В нашей кофейне после полуночи

      — Вам как обычно?       — Да, пожалуйста.       Янтарные глаза баристы проскользили вниз по коричневому шарфу на чёрном фетровом пальто посетителя. Ладонь, лежавшая на столике, была усыпана с тыльной стороны веснушками, костяшки покраснели с мороза. Интересно, а рука у него холодная? Наверняка холодная. А вот у Аллесберга руки тёплые. Что-то в голове за стенкой здравого смысла приказным тоном шептало: «прикоснись». Хорошо, что здравый смысл пока побеждает, хоть и уже долго ведёт войну с этим потусторонним голосом в голове. Всё, что мог бариста, — это дать ему большой стакан с горячим кофе, который этот посетитель трепетно обхватит ладонями, как трубу печки, и будет отогревать свои замёрзшие пальцы.       — Хорошо, герр Кёлер.       Спрашивать фамилию для заказа не приходится — бариста знает её чуть ли не лучше собственной. Она крутится у него в голове день и ночь. Ни с чем не спутать. И звучит она как… что-то тёплое, умиротворённое, пахнет мятой, апельсинами и сухой травой. Так звучит её обладатель. Этот самый обладатель смеряет баристу спокойным взглядом, на секунду прикрывает зелёные глаза: будто благодарно кивает. Разворачивается и уходит за дальний столик у панорамного окна. Такой изящный, задумчивый, загадочный. Он смотрит на улицу: там ещё даже не рассвело. Зима. Аллесберг задерживает взгляд на нём на несколько секунд. Он отдал бы всё, чтоб узнать хоть кусочек, обрывочек от того, что занимает его голову. Затем бариста поправляет чёрный фартук с бейджиком со своим именем «ХАРТМАН АЛЛЕСБЕРГ» и отправляется выполнять заказ. Большой капучино с апельсиново-мятным сиропом — это он тоже знает, как обрубленный. А ещё малиновый пончик. В общем-то фамилия и любимый заказ — это всё, что Хартман знает о своём постоянном и самом любимом посетителе. Он делает кофе, но ни капли не думает об этом кофе. Кто-то его научил превращать любое занятие в медитацию. Так бариста и делает отточенную почти до идеала работу автоматически, но мысли его где-то не здесь. Они там, за дальним столиком у окна. Рассматривают умные и задумчивые зелёные глаза под круглой золотистой оправой очков; две приметных родинки под правым глазом; куча, мириады веснушек на носу, щеках, даже подбородке и лбу; светлые густые брови; лоснящиеся длинные рыжие кудри, аккуратно свисающие на лоб по бокам. Бледно-алые губы обветрились, что кажется, будто даже просто улыбнуться ему будет больно. Но от них не оторвать взгляда. От него самого сложно оторвать взгляд. И он всегда-всегда приходит один. Иногда Аллесберга озадачивало то, почему такой человек всегда один. Чем или кем заняты его мысли?       Каждый раз. Каждое утро. Каждый вечер, что он здесь появлялся. На его лице всегда одна и та же эмоция — безграничное спокойствие. Даже если за этим спокойствием что-то прячется. Даже если что-то рвётся наружу, истошно и беззвучно кричит внутри. Он никогда не даёт прорваться этому. Всегда лишь эти зелёные глаза из-под полуприкрытых век и рыжей чёлки, всегда мерно лежащая рука на стойке, всегда эти едва заметные кивки. Иногда складывается ощущение, будто он знает всё обо всех и молчит. Кажется, будто он знает своего баристу, как облупленного. А Хартман не знает о нём ничего, кроме фамилии и любимого кофе! Какая досада! Какая несправедливость! Просто крик души каждый день.       Бариста, между делом, иногда оборачивается и поглядывает на того. Как же хорошо, что нет других посетителей в такой ранний час. Он может смотреть на него без зазрения, ведь тот даже в сторону стойки не оборачивается. Как статуя. Сидит, смотрит в окно и слушает, как в стороне шумит кофе-машинка. Аллесберг едва не захлёбывается, когда его взгляд падает на своего посетителя и держится на нём дольше трёх секунд. В миг прямо сейчас хочется бросить всё, подойти к нему, сказать о том, как долго уже Хартман смотрит на него, как обожает, когда тот появляется на пороге кофейни, что хочет познакомиться и взять у него номер. И вот он почти хватается за первый попавшийся листок, бросая кофе, но моментально останавливается, когда сшибает рукой со стола металлический стакан. Тишина улетучивается. Бариста ныряет под стойку, поднимая тару, и, выпрямившись, обнаруживает, что пара зелёных глаз уставлены на него, всё так же спокойно и непоколебимо. Хартман неловко улыбается ему, пуская в ход какую-то странную усмешку. На секунду ему даже показалось, что Герр Кёлер очень-очень слабо улыбнулся в ответ. Но уже через миг он снова вернул взор в окно, и Аллесберг поник, нервно сглотнув. И тут же поспешил закончить заказ.       — Господи, ну и идиотина… — шипит он сам себе под нос, мысленно ругая себя за то, что позволяет вырываться наружу неуклюжести в присутствии этого мужчины. Так недолго и ненароком выпустить из-за стены здравого смысла свой голос, который упорно каждое утро шептал прикоснуться к ладони на стойке.       Заказ он завершил, и пока наливал кофе в стакан, тот же голос предлагал ему на стаканчике написать свой номер и отдать.       — Да на кой ты ему нужен? — снова пробубнил сам себе Хартман, нахмурившись. Но всё-таки вместо того, чтобы вызвать посетителя к стойке забрать кофе, понёс его сам к нему за столик. До последнего он не понимал, на что рассчитывает. Но стоило ему поставить перед посетителем стакан с кофе и картонную коробочку с пончиком, как тот оторвал взгляд от окна, даже слегка вздрогнув, и тут же слабо улыбнулся (теперь Аллесбергу это не показалось).       — Спасибо, — произнёс Кёлер и поднялся из-за стола. Видно, что он слегка озадачен таким «персональным обслуживанием». Хартман же подметил в который раз для себя, какой же посетитель всё-таки низкий: баристе лишь чуть выше плеча. И ещё и так близко, их не разделяет даже стойка. Мужчина вытаскивает из-за пазухи пальто купюру в десять евро и протягивает Аллесбергу. Он прекрасно знает, что его кофе и пончик стоит четыре евро, и не успел его бариста убежать за сдачей, как он добавил: — На чай.       — А… Спасибо… — неловко произнёс Хартман и дрожащей рукой забрал у него купюру.       — Хорошего дня, — произносит Кёлер, забирая свой кофе, и снова очень слабо, но отчётливо и не натянуто улыбается. Хартман вдруг почувствовал, как сам расцветает изнутри.       — И вам тоже! — вдогонку успел крикнуть он, когда мужчина почти уже вышел из кофейни. Дверь захлопнулась и он снова остался один. Схватился за голову. Угораздило же влюбиться в собственного клиента.       А может всё-таки надо было спросить номер? Вот прямо тогда, когда подошёл к нему, когда протянул стакан с кофе. Или хотя бы остановить, не дать уйти, сказать всё это. Ведь порывался же. Только попытка провалилась. Какой же ты мямля, Хартман!       Звякнул колокольчик над дверью и Аллесберг рефлекторно поднял голову. Но то оказался всего лишь его сменщик Ян. Ян всегда лохматый, с длинными осветлёнными волосами ниже подбородка, жидкой бородкой, с тоннелями в ушах и проколотым носом. Младше Хартмана на пару лет. И всегда в этой дурацкой истрепанной жёлтой клетчатой рубахе. Хартман считал его невыносимым, но терпел, поскольку рад был, что работает хотя бы отдельно от него.       — А вот и я, — гордо заявляет он и скидывает с себя пуховик. Аллесберг незаметно закатывает глаза и отворачивается к кофе-машинке.       — Привет, — без особой радости отвечает он.       — Как ночь? — Ян берёт фартук с крючка и, надев его, останавливается у Хартмана за спиной.       — Обычная ночь.       — Понимаю. А этот рыжий заходил?       Тут Хартмана словно по голове огрели. В нём вскипела такая ярость!.. что он понял, что ему лучше уйти сейчас, чтоб не натворить глупостей. Он резко оборачивается и оказывается почти вплотную к второму баристе и пронзительно заглядывает в его голубые глаза:       — Научись уважительно относиться к клиентам, особенно к постоянным.       С этими словами Хартман скрывается в подсобке. Фартук с бейджем остаются висеть на крючке, а он сам облачается в куртку и накидывает на плечо рюкзак.       — Что такого я сказал? Чего это ты так печёшься о нём? — в дверном проёме показалось лицо Яна с его горбатым носом. — Ты педик что ли?       Терпение Хартмана было на исходе.       — Ты себя хоть видел? — огрызается он, выходя из подсобки. Ян, кажется, что-то пробубнил ему в ответ, но Аллесберг уже того не слышал, поспешно скрываясь за дверьми кофейни.       Да, он полюбил мужчину, и в итоге ни одну из тех девушек, что встретил за свою жизнь и что приходили десятками в кофейню ежедневно, хотя он был уверен, что именно они ему нравятся. Да, теперь у него иногда будут проблемы в обществе. Он справится. Если речь идёт о счастье, надо быть сильнее, смелее и решительней.       А на улице светало. Первые отблески лучей солнца встретились с янтарными глазами Хартмана. И вся тьма в голове, вся злоба в миг прошла, сменившись тёплыми мыслями о любимом посетителе. На его губах поселилась улыбка.