Одинокий волк одинок, когда он волк и одинок

Они добираются до дома только к вечеру — небо над домом густеет, покрывается мурашками звезд, а Антон выслушивает мамины причитания, пока выбирается из эвакуированной машины. «Соул» выгружают на заднем дворе — ворота едва раскрываются настолько, чтобы вместить технику, — и оставляют; Антон отстегивает за это чуть больше двадцати тысяч, но маме, конечно, не говорит — хватит с нее волнений. Вспоминается вдруг, как в детстве, когда на каникулах отправляли в деревню, родители приезжали вечером пятницы, поздним настолько, что похоже больше на ночь, и тихо переговаривались при куцем свете кухонной лампы. Антон тогда лежал, свернувшись в крохотной, совершенно не по размеру кровати, прислушивался к чужим разговорам — а теперь сам ощущает себя уставшим с дороги взрослым, когда матушка, выслушав их рассказ, молча достает из шкафа бутылку вина. — Все равно за руль в ближайшее время не сядешь, — хихикает Арсений и добавляет обманчиво виновато: — Извините, нервы. — Ничего, Арсюш, ничего, — причитает мама, почесывая его по растрепанному затылку. — Ты, главное, ешь картошку. Ешь, а то вон какой тощий. Арсений почему-то сразу становится Арсюшей — а заодно и Арсеней, и Арсиком; последнее напоминает больше кошачью кличку, и Антон злорадно смеется себе под нос, когда замечает, как тот морщит нос и, видимо, пытается не грубить. Мама же ничего не замечает — только подкладывает салат то в одну, то в другую тарелку, и причитает, как можно было попасть в такую передрягу. Антон думает об этом с того момента, как впервые видит Арсения, сидящего на его капоте, — но молчит. — Знаете, я считаю, главное — что живы остались, — говорит Арс, надкусывая очередной пирожок. — Здоровье — это ведь главное, а остальное приложится. «Жаль, деньги на ремонт не приложатся», — мысленно ворчит Антон; у него, конечно, по заначкам разложены суммы куда больше необходимой, не зря он который год не вылезает из офиса, но незапланированные траты не приводят его в восторг. Он не то чтобы спит и видит, как приедет к ремонтникам и легким движением пафосно приложит телефон к терминалу, давая понять, что какие-то пятьдесят тысяч для него — пыль под ногами, прежде чем удалиться походкой от бедра. — Правильно, конечно, мой хороший, — воркует мама, на ходу похлопывая Арсения по плечу. — А вы по здоровью прям хорошо? — Я и до аварии не был прям хорошо, — бурчит Антон. Он за все эти годы так и не становится ничьим хорошим — даже Арса, хоть тот и гладит его по колену, старательно прикидываясь, что делает это тайком. Антону от прикосновений к пушистым бедрам щекотно, а когда чужая рука слишком близко подбирается к паху, он и вовсе дергается, подавляя желание прикрыться руками. — Все вполне себе. — Арсений, чертенок, умудряется еще и подлизываться. — У меня, может, синяк будет на ноге, но сам виноват — сидел плохо. — Сложило бы тебя пополам при ударе посильнее — вот и был бы виноват, — мрачно говорит Шаст. Мама, кажется, принимает его слова за искреннее волнение, потому что улыбается, перекидывая полотенце через плечо, и с блаженной улыбкой намывает посуду. Антон думает, что он, пожалуй, никогда не видел настолько счастливого человека, занимающегося домашними делами, — он сам подходит к раковине с таким видом, будто ему нужно расчленить маленького пингвиненка, а заодно и украсть из гнезда оставшиеся яйца. — Вот и сказал бы это, пока мы ехали, — парирует Арсений, но тут же улыбается, привстает и тянется, чтобы чмокнуть Антона в щеку. — Я больше так не буду. Антона не обманывает ни якобы виноватый взгляд, ни то, как Арс, будто в знак признания его правоты, протягивает свой бутерброд, предлагая откусить. Он из чистой вредности вцепляется зубами в хлеб, хотя даже не любит паштет — зато его любит Арсений, и, когда огромный кусок исчезает в Антоновом рту, смотрит потерянно, как енот, пытающийся прополоскать сахарную вату. Антон чувствует себя победителем — но недолго; мама подкрадывается сзади и впихивает Арсу в руки очередной бутерброд, и Арс, дождавшись, пока она отвернется, по-детски показывает Антону язык. Историю знакомства они все-таки рассказывают — в красках, наращивая на куцый скелет повествования все новые и новые детали, перебивая друг друга и прерываясь на неровные взрывы хохота. Шастун в красках описывает, сколько стоила пострадавшая рубашка и что с ним сделали на работе, когда узнали о повреждении прокатной одежды; Арсений выдумывает подругу, с которой встречался в тот день, и то, как она в самый важный момент достает из сумочки карманный фен, чтобы всех спасти. И как они потом переселяются за один столик, Арс говорит тоже, пока Антон не прерывает рассказ ультимативным «пора бы спать»; страшно представить, что еще родится в недрах Арсовой неугомонной фантазии. — Хороший у тебя мальчик, — говорит мама шепотом, выуживая из шкафа постельное белье; Антон волочет на диван тяжелый матрас. — Беречь его надо. — Сбережешь его, — усмехается Антон, — он сам — сплошной хаос. И кажется почему-то, что в этом он, несмотря на недолгое их знакомство, не ошибается. Они укладываются спать по разные стороны дивана — даже по разные углы; хотя Арсений разваливается ближе к центру, раскидывает руки звездочкой, будто специально провоцирует — непонятно только на что. Антону с себя смешно: после такого дня он успевает еще переживать за свои и чужие личные границы, за мнимую вежливость, за то, что они знакомы один день, а он на автомате раздевается до трусов. Сам Арс остается в шортах, и мысль о стремной татуировке обжигает изнутри любопытством. Не в сексуальном плане — просто интересно, что Арсений, со всем его набором нюансов, считает стремным, и как оно оказалось на его теле; можно даже рассказать только историю, не показывая саму картинку, — Антону хватит. Когда он уже почти засыпает, телефон вибрирует входящими от Эда — одно за одним, будто тот каким-то чудом узнает об аварии. Антон запоздало соображает, что Арсению он — тоже друг, так что спрашивает шепотом: — Ты что-нибудь говорил Эду? — Он молится, чтобы тот сказал «нет». — Он будет переживать. Арсений не отвечает так долго, что кажется, будто он спит, и Антон почти решает оставить это все до утра; блокирует интернет, смахивая с десяток уведомлений из шторки, — в тех, что он может прочитать, только вопросы о том, как у них дела и не убились ли они, но это может значить что угодно — хоть про аварию, хоть о том, выживают ли они в принципе рядом друг с другом. — Если ты про нашу маленькую катастрофу, то нет, — наконец отвечает Арс, — но обязательно скажу, если ты не перестанешь зажиматься. — Чего? Антон протирает спросонья глаза; мысли разбегаются, как общажные тараканы под светом телефонного фонарика. — Перестань жаться, ты сейчас на пол ляжешь уже. — Хочется ответить, что это не проблема, но Арс добавляет: — И нет, я не собираюсь переживать чувство вины за то, что ты отморозишь жопу по собственной воле, но одеяло — полуторка, так что давай укомплектуйся. Иди сюда. И — поворачивается, кладет руку на талию и подтаскивает Антона к себе — вернее, пытается; Шаст теряется поначалу, позволяет себя сдвинуть, но потом рефлекторно скидывает чужую ладонь. Как же смешно — он здесь переживает, как бы Арсения не смутить, а тот тянется без тени сомнения. С другой стороны, это ведь его работа на ближайшую неделю, боялся бы взаимодействий — не лез бы в это болото. Сам Арсений ложится близко, настолько, что почти вжимается задницей в Антонову поясницу, ерзает, укутываясь. Одеяло жаркое, так что Антон чувствует себя в еще большем аду — кожа быстро начинает гореть, и он лежит, тщетно пытаясь уснуть; под потолком ровно гудят комары, в коридоре устало тарахтит холодильник, и ощущается это как поездка в деревню — даром что дом стоит в черте города. Мама на это сказала бы, что он — избалованный столичный ребенок. — Ты как вообще, нормально? — спрашивает Антон тихо, телом чувствует, как Арс скрючивается в смешке. — Настолько не спится? — Пауза. — Нормально. Попадание в аварию — звучит страшнее, чем на самом деле, да? И мама у тебя абсолютно нормальная. Я, если честно, думал, что какая-то поехавшая. Антон хочет уже начать спорить — но вспоминает десятки присланных анкет, фотографии теть Людиной Полины и Яниной сестры, которая, правда, только поступает, зато в Москву, можно сразу жить вместе — заодно и помощь молодежи. Да, «поехавшая» — вполне уместный эпитет. — В некоторых вопросах она весьма настойчива, — признает он, поворачиваясь на миллиметр влево, и тут же цепляет Арса плечом. — Мне кажется, прикол в том, что она сама не смогла получить семейное счастье, а лезть уже поздно, страшно и не с кем. Нормальные мужики в таком возрасте все по семьям. А меня сосватать — это пожалуйста, чтобы любовь в доме была, детишки. — С этим даже за деньги не помогу, — усмехается Арсений. — Зато толерантная, тоже хорошо. Не всем так везет. Что-то в его тоне подсказывает, что он знает, о чем говорит, но Антон не спрашивает — хватит с них на сегодня драм. Да и не факт, что Арсений, выбравший амплуа придворного шута, захочет делиться личным. — А зачем ты вообще взялся за это дело? — Антону перманентно кажется, что он лезет, куда не нужно, но сейчас почему-то кажется, что у них больше не будет шанса поговорить; и не из-за постоянного надзора, а потому что Арсений схлопнется обратно в раковину, утратив даже те крохи искренности, что виднеются сейчас на усталом лице. — Работка объективно странная. — Люблю странные задачи. — Ты же не на собеседовании, можешь не говорить стандартными фразами. — А что тут говорить? — Арсений, насколько может, пожимает плечами, хотя получается скорее плечом. — Нет никакого заговора, просто Эд предложил помочь, а я люблю помогать друзьям, тем более тем, чей смысл жизни в вытаскивании других из жопы. Око за око, все такое. Ну и интересно, конечно, когда какая-то херня происходит, хочу быть рядом и видеть это своими глазами. А еще… — Он медлит, то ли задумавшись, то ли гадая, можно ли говорить. — Я просто зашел в тупик с книгой, сроки давят, и это все жутко бесит. Решил, либо заработаю, чтобы вернуть издательству аванс, либо найду свежую идею. — Может, тебе помочь можно? — спрашивает Антон таким тоном, будто хоть что-то понимает во всей этой литературной истории. — Давай спать, Тох. И это «Тох», брошенное небрежно, будто между делом, ему определенно нравится.

***

— Так что, Арсюш, книги пишешь? — спрашивает мама, подкладывая в тарелку еще половник молочной каши. Перед Арсовым носом — переваренная вермишель с толстым куском масла поверх макаронной пирамиды и криво отрезанный кусок хлеба. Антону эта композиция неуловимо напоминает детство — спасибо, сейчас его не упаковывают в тугие колготки и колючий свитер, не сажают в санки и не тащат по улице туда, куда не хочется идти. Правда, он делает это сам, но теперь получает одобрение общества и неплохую по меркам страны зарплату, но все-таки. Чего ради держится Арс — загадка природы, но улыбается он довольно, ест с аппетитом, хоть и засыпает в тарелку три ложки сахара, так что его каша превращается в варенье. У него в уголках губ собираются молочные разводы, хлеб крошится по столу, и так и хочется сделать замечание, потому что сидит он, забравшись на стул с ногами и прижав колени к груди. Возможно, дело в том, что Антон прежде не приводил никого знакомиться с семьей; еще до развода родителей у него была Нина, потом — Ира, но обе мелькали на пороге, общаясь на уровне «привет-пока», и никто никогда не спрашивал, что это за девушки и как давно они вместе. Тогда все считалось несерьезным — подростки ведь, перебесятся, а за границами подросткового возраста Антон уже никого себе не находит. Разве что партнеры для секса на ночь-другую, чтобы без привязанностей и соплей — но что о них скажешь? Знакомься, мам, это Катя, она отлично сосет, а про ее работу я ничего не знаю? — Да, детские книги, у меня целая серия. Издательская! — Арсений буквально светится от удовольствия, а Антон мрачно думает, что люди, влюбленные в свое дело, расцветают, даже если до этого казались закрытыми и унылыми; вот бы испытать что-то подобное. — Сейчас небольшой творческий перерыв, но мышку уже перевели на два языка. — Какие? — Украинский и польский! Антон не успевает сдержать смешок. Другая ли это страна — да, безусловно, там свой язык, традиции и культура, но Антон, с детства живущий между Воронежем и Одессой, считает оба города своим домом. У него в голове даже работает калькулятор, переводящий гривны в рубли и обратно. — Не смей, — предупреждает Арсений, приподнимая бровь, — это очень важно. Так потихоньку и покорю всю Европу. Между прочим, перевод в Польше был одобрен, когда книги зашли русскоязычному населению, так что процесс запущен. — А настоящие книги писать планируешь? — спрашивает мама будто между делом; Арсово лицо мрачнеет со скоростью света. — Ну, взрослые. — Да, я понял, для нормальных людей. Арсений язвит, выделяя голосом слово «нормальных», — посмотрите, мол, как уродливо это звучит. Антон с удивлением замечает, как мама тушуется и говорит то, что сам он не может добиться от нее уже много лет: — Извини. Не подумала. Не думаешь расширять направление творчества? Антона прошибает детская абсолютно обида. Какого черта случайный человек оказывается достоин извинений и пересмотра позиции, а ему с детства прилетают бестактные гадости, звучащие куда хуже, но всякий раз оказывающиеся «ничего плохого»? «Антош, я не хотела сказать ничего такого», — высший уровень маминого раскаяния, и не выбьешь из нее потом, что она не хотела, но все-таки сказала, и это было обидно, и можно бы извиниться; да что там — хотя бы не повторять снова. Нет, она выплевывает одни и те же колючие фразы месяц за месяцем, год за годом — и ничего. — Я хочу, честно, но еще не сейчас. — Арсений смотрит в стол с деланным смущением. — Может, эта поездка и близость Антона придаст мне сил и подарит идеи. В обычной жизни мы не так часто видимся. — Очень тебя понимаю, — в сердцах говорит мама и, закинув полотенце на плечо, идет мыть посуду. Они завтракают вместе; вместе же и обедают наваристым гороховым супом, и Антон обжигается поднимающимся от тарелки густым паром. Вместе садятся пить чай: Антон не говорит, что у него это считается отдельным приемом пищи, зато Арсений радостно впихивает в себя пирожки и вафельный торт, который крошится по всему столу, — и ему опять не говорят ни слова. Антону остается только наблюдать за тем, как Арсений находит подход к его маме — подбирает нужные слова, старательно обходит больные темы; не лезет в политику, зато неожиданно оказывается в курсе сериала по «НТВ», и они дружно смотрят сто первый сезон про нелегкую жизнь полицейских и строят предположения — одно глупее другого. Арсений может поддержать разговор о температуре, необходимой для безе, и о том, что лучшей олимпиадой была та, в восьмидесятом — невиданным образом он всегда оказывается к месту, все знает и все умеет, будто проходил тест на знание Антоновой мамы. — Все родители одинаковые, — отмахивается он шепотом, когда Антон, дождавшись маминого ухода, спрашивает, как ему это удается. — Мне даже нравится. С моими не поговоришь уже. — Они живы? — спрашивает Шаст, запоздало соображая, насколько это бестактно. — Да, конечно. Просто закостенели в своей картине мира настолько, что шаг влево, шаг вправо — и пизда котенку. Там любви и заботы достоин только определенный тип людей, а я в этот стандарт не вписываюсь еще на этапе ориентации. Так что у тебя все прям хорошо, поздравляю. Антон не считает, что у него все так уж хорошо, но сказать это сейчас, после Арсовой исповеди, было бы ужасно грубо. Благо, мама возвращается, ставит перед ними глубокую миску с зефиром — и можно жевать, смотреть телевизор, у которого, несмотря на подключенный спутник, до сих пор используются три канала, и не думать ни о чем. Полицейские драмы сменяются танцами на льду, мама достает тетрадку, в которой кропотливо отмечает выступающих, подписывает баллы — страницы у тетради липкие, тут и там залитые чаем и заляпанные сладкими пальцами; ей лет уже, наверное, шесть — ровно столько продолжается это шоу. Он помнит еще, как раньше, когда он приезжал чаще, мама сажала его за стол и строго командовала записывать, кто сколько заработал — так случается и сейчас, когда она убегает топить баню, потому что «так принято в честь приезда гостей». Антон отсматривает прокат Милохина и Медведевой внимательнее, чем перечитывает рабочие договоры, тщательно фиксирует результат. — Баня? — с сомнением спрашивает Арсений. — Мы что, в деревне? — Нет, в частном секторе, — привычно отмахивается Антон. — Ты, наверное, в деревне не был. Коровье говно под ногами, петух в жопу клюет, мимо гусей не пройти без страха обосраться — как тебе такое? А тут просто бытовку в баню переделали, ну страсть у моей мамы такая. — А у нас должна быть такая страсть? Я бы лучше в свою честь сходил в простой человеческий душ. — Ты же на работе, — вытаскивает Антон козырь, — вот и работай. Я, кстати, плюс-минус люблю баню, а если дверь приоткрыть, чтобы был свежий воздух — так вообще кайф. — Хочешь секрет? — Арсений наклоняется к нему почти вплотную и шепчет на ухо: — Если не ходить в баню, воздух вокруг будет всегда свежий. Еще и не жарко, давление не скачет, вода сама смешивается, а не в тазу — красота! — Работа, — строго напоминает Антон, тычет пальцем в окно, где мелькает мамина фигура. — А значит, баня. Арс пожимает плечами; хлопает входная дверь — и ровно в этот момент он по-свойски закидывает ноги на Антоновы колени, отчего стул покачивается, и Арсений едва не валится на пол. Антон не успевает выдавить из себя ни слова — Арс сокращает расстояние между ними и быстро, будто боясь передумать, впечатывается губами в губы, прикусывает, вынуждая открыть рот. Антон ощущает, как по верхнему ряду зубов проходится любопытный язык, слышит за спиной шаги; подростковый рефлекс вынуждает дернуться, скрыться, только бы не нашли, но Арсений придерживает его затылок, вжимая в свое лицо; дышать становится тяжело и жарко. Мама не говорит ни слова — возится на кухне, но, когда они наконец разлепляются, Антон замечает покрасневшие щеки. — Записал выступления? — спрашивает она так, будто ничего не случилось. — Кто там сегодня лучше всех? — Медведева, — услужливо подсказывает Арсений и, повернувшись к Антону, почти беззвучно выговаривает: — Ра-бо-та. Шаст качает головой — и возвращается к шоу.

***

— Моемся по очереди, — говорит Арс, когда их все-таки выгоняют в баню; вернее, Антон бежит туда сам, теряя по пути шлепки, а Арсений неловко плетется следом. — Почему мы вообще не можем сходить по отдельности? — Потому что у нас любовь, мы не хотим расставаться. — А если мы будем сидеть достаточно долго, то она решит, что любовь у нас физическая? Арсений язвит; Антон понимает сразу. У него мозг в принципе отказывает — получается только сидеть на шершавой скамейке в предбаннике, наблюдая за тем, как Арс стягивает мягкую фланелевую рубашку, футболку и наконец остается в одних трусах — начинает снимать и их, но, будто одумавшись, заходит в баню так и кричит напоследок: — Не заходи! — И не собирался! — Антон оглядывается, гадая, чем себя занять. — Только я даже телефон не взял, скучно — пиздец. — Сходи за ним. — Не могу! Арсений молчит секунду. — Свой не отдам. — Тогда развлекай меня. — Тебе что, шесть лет? Арс приоткрывает дверь, высовывается по плечи — Антон успевает рассмотреть тонкие выступающие ключицы с темными точками родинок. Картина не то что несексуальная — нет, Арсений пробуждает родительские инстинкты: его хочется накормить и скорее уложить, только бы избавить от синяков под глазами. Неудивительно, что матушка держится за него мертвой хваткой — наверняка видит его ребенком, хотя у них с Антоном всего пара лет разницы. — Я привык всегда что-то делать, — признается Антон, смотря в стену; говорить в пустоту проще — будто на исповеди. — Мозг загружен на максимум, скоро дымиться начнет. Работа, переработки… — А встречи с друзьями? Антон пожимает плечами, зная, что его не смогут увидеть. Слово «друзья» отдается внутри давно забытым, еще со школьных времен оставшимся атавизмом — те, с кем можно стоять в импровизированной курилке, списывать домашку в туалете и бессмысленно и беспощадно ныть про наступающие экзамены, при этом к ним не готовясь. Или друзья в универе — из группы или с потока; с ними можно делиться лабораторными и делить билеты на всех, зная, что все будет сделано вовремя, изредка встречаться в чьей-то пустой квартире или в общаге, набиваясь вдесятером в комнату на троих. Антон помнит — но в подсознании это покрывается таким слоем пыли, что по нему страшно проводить пальцем. — Да не то чтобы они прям есть, — наконец говорит он; мысль дается ужасающе тяжело. — Ну, есть, конечно, но так, знаешь… Иногда сходим куда-нибудь, посидим в баре, обсудим, кого больше на работе затрахали. В последнее время научились еще вздыхать, что кто-то из общих знакомых женился или завел ребенка, а мы, долбоебы, так и сидим. Хотя детей никто и не хочет, это мы так, для вида. — А… — Арсений, кажется, теряется; забавно, значит, что-то все-таки может вывести его из строя. — Отдых? Развлечения? — Кино раз в пару месяцев, как выйдет что-нибудь интересное. Считается? У Антона затекают ноги; он вытягивает их вдоль скамьи, бездумно крутит кольцо на большом пальце. Не забыть бы снять — а то там, в парилке, нагреется до адских температур. Он помнит, как однажды ему пришлось обрабатывать руку пантенолом, когда от какого-то кольца остался тонкий ободок воспаленной кожи. — Денег мало? — сочувственно спрашивает Арсений. — Ставлю сотку, что побольше, чем у тебя. И не смотри так, я знаю, сколько получают писатели. Голос по ту сторону двери становится озадаченным. — Откуда ты знаешь, как я смотрю? — А у тебя всегда так. Когда звучит что-то стремное, ты хмуришься и высовываешь кончик языка, как обдолбанный кот. Или не обдолбанный, я не знаю, почему они так делают. — Значит, прикидываешься дураком, а сам неплохо разбираешься в людях? Арсений шипит и, судя по звуку, опрокидывает на себя целый таз воды; приходится приложить усилия, чтобы не представлять — и не думать про татуировку, которую Антон так и не успевает увидеть. Хорошая новость в том, что, значит, он искренне не пялится на Арсов зад, пока тот раздевается, плохая — он совершенно не уверен, что не будет пялиться дальше. Красивое тело — это просто красивое тело, в этом нет никакой проблемы. — Это не я прикидываюсь дураком, а ты душный! — возмущается он. — Если докапываться до каждого слова, конечно, все вокруг покажутся тупыми. — А я не об этом. Ой, какой здесь дурацкий шампунь, нужно было взять свой. — Арсений прерывается ненадолго. — Ты делаешь вид, что у тебя нет ничего, кроме работы и пива по выходным. Или не делаешь вид, а реально так живешь, типа, чтоб как все. Но если подумать, Тох, ты вообще счастлив? — Был чуть более счастлив, пока ты не начал прикидываться психологом. Антон огрызается — и это, в целом, справедливо; Арсений понимает это тоже, извиняется тихо, переводит тему, рассказывая что-то про свои старые книги, забавные случаи в издательстве и как они долго и муторно выбирали художника для обложки, пока не нашли в итоге арсеньевского же одногруппника. Антон слушает — а внутри выстукивает что-то тоскливое: счастлив ли он? Наверное, да; у него есть работа, квартира, от которой до метро — пять минут пешком, а теперь и машина — с недавних пор побитая, но любимая. Не «Тахо» — но кто в его годы зарабатывает на «Тахо»? Избалованные детишки нефтяных магнатов да те, чей основной карьерный навык — заглатывание члена поглубже. Антон трудится честно, совесть его чиста. Друзья — да есть ведь на самом деле, а что отдаляются — это нормально для взрослой жизни. У всех свои заботы — заплатить бы за жилье, отложить на ипотеку, вовремя вылечить зубы, чтобы не влететь потом на многие тысячи рублей. Прикус у Антона хороший, сердце работает идеально, колени не щелкают, когда он встает с дивана, — вот и значимые в его возрасте радости. Он взрослеет стремительно, и возраст пугает, конечно, но он лайкает шутки на эту тему, обсуждает с коллегами то, как бешено растут цены, и понимает, что не один. Нюанс в том, что из десятка теоретически радостных кусочков пазла счастье почему-то не складывается. — Я в предбаннике сидеть не буду, — говорит Арсений, когда выходит, — у меня голова мокрая. — И что? — Не тупи. — Арс закатывает глаза. — Всю жопу себе отморожу, и уши у меня чувствительные. — Антон хочет уже спросить, зачем ему эта информация, как он поясняет: — Продует быстро. Я понимаю, что твоей маме в кайф будет за мной ухаживать, но… — Я просто хочу помыться! — Я тебе не мешаю. — Но я на тебя не пялился! — Антон неожиданно кипит от возмущения, хотя ситуация забавная больше. — Сходи посиди дома. — А как же наша любовь? — Конкретно сейчас — под угрозой. — Антон сдается. — Что ты предлагаешь? — Посижу с тобой. Там не так жарко, даже прикольно. И больно ты мне нужен, пялиться еще. Арсений сдерживает слово — действительно не пялится, не оборачивается даже. Антон, расслабившись, раздевается, неспешно разводит воду в медном тазике; зачерпывать из высокого бака над печкой неудобно, пальцы обжигает потоком пара, так что он шипит, отскакивает, едва не обливаясь кипятком — Арсений не смотрит. Антон начинает что-то подозревать, из чистого любопытства взвизгивает, когда опускает ладонь в воду, — Арсений не смотрит. Антон мылит голову и неиронично шипит, когда пена стекает прямо в глаз, и приходится смывать ее прямо так, из ведра с холодной колодезной водой, потому что ходить по бане на ощупь — удовольствие ниже среднего. Арсений все еще не смотрит, зато увлекательно рассказывает про детство на окраине Омска, пацанов, живущих по понятиям, и лучшую в мире учительницу истории, благодаря которой он до сих пор помнит все даты наизусть. Антона так и тянет спросить, что нужно сделать, чтобы он все-таки обернулся. Шаблон трещит по швам: ему казалось, что Арсений — нетерпеливый, любопытный, а теперь он сидит, уставившись в угол, лениво водит пальцем по дереву, будто ему совсем, вот ни капли не интересно. Антон залипает, снова возвращаясь мыслями к татуировке, но Арс сидит, подобрав под себя ноги, — не просить же его показать жопу; работа работой, но где-то должны быть границы. Границы, должно быть, проходят там, где Антон заглядывается на выступающие лопатки, ведомый внезапным желанием Арсения накормить. Или там, где он искренне сочувствует, слушая про бессовестного редактора и ужасно составленный контракт, по которому Арс не может выкладывать в сеть даже обрывки собственных книг, — даже если они и так расползаются по интернету. Или когда Арсений все-таки оборачивается по команде, и Антон, разглядывая припухшие покусанные губы, все-таки вспоминает их неуклюжий поцелуй — просто потому что целоваться больше не с кем, а тело будто выходит из спящего режима, почуяв рядом симпатичного и отзывчивого человека. Антон — не животное, он не планирует кидаться на Арса с протяжным воплем — они, черт возьми, почти чужие люди, — но не заметить чужую красоту не может. — Мне интересно, что там у тебя происходит, — говорит Арсений, и здесь Антон победно выдает: — Ты обещал не подглядывать! Арсений хихикает, и смех эхом отражается от стен. Он вообще обладает удивительной способностью заполнять собой все пространство — болтает без умолку, жестикулирует, и так легко даже не глядя предположить, какая гримаса появляется у него на лице. Антон ловит себя на мысли, что ему не скучно. Он ничего не понимает в литературе, еще меньше — в книгоиздании, совсем мало — в учебе по гуманитарному профилю, а в Питере был лишь однажды, и то — в школьной поездке, но Арсовы истории все равно захватывают. Когда Арсений по ролям пересказывает диалог с вредной смотрительницей Эрмитажа, Антон смеется искренне и громко — и удивляется этому. Они с Арсом — странные, но коллеги, и только на одну неделю, но сколько у него было коллег, с которыми не хочется и не о чем говорить? Странные, глуповатые, не умеющие принимать альтернативную точку зрения и попросту слушающие жопой — проблем много, итог — один: Антон с позором сбегает с корпоративов и не задерживается в кафе у офиса, чтобы не позвали посидеть с кем-то. А Арсений, хоть и бывает душным, вдруг кажется сокровищем. «Поэтому он и не сидит с тобой в офисе», — язвит подсознание, пока Антон наспех натягивает одежду на мокрое тело, но он предпочитает об этом не думать. Они вываливаются из бани, хихикая над очередным арсеньевским каламбуром, который тот выдумывает на ровном месте, но раскручивает до полноценной сценки. В небе густыми молочными брызгами висят звезды, участок пахнет скошенной травой, где-то стрекочут кузнечики. Антон идет по дорожке в шлепках, Арс — босиком, так что домой возвращается с грязными пятками — будто не мылся вовсе. — Ты почти целый день не лез в рабочие чаты, молодец, — говорит Арсений, когда они усаживаются на диван, забираются под один плед, пока мама садится за вязание. Он чмокает Антона в щеку, тут же жалуется на отрастающую щетину — и в целом делает все, что положено делать любящему парню, еще и смотрит обиженно, когда Антон выпадает из роли. Так и нужно — у них ведь важная миссия, но мысль о том, чтобы изображать влюбленность, постоянно выпадает из головы. Шаст просто так не умеет. Если бы он хотел дарить кому-то любовь, нашел бы настоящие отношения, а сейчас — приходится обнимать Арса после того, как тот ударит его локтем в бок, и называть солнышком в ответ на Арсовых заек и котят. — Интернет херовый, — пожимает Антон плечами, притягивает Арсения ближе, и тот доверительно укладывает голову ему на плечо, — но я написал Эду. Он, конечно, в восторге, хотел даже приехать и вытащить нас отсюда. — А ты? — А что я? Если нужно будет, на поезде уедем, я еще не планировал, когда возвращаться. Это тоже ложь: он хочет уехать буквально на следующий день, хоть и планировал дольше; слишком утомительно оказывается быть музейным экспонатом. Кажется, будто еще пять минут — и мама раскроет обман, тыкнет в них пальцем и проклянет за устроенный цирк. Пока что она только умиленно пищит, будто обитательница паблика «И имя мне слэшер», и постоянно предлагает еще конфеты. — А машина? — закономерно спрашивает Арсений. Можно подумать, его это хоть каплю волнует — разве что с тем, чтобы убраться побыстрее. — Дядя Витя сказал, что починит, — вклинивается мама, — у него своя мастерская. Все будет классно. — Вот. — Антон пожимает плечами; он бы поспорил про гарантийный ремонт, но сил нет, как и лишних денег. По знакомству — так по знакомству. — А долго? — Говорит, три дня, но позвони завтра сам, я не особо разбираюсь. Отвечает — и снова возвращается к вязанию. Антон сам залипает на мелькающий крючок, на то, как клубок в корзинке вертится в разные стороны, отдавая нить то с одного, то с другого бока, и ловит себя на мысли, что не понимает, куда катится его жизнь. Арсений у него на плече, кажется, засыпает, пыхтит что-то, опаляет горячим воздухом шею. Телефон с отключенным интернетом лежит на другом конце дивана — он не помнит, чтобы когда-то бросал его так далеко. Антон откидывается на спинку дивана, придерживая Арсения за плечо, и пытается вникнуть во включенный на фоне сериал.