Одинокий волк одинок, когда он волк и одинок

«Мне некогда, мам, экзамены, да и что искать девушку в Воронеже, все равно перееду». «У меня постоянные отношения с сессией, сохранить бы стипендию». «Постоянные переработки, извини, на знакомства нет времени, я вон даже приехать в этом месяце не смогу». «Меня не интересует дочка тети Тамары, мама, я вообще гей!» Последнее выпаливает на нервах, когда сообщения с фотографиями очередной знакомой знакомых, у которой в ее-то двадцать пять до сих пор ни мужа, ни детей, ни даже кота дворового, заполоняют все мессенджеры, и хочется закрыться в офисе и выходить только к автоматам с кофе и шоколадками. Антон почти так и живет — хоть и не всегда этому рад; зато, если он захочет поговорить со стеной, всегда может открыть диалог с клиентом — и, увы, с мамой, и неизвестно еще, что из этого более безнадежно. Он пытается — объясняет, что дочке тети Тамары наверняка не нужны ни дети, ни даже кот; времена, когда в двадцать девушка считалась старородящей, пару веков как канули в лету, а если она и захочет родить, то наверняка найдет кандидата получше. Да, у Антона стабильный заработок, неприлично высокий для его лет, квартира в Москве с перспективой выплаты ипотеки в ближайшую пятилетку и какое-никакое умение убираться, так что Мариночка не запарится — зато от этих бесед запаривается сам Антон. Мысль о том, что нужно что-то делать, мелькает в голове раз в полтора часа — ровно столько времени нужно маме, чтобы найти анкету очередной кандидатки в тиндере, дождаться свайпа в нужную сторону и получить сообщение с номером. Ниже обычно мелькает подпись — что-то о том, что да, сайт ненадежный, на нем много разврата, но эта девушка хорошая, Антош, посмотри. Антон умалчивает, что обычно появляется в тиндере за тем самым развратом. Он не удивляется, когда признается себе в своей гомосексуальности — в этом, кстати, всего половина правды, потому что Антона привлекают не только парни, но говорить об этом нельзя. Он становится, наверное, первым человеком в мире, боящимся сказать семье, что он любит девушек, — мама опять начнет искать конкретную принцессу на белом коне, чтобы та штурмом взяла его сердце и наконец привела в порядок неуютное, холодное даже на вид гнездышко. Антону не нужен порядок — у него ремонт в стиле минимализм, но, по мнению мамы, белые стены — почти больничные, к беде, а всего две тарелки на кухне — слишком мало, как же принимать гостей? И бесполезно ведь объяснять, что гость у него бывает ровно один, посуда для него в наличии, а есть он может разве что не с пола. После Антон ожидает чего угодно — скандала, причитаний, мол, как же его так воспитали, полного отречения или затаенной обиды; принятие с натяжкой, но ожидает тоже — мама хоть и умеет надавить на больное, но все-таки его любит. Чего он не ожидает — так это радостного «о, переключу сайт на мальчиков, что же ты сразу не сказал?». Он слушает, как матушка вздыхает о потраченном зря времени и уже начинает вспоминать соседских детей и гадать, кто из них мог вырасти геем тоже — и мысль рождается сама собой. — Я уже в отношениях, мам, — выпаливает он, только бы прекратить нескончаемую осаду на его личные границы и на постель, слишком широкую для одного человека. — Занят я. Влюблен по уши. Когда с того конца провода раздается радостное «Познакомишь?», Антону впервые за долгие годы хочется плакать. Выработанная до автоматизма привычка: плохо — иди к Эду. Даром что выглядит как затраханный уголовник, мозг у Эда работает быстрее, чем у всех остальных друзей вместе взятых, и если мир рушится, нужно срочно что-то решить или прикрыть жопу после очевидного косяка — с десяток вариантов появятся на столе максимум через час после подачи заявки; дольше, если есть очередь. На этот раз Эд качает головой и язвительно предлагает: — Ну, можно сепарироваться. Это ж пиздец, Тох, расставь границы. Светильник висит над их столиком крошечным круглым шаром, покачивается, создавая зловещий эффект; а может, все происходящее пугает до чертиков, сдают разбитые в хлам нервы, так что хочется спрятаться в раковину и забиться на морское дно. Но Антон — не губка Боб, у него нет квадратных штанов и дома-ананаса, а значит, придется выкручиваться. — Это уже с расставленными, — вздыхает он. — Я даже злиться не могу, потому что она не со зла, искренне желает мне простого семейного счастья, а я никак не могу донести, что мне не нужно. Вообще. Проще уж подыграть. — Он задумывается, хмурит брови. — Кстати, не хочешь сыграть моего парня? Я заплачу! — Да скорее разверзнется ад, чем твоя мама поверит, что мы встречаемся. И как ты ей объяснишь, что тебя потянуло на такую экзотику? Эд проводит рукой по лицу, демонстрируя контуры татуировок, — как будто Антон и так не пялится на них во время каждого разговора; тату у него красивые, но Эд прав: их не то что не поймут — просто не поверят, так прочно закрепилась репутация лучших дружеских друзей. — У меня реально больше нет знакомых, кому можно предложить такую дичь, — медленно говорит Шастун; шестеренки в голове скрипят, но прокручиваются. — Может, кинуть объявление в группы? Типа, поиск работы в Москве — сыграть гея. За зарплату. Даже срочный трудовой могу оформить. — План — на сотку, — отвечает Эд таким тоном, что сразу понятно: план — дерьмо. — Попробуй найди такого отбитого, еще и с возможностью повторного заказа. Мало ли, твой любимый понадобится где-то еще. А заодно объясни друзьям и коллегам, что происходит, если вдруг. Ты же не аутнулся? — Нет, конечно. Где маленький толерантный кружок, а где… — Антон морщится. — Меня на работе съедят с потрохами. Как ты всегда умудряешься предположить херовый вариант развития событий и подать так убедительно, что я загоняюсь? Ведь очень маловероятно… — Потому что разгребать твою маловероятную срань тоже мне. Либо иди хоть на биржи фриланса, но я по этому поводу умываю руки, забились? Выграновский тянет ему кулак, но Антон не спешит отбивать; условие разумное совершенно, и наверняка вселенная не может быть такой сукой, чтобы подкинуть очередную проблему. Антон вообще верит в добро и справедливость — но мысль о том, что какой-то хмырь поедет с ним к матери, получит ворох личной информации, да что там, посмотрит уродливые детские фото, где он сидит на горшке в маминых трусах не по размеру, — такого Антон выдержать не может. — Без шансов, — наконец говорит он, — нужно думать. В конце концов, окончательно послать маму нахер всегда успеется, но… это же мама, куда я ее? Не по-людски это. — А вот это все — по-людски? — то ли спрашивает, то ли утверждает Эд. — Ей надо всего разок увидеть меня счастливым — и все будет нормально. Она успокоится. Это ведь, ну, нормально? Эд постукивает накрашенными ногтями по темному дереву стола — того и гляди останутся крошечные засечки. — Ты же не хочешь знать мой ответ, так зачем задаешь вопрос? — фыркает он, отхлебывая пиво из высокого бокала. — Есть у меня знакомый, который, возможно, сможет помочь. Отбитый напрочь… — А это не помешает? — А где мы возьмем кого-то неотбитого, чтобы на неделю скататься к твоей маме и изображать великую любовь? Тут нужен человек с ебанцой, свободным графиком и легким недостатком денег — чтобы был козырь. Вот Арсений — как раз такой. — Красивое имя — Арсений, — задумчиво тянет Антон. — Ладно, он, может, еще и не согласится. А если да, значит, судьба такая, на роду написано. — Ага, и по гороскопу вы друг другу подходите. — Эд смеется. — Тебе бы все-таки поменьше общаться с мамой.

***

Он встречается с Арсением в понедельник; выходит на балкон, любуется скачущими в траве котятами — они сплетаются в рыжий клубок, из которого тут и там торчат крохотные лапки и хвостики. В зубах — зажженная сигарета, халат на голое тело — нелепый, розовый, но такой мягкий, что подарок «по приколу» получает статус самой ценной вещи в доме — может, после коллекционных «Найков», купленных по сказочной скидке, но обувь — это другое, здесь у Антона особый фетиш. Последние недели жизни сливаются в сплошную серую кляксу — будто кто-то пытался описать каждый час Антоновой жизни в цветах, но ошибся и вылил все в одну банку. Красный — горящие дедлайны, темно-синий — гроза, под которую он попадает сразу после финального совещания, а на следующий день сваливается с кашлем, зеленый — поход с Эдом в гольф. Планировалось, конечно, что там будет и Арсений, — единственный, кто в принципе умеет играть в гольф, — но тот отзванивается и сообщает, что на него накатило вдохновение, нельзя выходить из дома. Антон тогда начинает сомневаться в этой затее еще сильнее — но Эд невозмутимо посылает мяч мимо лунки, поворачивает клюшку в воздухе и сообщает: — Говорил же, с нюансами. Но когда нужно будет — приедет, бля буду. Он же еще и актер. От этой информации легче, увы, не становится. А теперь — пожалуйста, Антон облокачивается на перила, хлюпает дешевым кофе из серии «три в одном»: парадокс в том, что теперь, когда есть деньги на лучшее, не хватает времени. Турка пылится в духовке — на кладбище неиспользуемой посуды, там же, где привезенный специально казан и глубокая сковорода; в прошлой жизни Антон, кажется, любил готовить. Он думает, что, возможно, мама была права: он начисто заглох в своем болотце и не выберется без посторонней помощи. Его помощь сидит на капоте, свесив ноги на радиаторную решетку. Шастун приглядывается, будто может быть какая-то ошибка — но нет, в глубине двора стоит красный «Соул», а на крыше — как только закинул? — красуется черная спортивная сумка и рюкзак — небольшой, с блестящими элементами на карманах; у Антона слепит глаза. — Эй! — кричит он так громко, что с ближайшего дерева пикирует вниз ворона. Парень оглядывается — и, хотя половина лица скрыта широкими солнцезащитными очками, сомнений почему-то не возникает. — Доброе утро! — кричит тот, машет ладонью; так легко представить, как под ним прогибается капот. — Антон? Антону даже не хочется задавать вопросы — какого черта происходит, почему он приехал на полчаса раньше положенного, что за уродские красные штаны; хочется только одного. — Слезь с капота, пожалуйста! Арсений, кажется, пожимает плечами — и плавно стекает вниз. — Я аккуратно, если что, тут ни царапинки! — кричит в ответ. — Тачка крутая, но она не ныла даже, значит, все норм! — Это значит, что у нее сломаны датчики! — Антона от возмущения раздувает, как жабку, надутую через жопу. — Не двигайся, пожалуйста, я скоро буду. Он спускается действительно быстро — быстрее, чем планировалось, особенно учитывая время встречи, но мысль о том, что Арсений где-то там остается наедине с его кредитным «Соулом», подстегивает, так что Антон вливает в себя кофе, догрызает обветрившуюся колбасу, не потрудившись сделать бутерброд, и скидывает футболки в пакет — обычный, из «Дикси», потому что, ну, а какая разница? Довезти бы — и ладно. Так и выходит из подъезда, машет пакетом наперевес — будто ребенок, идущий из школы со сменкой. Хотя сменной обуви у него как раз нет — только кроссовки, о настоящей цене которых он не расскажет даже под пытками; все равно мама выдаст какие-нибудь шлепки, калоши или валенки, если вдруг в мае выпадет снег. Парень топчется на газоне, увлеченно пытается подойти ближе к котятам, но те, завидев его, мяукают и бегут врассыпную; Антон очень их понимает. — Арсений Попов, можно просто — Арс, — говорит тот, чопорно протягивая ладонь, и Антон все-таки ее пожимает. — Детская литература, серия книг про мышку-ватрушку… — Норушку? — переспрашивает Шаст. — Ватрушку. Мышка-ватрушка и ее невероятные приключения в стране плюшек, слышали? — Без плюшек тут явно не обошлось. — Антон фыркает; раздражение нарастает, и мысль о том, чтобы не судить о людях по первому впечатлению, куда-то вдруг исчезает — ну здесь-то все очевидно! — Нет, я не читаю детские книги, садись. — Он забирает рюкзак с крыши, укладывает его на заднее сиденье. — У тебя там кирпичи? — Все, что необходимо для работы, — лаконично поясняет Арсений. Желание провести остаток жизни в тишине и покое возрастает с космической скоростью — но в телефоне лежит с десяток маминых сообщений, и в каждом она на новый лад радуется скорому визиту сына, еще и с любимым человеком; отступать оказывается некуда. — Садись. — Антон мрачно кивает на пассажирское и отходит в сторону. — Щас докурю — и буду.

***

Расчетное время пути из Москвы в Воронеж — пять с половиной часов. Антон устает в первые десять минут. У него под сиденьем гремит десяток банок, потому что как-то ведь нужно консервировать огурцы, а на переднем — Арсений; едет, согнув под себя ноги, пьет энергетик — экзотичный какой-то, Антон с многолетним опытом переработок и недосыпа такого еще не видел. И болтает без умолку, будто его заколдовывают так, что молчание означает смерть. Шастун вроде не против — радио в дороге дурацкое, шоссе за окном — шумное, неприветливое, но не требующее особой концентрации; только на сложных развязках он взмахивает ладонью, давая знак, что нужно сосредоточиться, — Арсений косится на навигатор, прослеживает конец проблемного участка и начинает снова. Антон думает, что в жизни не слышал столько историй про театральный, учебу, писательство и издательские дела — правда, не то чтобы и хотел. — Кстати, как мы познакомились? — спрашивает Арсений где-то в районе Подольска. — Ты что-то придумал? — Я импровизатор по жизни. Не хочется признавать, но мелочи вроде знакомства, любимых блюд и важных для обоих праздников вылетают из головы; весь Антонов мозг работает на то, чтобы найти себе мужчину и привезти его в Воронеж, живого или мертвого, а остальное отходит на задний план. А теперь телефон подсказывает, что ехать им — пять часов, которые резко становятся не «еще», а «всего», и у него появляется новая головная боль. — Это так не работает, — гнет Арсений, будто Антон сам не знает. — Нужна нормальная легенда, узнать что-то друг о друге. Вот что ты обо мне скажешь, если мама спросит? — Что ты сказочный, — говорит Антон просто и добавляет тише: — Долбоеб. — Антон! — Серьезно. Скажу, что ты потрясающий человек, всегда меня поддерживаешь и терпишь, когда я работаю по двести часов в неделю. И что ты… не знаю, хорошо готовишь. Пальчики оближешь. — Это правда. — И что книги у тебя восхитительные, читал бы и читал. Арсений хмурится. — Но ты не читал. — Ты, кажется, не понял. Наша задача — соврать, так что мне не нужно читать твоих мышек-норушек, чтобы сказать, что они классные. Для возраста от нуля до трех. — От шести и старше, Антон! — Если бы Шастун мог предположить, что кто-то может обидеться на такое, то сказал бы, что Арс обижается: по-детски надувает губы и отворачивается к окну. — Мышка-ватрушка и ее лучший друг — бычок-боровичок. Как они дружат, спросишь ты? — Шаст бы не спросил. — Это история о невероятном понимании друг друга, даже если вы совершенно разные. Понимаешь? Казалось бы, они не должны были даже встретиться — а теперь у них такая любовь! — Ладно, — вздыхает Антон, только бы перевести тему, — давай придумаем нам легенду. Он готов признать, что Арсений смешной — потешный даже, как советская кукла с длинными ресницами. Положишь такую — и глаза сами собой закрываются, посадишь — и вот на тебя смотрят два пластиковых озерца с черными кляксами зрачков. А главное — Арс, взрослый мужчина, и сам ведет себя как школьник, максимум — подросток: говорит громко, жестикулирует так, что едва не задевает рычаг переключения передач, смеется долго и звонко. Антон списывает это на профдеформацию: когда пишешь для детей, нужно думать как ребенок, и сложно не нахвататься характерных деталей образа. — Если тебе не важно, я могу сам придумать, — предлагает Арсений, — у меня с фантазией все хорошо. — Только, чур, без всяких БДСМ-клубов и прочего. И никаких сайтов знакомств — а то мама решит, что они реально работают. Арсений кидает на него удивленный взгляд — явно хочет спросить, что привело их к этому моменту и о чем в принципе идет речь; но это должен был объяснить Эд, а сейчас нет ни времени, ни желания снова пересказывать это цирковое представление. — Ладно, — послушно кивает он, — давай так. Ты пришел на выставку детской литературы, а я стоял за стендом издательства. Ты так офигел, что скупил десять книг разом, чтобы я согласился дать тебе свой номер. — Да, как раз каждые выходные хожу на выставку детской литературы, — язвит Антон. — Давай дальше. — Ты пошел в театр, а я сидел в оркестровой яме, и свет падал прямо туда, так что ты весь спектакль смотрел не на сцену, а на меня, и потом шел за мной еще два квартала, чтобы предложить выпить кофе. — Звучит как сталкерство. Арсений пыхтит — видно, напрягается тоже, но есть ощущение, что челлендж его раззадоривает — он с минуту скребет по бардачку пальцем, прикусывает губу. — А если мы якобы живем на соседних улицах, и тебе по ошибке доставили мою почту, а ты так впечатлился мной с порога, что написал еще одно письмо и предложил встретиться? Это звучит уважительно к личным границам, ты же не вломился в чужой дом! — Слушай, — тянет Антон, — а почему в каждой истории я влюбился в тебя с первого взгляда, а ты — такой ледяной принц, за которым нужно еще побегать? Ты не можешь побегать за мной в ответ? Спрашивает — и смотрит так пристально, будто действительно ждет вердикта; Арсений проходится по нему изучающим взглядом, задумчиво наклоняет голову — и наконец тянется ладонью к макушке, сжимает в пальцах ворох кудрей. Антон от такой бесцеремонности каменеет даже. — Может, и мог бы, но это менее вероятно. — Арсений фыркает. — Нет, не в смысле, что ты какой-то неправильный, просто я редко бегаю за людьми. Зачем? Лучше общаться с теми, кого не нужно добиваться. — Я тоже никого не добиваюсь. Иначе мы бы здесь не сидели. Оба замолкают; Антон — потому что идей у него нет, Арсений — видимо, решив, что его идеи не подходят. Антон провожает взглядом указатель на Серпухов, дорога под колесами вьется, успокаивает — здесь хотя бы есть четкие правила поведения, и, как ни крути, следуя им, окажешься в нужном месте. Он за это и любит машину, потому и бежит в автосалон за кредитом, хотя Эд ворчит, что можно и на такси: вождение для него — медитация; мир, суженный до двух полос, разметки и знаков кажется простым и понятным. Арсений прерывает тишину первым — просится в туалет, и Антон предлагает, конечно, остановиться у ближайших кустов, но Арс смотрит так тяжело, что становится понятно: не их история. Как назло, заправки не попадаются слишком долго, так что приходится тормозить у кафе — одного из десятка одинаковых моноблочных домиков, потому что «не будут дальнобойщики останавливаться в плохом месте, посмотри, сколько здесь фур». Антон не спорит. Он вообще, кажется, познает дзен — не курит, не бежит покупать любимые пирожки с мясом, даже не выходит из машины. И ничуть не удивляется, когда Арсений, плюхаясь на пассажирское место, предлагает: — А если мы познакомились в туалете? — Как ты себе это представляешь? — спрашивает Антон. — Типа, я сразу оценил размер твоего члена и бегал за тобой еще неделю? — Да ну тебя. Нет, что-нибудь с приколом, например, я выходил из туалета, ты заходил внутрь, мы столкнулись, я вылил на тебя кофе… А там — искра, буря, безумие. Глупые истории тем и хороши, что в них всегда веришь, потому что кажется, что придумать такой бред невозможно. — А потом? Шастун сдается; идей лучше у него нет, а Арсений в принципе не похож на идеального парня. Кто знает, возможно, после этой поездки мама наконец оставит его в покое — чтобы только никогда больше не встречаться с его пассиями. — Мы дружно отстирывали твою рубашку, но на ней все равно осталось пятно, так что я в знак извинения отдал свой пиджак. И вот чтобы его вернуть, ты взял мой номер. — Арсений задумывается. — Если тебе так больше нравится, мы могли обменяться номерами, а я позвонил бы первым. — Прям так и расскажем? Антон морщится; у него в жизни все разложено по полочкам — кроме ношеной один раз одежды, потому что это неконтролируемая стихия, кочующая на разложенную сушилку сразу по возвращении домой. Но у него есть доска с рабочими заметками, миллион файлов с планами, календари — все, чтобы не запутаться в суете рабочих будней. Антон не привык дурачиться; если еще точнее — отвык, упакованный в мир наглаженных белоснежных рубашек и корпоративной болтовни у кулера в строго установленное для этого время. А теперь — Арсений. Арсений, принесший из кафе два чебурека — на них обоих, потому что ехать долго, а гастрит заработать легко. Антон не комментирует, что еда в придорожных кафе — лучший путь к проблемам с желудком, просто жует, запивая шоколадным коктейлем «Чудо»: Арсению кажется, что это — мировая покупка. Сам Арс раскладывает ноги на бардачке, утыкается пятками в стекло, являя миру два совершенно разных, но одинаковой степени дебильности носка: с утками и с маленькими членами, на каждом из которых надет крохотный красный бант. — А че нет, — отмахивается Арсений, — говорю же, самые нелепые истории всегда кажутся самыми честными. Когда врут, заморачиваются больше. — Хорошо. — У Антона чебуречный жир капает на руль, и Арсений тянется, будто планирует лизнуть — но на самом деле просто стирает его большим пальцем. — Как часто мы видимся? — А какой у тебя рабочий график? — Примерно сорок часов. — В неделю? — В день. — Антон вздыхает; происходящее ощущается как прием у психотерапевта — возможно, так действуют очки, которые Арс надевает снова, становясь похожим на помесь профессора и стритрейсера. — Трудоголик я, понятно? Иначе и без тебя бы справился. Арсений не подает виду, что обижен — а может, его это действительно не задевает; мало ли, какую гадость может ляпнуть незнакомый, в сущности, человек. Они ведь — клиент и исполнитель, рабочий тандем, с распиской на круглую сумму и обещанной премией, если все пройдет особенно хорошо. — Ну, значит, я постоянно жалуюсь, что мы редко встречаемся, а вместо секса ты сидишь в компе, даже когда я хожу перед тобой в одних трусах. Даже когда в джоггерах. — В чем? — В джоггерах. Это трусы с дыркой на жопе, красивые. Фотки показать? Антон, начавший было выруливать с кривоватой парковки, дергается; палец проезжает по навигатору, и тот показывает уже не Московскую область, а границу с Дагестаном. — Обойдусь, — говорит он, мысленно ставя напоминание хотя бы поискать эти трусы в интернете: интересно ведь. — И если что, я не игнорирую тех, кто ходит передо мной в трусах. — И как давно у тебя был секс? — Это софизм. Антону приятно даже, что теперь уже Арсений на мгновение зависает, смотрит на него с любопытством, облизывает жирные пальцы. Когда Арсова кисть почти целиком скрывается у него во рту, Антон смотрит настолько заинтересованно, что выезжает одним колесом на встречную полосу. — Что? — Неправильно выведенное утверждение. У меня нет секса, потому что никто не ходит передо мной в трусах, и это, конечно, беда, но не относится к нашей теме. — Он делает паузу, чтобы забить в навигатор правильные значения; ехать им еще больше четырехсот километров. — Мы видимся редко, это факт, иначе мама не поверит. Или обидится, что у меня нет времени на разговоры с ней… — Раз в неделю? — Скорее, раз в две, — отвечает Антон так виновато, будто они действительно в отношениях, а у него горят костры дедлайнов. — А в оставшееся время переписываемся, причем… какой у тебя режим? — Если честно, просыпаюсь к закату, засыпаю с рассветом. Так сказать, вампир средней полосы. — Супер. — Антон радуется, как будто это действительно имеет значение для их несуществующего будущего. — Тоже правдоподобно, мама постоянно ворчит, когда я пишу ей в четыре утра. — Так пусть отключит уведомления? — Не, типа, что я сплю не тогда, когда нужно, какие-то гормоны вырабатываются только в определенное время… Я не очень разбираюсь, а вдруг окажется, что это правда, и нужно будет что-то делать? А так я сам себя убедил, что это ненаучно, так и живу. Арсений усмехается — и его снова переключает из амплуа серьезного взрослого дядьки в настроение шестилетки; он в сотый раз перещелкивает радио, которое начинает хрипеть, плеваться беспорядочно звуками — и Арсений тянется за телефоном, щёлкает на что-то в настройках магнитолы, подключая «bluetooth». Антон не успевает даже возмутиться, хотя такая бесцеремонность, конечно, заслуживает порицания. — Надеюсь, ты не против? — спрашивает Арс уже после того, как из колонок доносится что-то непонятное, будто кто-то сварил кашу из электроники и тяжелого рока. Антон отмахивается: черт бы с ним, это сейчас не имеет значения. — Но в остальное время мы переписываемся, — продолжает задумчиво; обсудить нужно чертовски много. — Я пишу тебе часто, и поэтому ты не чувствуешь себя одиноким. А еще — часто присылаю доставки со всякими мелочами, типа цветов и шоколадок, а ты считаешь это милым. И денег даю. — Так я содержанка? — Арсений хмурится, и уже понятно, что это не к добру. — Ладно, тогда ты замаливаешь свои грехи, вроде того, что по неуклюжести перебил мои любимые тарелки, которые больше негде купить, и залил соком компьютер с рукописью. Мне после тебя пришлось заново собирать три авторских листа. — Нет, это вообще не моя вина, потому что кто-то мог бы работать в гугле, все бы синхронизировалось, — парирует Антон; споры парадоксально тоже кажутся настоящими. — И вообще, почему в твоей картине мира обязательно нужно накосячить, чтобы дарить подарки? Арсений становится неожиданно серьезным — на него тяжело даже смотреть, так что Шастун скользит взглядом по бесконечной глади полей; цивилизация официально остается позади, и теперь их ждет только пустая линия горизонта. Позже поля сменятся лесами, леса — какими-то облезлыми опушками с двумя елками на квадратный метр, где-то будут попадаться магазины со звучным названием «Продукты», в лучшем случае — с припиской «24/7», но в целом — выезд из Москвы в Россию ощущается четкой границей между мирами. В столице у Антона выверенный список доставок, клининг по расписанию, рабочее место с ортопедическим стулом и запланированный массаж, чтобы хоть как-то поддержать уставшую спину. В Воронеже — бесконечные мамины сырники и оладушки с домашним смородиновым вареньем, тяжелые пуховые подушки и стирка в тазу, несмотря на стиральную машину, потому что привычка который год оказывается сильнее. — Слушай, я как-то привык так жить, — наконец говорит Арсений, — и это получается не подарок, а извинение. Сделал плохое — загладь, что-то в этом духе. — Но если кто-то сделал плохое, как от этого спасет подарок? Извинение — это словами через рот, причем работает только в сочетании с «я больше так не буду», иначе в чем смысл? — Ты не можешь задавать мне вопросы, приводящие к переосмыслению жизненного опыта, — возмущается Арсений, — мы слишком мало знакомы для этого. И это не твое поле боя, оставь это моему психологу. — Ты ходишь к психологу? — Лучше. Я иногда выговариваюсь друзьям и планирую когда-нибудь записаться, когда совсем припрет. Но пока моя менталка держится, — он показывает пальцами расстояние в пару миллиметров, — вот на такой тоненькой ниточке, и все хорошо. В конце концов, говно в голове — топливо для творческого процесса. — Это точно касается детских книжек? — Антон с сомнением приподнимает бровь. — Нарефлексируешь там… — Я маскирую там всю эту срань. — Ленивая усмешка. — Типа, прячу, как ловушку за листики. — А получается наверняка как собака, которая сидит за прозрачной шторой и верит, что ее не видно. Ладно, тогда возвращаясь к теме: я обижаюсь, что ты описываешь наши проблемы в книгах, а не обсуждаешь со мной лично. Какого черта, я тебя спрашиваю, я узнаю о том, что тебе обидно, из слов гребаной мышки-ватрушки? — А я тогда бешусь, когда ты приписываешь абсолютно все мысли персонажей — мне. А тот случай, когда ты подумал, что я ужасно хочу сыр, потому что мышка хотела сыр, и заказал мне все виды сразу? Этот сыр протух у меня в холодильнике за месяц! — Не было такого! — возмущается Антон, и в этот момент имеет в виду не то, что этого в принципе не было, потому что они, черт возьми, не встречаются, и вообще официально знакомы меньше суток, а что он не мог так поступить. — Я всегда ответственно уточняю, хочешь ли ты сыр, прежде чем оплатить заказ. Это только с цветами не спрашиваю, потому что ты всегда их хочешь. Причем не розы, а какие-нибудь хитровыебанные полевые, а про розы ты сказал, что вставишь их мне в жопу, если я их хоть раз подарю. — Это, кстати, похоже на правду, — усмехается Арс, — ненавижу розы. Банальщина. А я тогда приезжаю к тебе домой пару раз в неделю и мою полы, пока ты работаешь, потому что я — заботливый партнер, а ты все равно ничего сам не сделаешь. — В это мама легко поверит! А ты постоянно звонишь мне и просишь продиктовать какую-нибудь ерунду вон с того листочка, потому что сонный записываешь свои идеи на все бумажки, которые попадаются под руку, даже если это квитанции и мои контракты. Однажды мне даже пришлось отчитываться перед директором, почему на обратной стороне распечатанной инструкции была нарисована писька. — Ты неправильно рассмотрел, это как раз была мышка! — с тем же жаром включается Арсений. — Там даже было подписано, просто кто-то слепой и глупый. — Передам это своему начальнику. Хотя здесь, конечно, ни слова лжи. Они замолкают на время, и удивительным образом это молчание ощущается более комфортным, чем прежде; Арсений мурлычет что-то себе под нос, подпевает песням, многие из которых Антон слышит впервые, но, главное, не комментирует Антонов стиль вождения — не то что коллега, которого приходится иногда подвозить, потому что «нам по пути, Антох, ну нет возможности купить тачку». А потом Арсений переключается на Зверей, и здесь уже Шаст мычит что-то, хотя знает каждое слово — просто не хочет признаваться. — Стесняешься петь? — спрашивает Арсений; проницательно, даже слишком — как будто в душу влезают грязными лапами. — Не бойся, у меня тоже отвратительно получается, и ничего — тут же никто не слышит. Ну, ты только, но нам еще спать вместе, ты увидишь мою стремную татуировку на жопе, степень близости — во. И — раскидывает руки в стороны, едва не заезжая Антону по лицу. — Что за татуировка на жопе? — Покажу обязательно, если будешь петь. Если нет — не сниму шорты раньше, чем увижу табличку с надписью «Москва». — Я нарисую тебе эту табличку, — ворчит Антон себе под нос; его, конечно, слышат. — Воу, мы сближаемся такими темпами, что скоро даже не нужно будет врать. Арсений смеется; Шастун предпочитает не отвечать.

***

В Воронежской области начинается дождь — даже гроза, та самая, что по заветам Тютчева должна проходить в начале мая, обрушивается на них с сокрушительной яростью. Антон трет покрасневшие уже глаза — не спать до утра, добивая очередной заказ, было ошибкой, за которую он расплачивается сдувшейся концентрацией и затекающим после мышки запястьем. Туннельный синдром — потрясающе, вовремя, и даже не хочется шутить про дрочку, потому что он неиронично затрахивается, объезжая третью за последний час аварию. Арсений предлагает остановиться и переждать — Антон отмахивается, потому что нужно уже добраться, погреться в свежеустановленном душе, поесть блинов и отчитаться перед матушкой. Арсений говорит, что может повести сам, — Антон крепче вцепляется в руль; свою машину он никому не отдаст. Арсений молча протягивает кусок припрятанной в рюкзаке шоколадки — Антон сухо сообщает, что не голоден, и делает музыку громче. В кювет они улетают на повороте. Шаст и сам не понимает, как это происходит. В одну секунду они заходят на крутой поворот, мгновение — и лысая резина скользит по вымокшему асфальту, цепляется за выбоину, колеса разъезжаются, как копытца новорожденного олененка — и вот уже перед капотом вырастает столб; хотя, конечно, это капот упирается в столб — из него поднимается тонкая струя дыма. На заднем сиденье что-то гремит, и Антон не сразу соображает, что это разбитые банки. Как знал, что не нужно было их брать. Мимо проезжает одна машина, другая, третья; Антон выбирается, пропахивая дверью чистое поле, и, спотыкаясь, обходит машину по кругу, помогает выбраться Арсу. Тот смотрит на него ошалело, поправляет очки — чудом ведь уцелели, и не нужно спрашивать, чтобы понять, о чем думает Арсений: одно неловкое движение — и стекольная крошка могла прилететь ему в глаз. — Охуеть, — говорит Антон тихо; сознание тормозит, оценивать ситуацию тяжело — будто игра по пикселям загружается. — Жив? — Жив. Как так получилось? Антон пожимает плечами — вот так, мол, что тут еще скажешь; ждет почему-то, что сейчас на него свалится охапка непрошеных «я же говорил», но Арсений просто встает рядом, сочувственно хлопает его по плечу и только через несколько секунд, будто опомнившись, лезет на заднее сиденье за своими вещами. Сумка и рюкзак смотрятся в траве исключительно по-дурацки. — Я сам не понял, — признается Шаст, пожимает плечами, — вроде нормально все было, а там — хуяк, и мы уже в траве. Моя неуклюжесть реально вышла на новый уровень. — Он тормозит и спохватывается: — Бля, маме нужно позвонить! Он не сразу понимает, что они, вообще-то, могли если не умереть, то покалечиться — сейчас все заканчивается условно хорошо. Арсений, правда, потирает ушибленную ногу, бесцеремонно сидя на обочине; дождь, как назло, почти прекращается, хотя земля все еще влажная, и на заднице у него наверняка останется мокрое пятно. Антон хочет поворчать — а потом плюхается рядом, достает из кармана смятую сигаретную пачку. — Так, ну, взрываться оно не собирается, — с видом знатока говорит Арс, — но что-то делать нужно. Мы же не выедем? — Не выедем. Эвакуатор? — Ты у меня спрашиваешь? — Нет, конечно, — торопливо отвечает Антон, — ты же в машинах вообще не шаришь. Он, конечно, не шарит тоже — знает лишь то, что полагается выучить для получения прав, но подробно ответить, откуда сейчас может идти дым и насколько это опасно — нет, уже не его территория. Зато он может с умным видом сказать то единственное, в чем совершенно уверен: — Нечему там взрываться. Хотя морду мы разъебали, но это и не ядерная ракета. Починить можно. Но для этого нужно куда-то это дело доставить. Антон задумывается; лучше бы, конечно, все это произошло тремя часами раньше, когда добраться до Москвы еще было быстрее и проще. Он смог бы отмазаться от матушкиных вопросов, сославшись на срочные планы, и приехать через день-два на каком-нибудь поезде, сказав, что устал от сидения за рулем. Но сейчас им остается каких-то сто километров до Воронежа, и это Антонов кошелек еще выдержит, а вот буксировку до дома — точно нет. — Так, ну, маме говорить нельзя, — рассуждает он вслух, тщетно пытаясь прикурить на промозглом ветру, — она ебнется на слове «авария», дальше даже слушать не будет. Сначала приедем, а там… — А там она, может, и не заметит, что что-то не так? Спишем все на дизайн? Антон по-свойски толкает Арса плечом, достает мобильник — спасибо Тиму Куку за полную водонепроницаемость; остается только надеяться, что в Воронеже есть хоть что-то такое же быстрое, как столичная доставка продуктов. Ну, почти: милая девушка-оператор обещает прислать машину за час, Антон желает им не попасть в аварию самим — и отключается. В голове впервые за долгое время воцаряется пустота — не остается даже тревожности, хотя понятно, что последствия произошедшего накроют его сильно позже. А пока он сидит на земле, ловит осуждающие взгляды проезжающих мимо водителей — наверняка их считают как минимум пьяными, — и лениво разглядывает Арсовы красные джинсы, пока тот нервно ковыряется пальцами в прорезях. — Зато у нас теперь куча времени, чтобы додумать легенду, — говорит вдруг Арсений и смеется так заразительно, что невозможно не подхватить.