способ.       Он приподнялся, уперев боковую сторону когтя чуть ниже впадинки между ключиц, и резко провёл им. Срезанная тонкой полоской шёрстка ссыпалась вниз, и оголившееся место приласкало его дыхание.       Каково это — ощущать прикосновения голой кожей? Я не помнил. Каково это — быть ещё более обнаженным и уязвимым перед ним? Я замер неподвижно, обессиленный, с чудовищным болезненным стояком, вытянувшим всю кровь из тела:       — Если хочешь. Я сделаю для папочки всё, что он захочет. — И мельком подумал, что пожалею об этих словах. Пожалею потом. Пусть он думает наперёд, планируя вперёд на много шагов. Для меня важным было только сейчас — только тот короткий момент, которым я жил.       — Я хочу это слышать, детка. — Одобрил он, и с нетерпением возложил руки на мои бёдра. — Я хочу слышать это чаще. А теперь, раз уж ты меня разбудил, будь хорошим мальчиком и поработай горлышком. Покажи свой коронный номер.       Медля, я работал пальцами, как он любил, выигрывая время. Мне нужно было услышать это, и я осмелился практически потребовать:       — Ответь.       Он едва заметно передёрнул всеми четырьмя плечами:       — Я и забыл, что ты можешь быть таким.       Я вопросительно приподнял бровь в ответ на его взгляд, и он смотрел долго и оценивающе.       — Всегда склоняешь меня ко всяким глупостям.       — Да или нет? — Спросил я, воинственно встопорщив шёрстку.       — Я подумаю, детка. И дам тебе знать. — Ответил он с напускной вальяжной ленцой. Это почти означало «да».       Теперь я должен был заплатить за промедление. Он стал огромным, едва помещаясь на кровати, таким огромным, с такой мощью, заключённой в теле, и я беспомощно наблюдал, как протянувшаяся рука сгребла меня за лицо. Пальцы вдавились в кожу, сомкнувшись на затылке.       Он вздёрнул меня в воздух с лёгкостью, как щенка. Позвонки разошлись, натянулись сухожилия, и тело повисло, болтаясь на шее, послушно волоча по кровати расслабленные ноги. Он принялся легко орудовать мной как безвольной невесомой секс-игрушкой, то скользя членом промеж ягодиц, то сминая мошонку, то чуть вдавливаясь в анус. Я висел покорно и не мог сдержать глупую счастливую улыбку.       Подумать только, он ведь мне не отказал. Эта мысль отрастила крылья и придала сил. Сейчас он меня проверяет. Думает, что я испугаюсь и начну сопротивляться, нарушая данное обещание. Тогда он со спокойной совестью откажет, а я получу по полной.       Он опустил меня чуть резче, будто грозя насадить на кол, я непроизвольно охнул, широко раскрыв рот. Я давно вращался в этом бизнесе, но даже мне нужна была хоть минутная прелюдия. Как бы я сейчас не расслаблял зад, но, насадив вот так, с ходу, он всё равно меня порвёт.       Кровь всегда была хорошей смазкой, пока не сворачивалась. Внутри от этой мысли и болезненного предвкушения стало горячо и мокро, желудок сжался, шёрстка по всему телу заходила волнами, во рту взбухли ядовитые железы, член дёрнулся, под языком начала скапливаться слюна — в таком авральном режиме заработал каждый орган моего тела.       — Даст так хочет этого? — Вкрадчиво шепнуло в шею, и я задёргался китайским болванчиком, не понимая, киваю или пытаюсь мотать головой.       Он рывком сдёрнул меня, так что тело мотнулось назад, кучкой рухнув между его ног, и вжал в член лицом. Рот уже был распахнут, и губы от напора завернулись внутрь, защищая плоть от зубов.       — Давай, детка, как ты умеешь…       Что-то, какая-то мысль завела его так, что член твёрдостью и жаром напоминал прут только что из горнила кузни, и не думал сгибаться, грозя ворваться в мозг и пробить свод черепа. Я выгнул шею, вытягиваясь в прямую линию, отчаянно работая языком и горлом, но глотку всё равно драло при каждом движении. Рот переполняла густая слюна, приправленная ядом, смесь пузырилась на губах, струйками стекая вниз, и возбуждающе остро обжигала слизистые и мне, и ему.       Валентино ворчал низко и гипнотизирующе, как далёкий рокот волн, размеренно разбивающихся о скалы. Ему хотелось подчиниться — ему всегда хотелось подчиняться. Из рокота родился глубокий ритмичный речитатив:       — Все хотят Даста. Мужская часть ада дрочит на Даста, глядя на экраны и целуя его сапоги на шоу. Адские девки текут по нему, хотя Даст и не взглянет на них без зеленой бумажки. Его хотят во влажных снах даже живые. Все хотят Даста. А Даст… Даст только мой.