Часть 24
8 октября 2022 г., 02:14
Почти смирившись, почти рассыпавшись в ничто посреди пустоты, пронизанной лишь плачем, я вдруг осознал, что дышу и при этом задыхаюсь, и меня повлекло в другую сторону — хотя здесь не было сторон.
Я очнулся рывком, будто меня швырнули с высоты, и слышал надрывный плач ещё несколько секунд, прежде чем он захлебнулся и растворился в тишине. Забившись, я выпутался из туго спеленавшего меня одеяла, содрал подушку, прижатую к лицу весом чужой руки, и жадно глотнул воздуха. Сон отступил, оставив лишь дорожки слёз на щеках и тошнотворное ощущение-воспоминание, как меня выкручивало, словно жирного глубоко вбурившегося под кожу клеща — из тела, из ада, из той жизни, с которой я успел смириться.
Я надеялся, что рядом с ним мои кошмары как рукой снимет. Что хороший перепихон впитает их в себя, как губка — кровь. Похоже — не сработало.
*
Оставшись наедине с собой и раскинувшись на столе, я вдруг почувствовал, как внутри зарождается горячечное лихорадочное тепло. Так перепад давления, катящийся перед грозовым фронтом, свербит в среднем ухе и морозцем продирает кожу, заставляя волоски подниматься дыбом. Он двигался ко мне. И был уже совсем близко. Дверь распахнулась. Валентино пригнулся, протискиваясь в комнату, и огромной тёмной тенью заполонил проём. Студия строилась по его прежним меркам и уже становилась маловата в плечах. Войдя, он распрямился и застыл, жадно вздрагивали только вставшие торчком и распушившиеся антенны. Догадываясь, что он ощущает сейчас, я улыбнулся ему вымазанными губами. Я думал, что он взял это от бабочек, которые любят не только цветочный нектар, но и кровь, дерьмо и даже слоновьи слезы. Но, скорее, это всегда было частью него. Гурман и ценитель прекрасного, он дурел от специфических ароматов. Его влекли запахи подгнивших отбросов, фекалий и ссанины, прогорклость плесени и подмокших подвалов, соль застарелого пота, чешуйки свернувшейся крови и острая горечь смегмы. Но слаще амброзии были свежепопользованные шлюхи. Он даже устроил вокруг себя целый бордель — чтобы они всегда были под рукой. Может, потому он и приметил меня в Гнезде — когда после очередного клиента я возвращался в зал разгорячённый и раскрасневшийся, волоча за собой шлейф чужих взглядов и страстей. Для обитателей Дворца пристрастия босса не являлись секретом, слеп был только Башка. Этого тянуло к высшему свету, кроме прочих похождений он даже заводил пару скоротечных романов с мелкими аристократками Гоэтии, и, должно быть, не понимал, почему Валентино не разделяет это увлечение. Валентино шевельнулся. Крылья разошлось занавесом, явив его тело в обрамлении пушистой трепещущей оторочки. Такой нечеловечески шикарный, явился за мной с мокрым от вздрочки членом наперевес! Ребятки, обработавшие меня, были внушительны, папочка был чертовски внушителен. Он смотрел шоу в реальном времени и явно приберёг силы, не удовлетворив первую страсть с какой-нибудь подвернувшейся шлюхой или секретаршей. Нижняя рука подхватила отставленную бутылку — со смазанным чужими ртами алым отпечатком моей помады. Он осушил остатки одним длинным глотком и запустил внутрь язык, чутким хоботком засновавшим за тёмным стеклом. Как бабочка, тянущая нектар из недр цветка, он подобрал всё до последней капли, даже с самого донышка. И внутри меня всё поджалось от предвкушения, кровь быстрее побежала по жилам, частой дробью застучав в висках, и член встал в охотничью стойку, купаясь в жаре его взгляда. — Папочка. На чём мы прервались в кабинете? Плавно извернувшись, я прогнулся, оперевшись на колени и локти. Гибкий, поджарый, разогретый, готовый на всё — каким он любил меня видеть. — Детка. — Откликнулся он. Бутылка упала и звонко покатилась по полу. Руки, лёгшие на талию, обжигали. Головка скользнула в растянутый зад легко и беспрепятственно. По яйцам плеснули показавшиеся холодными струйки. Он навалился сзади, но дальше член пошёл с натугой. Будто в узкое горлышко с силой вкручивали тугую пробку. Я тихо кряхтел, зажав рот рукой. Мысли смешались в голове. Внушительнее, чем я помнил. Он склонился, принявшись покрывать спину и плечи торопливыми и кинжально-острыми поцелуями. Тело само собой выгнулось, пытаясь прижаться к нему теснее, и зубы вонзились в подставленную шею, как приветствие после долгой разлуки. Через мгновение ладонь с силой надавила промеж лопаток, руки беспомощно разъехались, лицо впечаталось в стол. Встреченный в вестибюле жеребчик вогнал бы член жёстче и до упора, но таких самовлюблённых типов всегда хватало ровно на три минуты. В движениях Валентино не было никакой поспешности, он мог продолжать столько, сколько хотел, и знал, что получит всё, за чем пришёл. Он степенно качнулся назад и тяжеловесно вбился обратно, раздвигая набухшую плоть. Мышца глубоко внутри, наполненная кровью, упруго ребристая, тугая от желания, сжалась сильнее, тесным кольцом охватив член. Я закатил глаза и взвыл от удовольствия, не пытаясь больше сдерживаться. Так истосковался по его прикосновениям! — О, папочка! Он одобрительно заворчал и продолжил. Эта нарочитая неторопливость сводила с ума. Меня лихорадило, руки судорожно шарили по гладкой поверхности, вслепую ища за что уцепиться, тело поддавалось назад, желая истерично биться на члене, навязать свой ритм, вынудить его вывернуть меня наизнанку. Зная все мои выкрутасы, он держал крепко, отступил и неумолимо вдвинулся вперёд, ещё дальше. Внутри расправилась каждая складка, плоть натянулась, как кожа на барабане, и, казалось, я ощущал не только его пульс, но и восхитительную выпуклость рисунка вен. Я отрешённо порадовался, что распрощался с обильным ужином ещё до начала съемок. Поджарый напряжённый низ живота чуть примял шёрстку, в следующий раз коснулся ягодиц, потом хлопнул по заду. Мои пальцы нащупали и уцепились за оставленные когтями пса рваные борозды. И член принялся работать на полную катушку, переворачивая, взбивая и перемешивая все внутренности. Если я и пытался играть до этого, теперь стало не до притворства. Руки, сжимающие талию, ладонь, вдавливающая в стол, неумолимо ходящий член, набухающие синяки на коленках, тянущая боль в животе, грудь, трущаяся о гладкую прохладную поверхность, занозы, впивающиеся в подушечки пальцев… Всё сливалось в мощную органную музыку, которой мне так не хватало, и я захлебнулся в ощущениях, уже не контролируя себя. — О, папочка. И все мышцы засодрогались в своём ритме, уже не управляемые мной. Внутренности свело спазмом, закрутило в комок и не думало отпускать. Тот глубокий нутряной оргазм, до которого с псом-неудачником было далеко как пешком до рая, накрывал медленно, неумолимо и бесконечно. Я стиснул пальцы и завизжал от удовольствия и боли — вещей, которые рядом с Валентино были смешаны, переплетены и неразделимы… Сводящие с ума рывки внутри… Так глубоко внутри! Мой член, вздрагивая, принялся разбрызгивать тягучие розоватые капли. Беспомощно пуская пузыри, я растёкся щекой по столу почти в беспамятстве, когда он снова склонился надо мной и шепнул в макушку: — Вот так, детка. Теперь ты дома. В такие моменты мне казалось, что наш союз был освящен самим Дьяволом.*
Больше мы не обменялись и словом — кроме моих взбалмошных вскриков и его утробного урчания. Мы изматывали друг друга всю ночь, и забылись вместе, переплетя конечности. Вряд ли я спал долго, но все повреждения затянулись, будто и не было, будто он не растерзал меня в клочья. Испортить послевкусие такой ночи кошмаром! Вывернувшись из объятий, в которых иногда было сложно дышать, я сел, испуганный, дезориентированный и запутавшийся. Снов всегда было много, я плутал в них, как путник в лесных дебрях, и, проснувшись, обычно не помнил и половины — только панику, бессилие и пялящиеся сверху глаза. Сейчас я помнил каждую деталь, каждое ощущение — но всё уже поддёргивалось маревом нереальности. Валентино лежал рядом — раскинув руки, повернув голову набок. Конструкция наших переполненных зубами ртов заставляла обильно орошать слюной подушки, и они были мокры насквозь. Он спал как мёртвый, как древний вампир или двухсотлетняя мумия, будто сдутая оболочка, став у́же даже в плечах. Чувство вселенского одиночества было невыносимо, и я сгрёб в охапку его расслабленное тело, больше не казавшееся таким огромным — лёгкое, бескостное, безвольное, будто резиновое на ощупь. Всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке, всё ещё ощущая, как меня крутило и тащило прочь, и я вжался в его пустое тело, которое сейчас было не многим больше моего. Вторым слоем, где-то на уровне подкорки я помнил, каким он лежал на моих руках на каменной арене, зажатой между домами со слепыми окнами. Иссохшим, выпитым, но с тлеющей искрой внутри. Я терпеть не мог, когда он спал так крепко и безмятежно, будто умирал для ада и для меня, уйдя куда-то ещё, куда больше никому не было хода. Меня преследовали кошмары, его баюкала в ладонях Похоть, и он видел её сны, сны о величии и спокойствии. Откуда-то я знал, что в этих глубоких провалах он, парусами распустив необъятные крылья, плавает в поражающей многоцветием вселенной, воспринимая её десятками неизвестных мне чувств. Он огромен, как сверхновая, и движется, куда хочет, пожирая настигнутые в завихрениях галактик звёзды и сношая подвернувшиеся чёрные дыры. Всегда боялся, что он не захочет возвращаться ко мне из этих заоблачных видений. Но, как и все мы, он был накрепко привязан к аду. Спустя томительные секунды я почувствовал, как он вернулся, с первым глубоким вздохом расправляя лёгкие. Плечи разошлись вширь, и безжизненный член дрогнул, когда кровь снова принялась циркулировать внутри. Заблудшая душа, пропитанная грехами, весила много, и разом отяжелевшее тело выскользнуло из моих рук. Искра снова горела — сильно и ровно. Обрадовавшись, я оседлал его торс и кинулся целовать грудь, шею, подбородок, щёки и зажмуренные глаза, запуская куда попало жадный язык. Мне всё ещё было не по себе, будто в любой момент меня могло снова вздёрнуть, завертеть и утащить прочь — и только он оставался моим якорем. Он слабо отмахивался, отворачивался и отплевывался от меня, медленно всплывая из сна, и наконец хрипло засмеялся: — Не спеши, что за пыл! Помилуй, кексик, что ты творишь? Голос привёл меня в чувство, но я лишь накинулся на Валентино с утроенным рвением, целуя его клыки, ранясь и заливая нас обоих дурацкой розовой кровью. — Дурной сон? — Наконец не слишком разборчиво спросил он. Я отстранился, прижал к его гладкой тёплой коже все ладони и нехотя кивнул. — Ты ведь часто видишь яркие сны. Что так напугало тебя сейчас? — Просто идиотский кошмар. — Я потряс головой. Не хотелось озвучивать, не хотелось снова это переживать. Во сне я жаждал продолжать жить жизнью, которая у меня была, а теперь, когда очнулся, казалось даже странным, что все мы боялись шагнуть дальше, что застряли здесь, обустроив себе некое подобие привычной жизни, заперев себя в каждодневном круговороте, притворяясь, что живем, и цепляясь даже за такое существование. Во сне уйти оказалось болезненно, но так просто, а в яви выхода не было, и нашим уделом станет лишь раствориться среди теней либо насадиться на копьё ангела. Будто отзвонивший колокол басовито гудел в голове. Будто мои мысли причудливо переплелись с чужими, и невозможно было различить, где чьи. Совсем запутавшись, я согнулся, сгорбив спину, чтобы вжаться в Валентино горячим лбом.
