Одинокий волк одинок, когда он волк и одинок

— Я не знаю, что с ним делать. Реально, не знаю, — жмурится Арс, отпивая вино из высокого бокала. — Что ему сказать? Сообщения от Антона висят непрочитанными две недели. Их всего три — Антон оказывается ненавязчивым: спрашивает, как дела, рассказывает что-то о своем дне, но, не получив ответа, не ночует под дверью и не заваливает просьбами позвонить. Нет, он попросту исчезает — и Арсений не может его винить, но скучать начинает запоздало, когда выныривает из рабочего проекта. — Что ты еблан и скучаешь, — просто говорит Эд. — Что ты со своей работой потерял страх и стыд. Что у тебя была командировка в сибирский лес, а там не было интернета. Выбирай. — А куда делся твой принцип невмешательства? — В канализацию. Туда же, куда стек лед с твоего растопленного сердечка. — Я не писал ему две недели! — Арсений начинает играть в «да, но», придумывает все новые оправдания. — Может, он вообще меня не помнит. — Думаешь, парня скосила краткосрочная амнезия? — Вряд ли он без меня страдает и не может спать. — Ага, потому что он не созависимый невротик, и, поверь мне, это к лучшему. Но что он тебя забыл — в это реально не поверю. А кто говорил, что не попробуешь — не попробуешь? Ты ссыкун или собака? — Эд выуживает телефон из кармана, нажимает пару кнопок и протягивает Арсению. — На, звони. Арс качает головой; не сейчас и не так. Их с Эдом дружба строится на том, что он то и дело толкает Арсения на сомнительные мероприятия. Они как знакомятся в универе, совершенно по-ромкомовски сталкиваясь на вступительных, так и проносят дружбу через всю жизнь — ну, через какую-то ее часть, потому что никто не знает, что будет завтра, и все такое. Даже если они навсегда разойдутся завтра, Арс сохранит приятные воспоминания и больную, но правильную тоску, потому что таких, как он, больше не будет. Он помнит даже, как давно, еще курсе, кажется, на втором, предлагает Эду сначала секс, потом — отношения, но осознает ошибку еще до того, как заканчивает говорить. Это не френдзона — или френдзона взаимная, потому что они не пара, они друзья — друганы-братаны, и не как мем «мы с Саньком, не геи», а по-настоящему. Эд нужен, чтобы помогать ему штриховать картины к просмотру и стоять рядом, слушая, как раскатисто в устах профессоров звучит восхищенно-осуждающее «Выгр-р-р-рановский»; чтобы звонить на пять минут и разговаривать до утра, а потом пропадать на месяц в водоворот своих дел — и всегда подавать друг другу руку; чтобы ныть про череду влюбленностей и запивать их «Дюшесом», потому что завтра на работу. Они проходят вместе так много — и Арсений благодарен и счастлив; но не сейчас. — Скинь мне номер, я позвоню, честно, — говорит он, — не хочу здесь это делать. Ну и… слова нужно найти. — Антон, ты мне нравишься, давай дружить — довольно легко, это еще в первом классе нужно было запомнить, универсальная фраза. — Но мы-то не в первом классе! — Арсений хмурится. — Может, у него своя жизнь… В смысле, блин, может, у него точно своя жизнь, он просто хотел отвязаться от матери, это ничего не значит. Хотя она довольно милая. — Милая, но с приколом. — Ты обо мне тоже так говоришь. — Я о тебе Антону так и сказал, — припечатывает Эд, и Арсов мозг вычленяет самую важную часть. — Он обо мне спрашивал? — Кажется, внутри Арсения лампочку зажигают, и она часто-часто мигает, создавая ощущение дискотеки. — И ты молчал? — Я бы и сейчас молчал, если бы не вели себя, как два удода. А тупые птицы — это уже логотип компании «Додо пицца», не нужно уподобляться. — Как ты, блять, это выдумал, — без всякого вопроса удивляется Арс, но мыслями уплывает уже далеко. — Знаешь, лучше даже не звонить, а приехать? Ты кидал мне адрес, сейчас найду. Слушай, а у тебя нет номера квартиры?

***

Приехать действительно оказывается лучше — потому что не получается свинтить и отказаться от идеи так быстро. Арсений будто под гипнозом проезжается на метро, оттуда — на маршрутке, оттуда — десять минут пешком по парку; подсознание ехидничает, спрашивая, есть ли здесь освещение и не ограбят ли его ночью в темных кустах, но если Арс выйдет от Антона ночью — это будет уже победа. Он, в сущности, ничего об Антоне не знает — ни рабочего графика, ни режима, ни любимой еды, ни то, подвержен ли он гендерным стереотипам. Сомнения гремят внутри, как консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту, но Арсений все равно заходит в безымянный цветочный магазин, просит сначала ромашек, на что получает хамоватое «ромашки можете вон там нарвать» и кивок на ту сторону улицы. Противно — но у него нет времени на споры, так что он тычет в один из букетов на витрине, без лишних вопросов оплачивает — и по пути бесстыдно выкидывает четыре ярко-розовых цветочка, чтобы сделать композицию якобы более мужской. Белые розы — тоже не символ мужественности, а Арсений считает себя умным и рассудительным человеком, но сейчас у него едет крыша. Он добирается до нужного двора — узнает и подросших уже котят, и дерево, ветки которого хлещут по лицу на узкой тропинке, и дверь, из которой Антон выходит. Плюс данной ситуации в том, что подъезд один, ошибиться сложно; минус — в том, что это почти ничего не дает. На Антоновом балконе (при условии, что он правильно запомнил) — пустота, только валяются в самом углу разобранные елочные ветки. Знания Арсения об Антоне настолько скудны, что пункт об искусственных елках становится существенным дополнением. Арсений ушел бы — правда бы ушел, потому что ему здесь нечего делать. Антон — удивительно! — не сидит на лавочке в ожидании букета, и, может, его вообще нет дома. Вечер воскресенья — нерабочее время, но он мог и выйти внеурочно, и пойти куда-то с друзьями, и с девушкой… Плох тот план, которому может помешать что угодно, но Арсов план именно такой — он прется в пустоту, сам не понимая, на что рассчитывает. Разумнее было бы спросить Эда — но кажется, будто все должно быть именно так, в никуда, будто сама судьба должна постараться, чтобы столкнуть их лбами; иными словами — Арсений ссыт и надеется, что все решится само собой. Тогда, в поездке, Арс писал книгу — и это хорошо, правильно, удобно; он в принципе удивляется, как это работает, но в поездке с Антоном вдохновение просыпается с новой силой, идеи приходят из воздуха, так что он добивает план зверского детектива, над которым до сих пор просидел пару месяцев, и начинает первую главу. Дурак. Нужно было общаться, узнавать друг друга лучше, что там еще положено делать, только бы никогда друг друга не отпускать — а он тратил время на свою ерунду. То есть не на ерунду, конечно; Арсений писательство любит, Арсений зарабатывает этим на жизнь, Арсения собираются переводить на венгерский и шведский по результатам продаж в Польше, но — Антон! Красная «Киа» стоит на прежнем месте, и замечает ее Арс через секунду после того, как в отчаянии просит у судьбы хоть какой-нибудь знак. «Антон меня убьет», — грустно думает он, и сам же себя ругает. Это неправильно, но машина — хоть какой-то намек на то, что Антон дома — если только не поехал на метро, не вышел прогуляться и не лежит в больнице с внезапным стрессовым переломом, потому что стресса у него стараниями Арса было хоть отбавляй. Но это все лирика, главное — попробовать, так что Арсений, собрав остатки мужества, по-хозяйски плюхается на капот, вытягивает ноги, думает опереться на лобовое — но у него нет денег на возможную замену стекла; на ремонт капота нет тоже, но он не врал, он действительно считает себя легким. Ничего не происходит — секунду, две, а потом машина взрывается праведным возмущением, воет на всю улицу; Арсений замечает мелькнувшую в окне голову, но она быстро скрывается за шторой, и он не успевает ничего понять. Антон, не Антон — ноль информации, зато его, возможно, скинут праведные домовладельцы, потому что сигнализация у «Соула» пронзительная настолько, что котята разбегаются по подвалам. Мимо проходит старушка, хмурит густые седые брови и выглядит так, будто вот-вот стукнет его авоськой; Арсений прикрывает лицо букетом, но сидит уверенно, будто так и надо. Как и нахуя он забрался на машину — вопрос, разрывающий его изнутри, но Арс — гений, у него свой путь, так что он опускает ноги на радиаторную решетку и даже не сшибает номера, но не слезает. Когда дверь подъезда хлопает за спиной, он почему-то не оборачивается; хотя что значит «почему-то» — он все еще ссыт, но в этот раз — по всем направлениям сразу. Может, взволнованная мамочка, только уложившая ребенка, идет в крестовый поход против громких звуков, или у Антона есть сосед, с которым они договариваются следить за машинами друг друга; эти и миллион прочих дурацких мыслей вертятся у него в голове, пока он не чувствует легкое, но уверенное похлопывание по плечу. Антон в футболке с «Продиджи» — красота, помноженная на два. — Привет, — выдыхает Арс, улыбается пьяно, хоть и не выпил ни капли. — Доставка цветов. — Ты не курьер, а писатель. Слезь с машины. Антон не выглядит радостным — и это напрягает; с другой стороны, Арсений врывается в его жизнь ураганом (зря их называют только женскими именами) и сносит все на своем пути, и это может быть не к месту. Но — не хотелось бы. — Забери цветы. Услуга на услугу. Арсений смотрит на него испытующе — и Антон все-таки берет букет; маленькая победа. В окне снова появляется голова, но на этот раз смотрит долго, и Арс запоздало думает, что это может быть девушка. Девушка Антона — почему нет. — У тебя кто-то есть? — спрашивает он в порыве неожиданной смелости. — Если да, то скажи сразу. Не хочу тратить свое время на хождение вокруг да около, мы же взрослые люди. «Вот это ты вспомнил, вот это ты молодец», — язвит уставшее подсознание, но Арсений готов с ним поспорить — он действительно молодец; что пришел, что говорит словами, хотя это нужно было делать раньше и не расставаться на эти гребаные две недели. Смешно: Арс действительно воспринимает это как расставание в смысле отношений, но у них не было отношений — только договор, по которому Антон перечисляет всю сумму, и на этом история должна была быть закрыта, но Арсений как любопытный кот скребется в только захлопнутую дверь. — Если бы у меня кто-то был, нахрен бы я с тобой связался? — спрашивает Антон и тут же куксится. — Блять, ужасно звучит. Надеюсь, ты понял, что я хотел сказать, потому что получилось отвратно. — Понял. Не подумал. — Арсений не может не улыбаться; кажется, даже если под ними сейчас разверзнется земля, и они улетят в лавовую пропасть, он все равно будет рад, потому что они вдвоем. — Хотя, может, у тебя такой придурок, как Эд, и его хрен покажешь маме, потому что она сожрет вас обоих. — Ты же ее видел, кого она сожрет? Так, погрызет немножко. — Антон замолкает на секунду. — Она, кстати, спрашивала, как у тебя дела. — Неужели? — Да, раз в пару дней обязательно уточняет. Это фиаско, потому что я не знаю, как сказать ей, когда мы расстанемся. Типа, нужно же подвести… Арсений морщится — ну, вот они и выходят на финишную прямую; на дорожку, ведущую в заповедный лес, где непонятно, какая дрянь свалится с неба. Он так и не ощущает себя героем — хотя, если бы они были в романе, это была бы кульминация, и нужно было бы сказать что-то умное, сделать что-то романтичное, бежать за Антоном сто лет и кричать, что им необязательно расставаться; что Арсений не хочет расставаться; что нужно прожить долго и счастливо и умереть в один день. — Можно ей ничего не говорить, — закидывает удочку он; по лицу Антона становится понятно целое ничего. Он хочет уже возмутиться, мол, как можно быть таким безучастным, здесь вообще-то судьба решается — но вовремя понимает, что и сам похож на статую. Не на Давида, конечно, а на кривое-косое творение первокурсника, сделавшего курсач за ночь, — этакая мраморная кучка говна. — Тогда придется постоянно просить у тебя твои фотки, чтобы кидать ей, и иногда списываться, чтобы я совсем не напиздел. Прикинь, она прочитала про тебя статью, и я должен был догадаться, что они есть, но охуел все равно. Ты важная птица. — Антон. — Страшно, очень страшно; если бы Арсений знал, что это такое, но он не знает, что это такое. Антон то ли не понимает, то ли хочет сыграть дурака и отмазаться, но кто-то должен озвучить очевидное, потому что Арсений уже стоит у него на пороге с гребаным букетом. — Я имею в виду, что не хочу с тобой расставаться. Не для мамы, а по-настоящему, как нормальные люди встречаются. Понимаешь? — Встречаться раз в две недели, а в остальное время бухтеть, или как ты там говорил? Антон усмехается, и, господи, как это раздражает — неужели нельзя сразу сказать, как есть? Арсений чувствует, будто протягивает всего себя на открытой ладони, а на это не то что не смотрят — даже не обращают внимания. Обидно. Глупо. Хотя Антон наверняка не имел в виду ничего такого, а интерпретация чужих эмоций — зло, но все-таки. — Если ты совсем не хочешь, скажи сейчас, и мы нормально закроем эту тему. Я заебался увиливать. — Арс… — Антонов взгляд тяжелеет. — Давай по пунктам. Я не хочу совсем тебя отпускать, я скучал, реально. — Становится чуть легче. — Но ты сколько с этой мыслью сидел? Не один день? А на меня она рухнула, как сосулька зимой, скажем спасибо губернатору за ублюдские неочищенные улицы. Я вообще только встал, у меня мозг еще не загрузился, все лагает, как будто «Скайрим» на калькуляторе запускаю. — Я тоже скучал. Арсений выцепляет самое важное. — Пойдем дома поговорим, — улыбается Антон, кивает на подъездную дверь, и от этого «дома» становится почему-то очень тепло. — А то соседка сейчас шею свернет, пытаясь нас высмотреть.

***

— Я не шутил, я реально много работаю. — Они сидят уже третий, кажется, час, и у Арсения начинает болеть спина. — Не будет такого, что исцеляющая сила любви всем поможет, и я резко войду в график пять-два без переработок и с выходными в субботу и воскресенье. У меня вообще чаще всего выходные это типа вечер среды и немножко утра в пятницу. — Я знаю, — спокойно говорит Арсений. Он повторяет эту фразу на каждый антоновский аргумент, иногда заменяя на «я понимаю» — что-то он действительно заранее знать не может. А Антон каждый раз щурится подозрительно и спрашивает: — Серьезно? — Я хочу стукнуть тебя по голове, — признается Арс, — и это тоже серьезно. Тох, мы жили вместе несколько дней, и да, это херня в масштабе жизни, но кое-что я успел заметить. И что ты не любишь готовить, и что посуду не моешь — похер, у меня вообще посудомойка стоит. — И я не живу вместе с кем-то, — предупреждает Антон, — хотя могу ночевать. Ночевать прикольно. — Так я, ну… тоже? Арсений уже ощущает себя странным: он не видит проблемы. Антон подкидывает ему одну за одной причины, по которым они якобы не должны быть вместе, или благодаря которым их жизнь усложнится так сильно, что будет не вывезти — и после каждой добавляет извиняющийся взгляд, мол, вот такой я, так сложилось, извини, пожалуйста. Арс до сих пор не понимает, за что и почему Антона нужно прощать. — Я имею в виду, не на начальном этапе, вот этот конфетно-букетный период, хуе-мое, — Антон кивает на букет, еле втиснутый в вазу, — а вообще. Неудобно. Если все будет серьезно, мы можем снять квартиры совсем рядом, чтобы не мотаться так далеко, или встречаться где-то еще. Можно еще снять огромную квартиру, чтобы можно было днями не видеться, если все будет гореть, но пока у меня на такую нет денег. — Ну да. Жизнь с кем-то переоценена. То есть я, конечно, рад тебя видеть, ты мне нравишься, но если ты подойдешь, когда я буду работать, это чревато легкими травмами. И я ужасно пою, но при этом люблю это дело — трагедия для чужих ушей. — И я ужасен в быту, — продолжает Антон; оба скатываются на пол и сидят теперь по разным углам небольшой кухоньки, а у Арсения под боком горит почему-то теплая батарея. — Это не так важно, если мы не живем вместе, но скорее всего я не буду убираться каждый раз. Может, в первые два, пока будет гнать романтика, но один хер посуду я мою раз в неделю, а одежда на сушилке висит годами. Арсений фыркает. — Когда я сдавал последнюю рукопись, перешел на пластиковые тарелки, а перед этим посчитал, насколько дороже будет одноразовая посуда. Получилось, что на небольшой период времени — норм, так и ел. Весь мир — шашлычная, а ты в ней режешь курицу пластиковой херней, которая ничего не режет. — И я… не люблю секс. Не так, чтоб в штыки, типа, уберите от меня эту гадость, но я скорее буду валяться вдвоем в одеялке или кому-то дрочить, — Антон подмигивает, и Арсений невольно плавится от накативших воспоминаний, — чем вот эта чехарда с растягиваниями, смазкой, проследить, чтоб трещин в жопе не было… Растяжка для гимнастов, а я не гимнаст. — По статистике, геи занимаются анальным сексом не так уж часто, как диктуют стандарты из порно. Я вообще по минетам больше, причем в обеих позициях. — И я ужасно паркуюсь параллельно. Реально, иногда по полчаса пытаюсь въехать в эту дыру. — По-моему, ты начинаешь надумывать. — Арсений смеется мягко, подползает ближе по кафелю, тянет ладонь навстречу. — Ты со своими странностями, я со своими, ну, ладно? Договоримся, решим. Тут же необязательно все сразу знать и держаться близко, как ком разваренных макарон. Мы можем просто… общаться? — Просто общаться? Теперь Антон подозрительно щурится, но тянет руку в ответ, переплетает пальцы. — И не заниматься сексом ни с кем, кроме друг друга, — добавляет Арс быстро, — если только ты за моногамию. Потому что если нет, то у меня дальше нет плана. Но ты не обязан! — Меня не хватит на двух партнеров. Я даже не уверен, что меня хватит на одного, — мягко смеется Шастун, — но ты так убедительно рассказываешь, что я задумываюсь. Тебе нужно торты продавать, наверняка расскажешь про каждый так, что захочется его съесть. — Ну вот, теперь мне хочется съесть торт. Антон достает телефон. — Ты какой любишь? Сейчас что-нибудь закажем. Как тебе две порции латте по акции?

***

— Не будем съезжаться, не будем съезжаться… — ворчит Эд, помогая Антону затаскивать комод в спальню. — Хуесосы вы, вот вы. — Факт! — смеется Антон и тут же меняет тон: — Гребаный комод. Гребаный комод, Арс, он же настолько древний, что не разбирается, как мои икеевские. Ну что это такое? — Это антиквариат! — Арсений придерживает дверь и следит, чтобы все встало должным образом. — И это моя спальня, в свою можешь хоть всю «Икею» скупить, после повышения-то. Моя часть дома — мои правила. — Господи, сюда же еще тащить этот ебучий фикус! — Антон утирает пот со лба, опуская комод на законное и очерченное изолентой по полу место. — Арс, чур, ты тогда собираешь мой новый шкаф, я нихрена не понимаю в этих схемах. Как будто древние письмена читаю. — Это пальма. — Арс закатывает глаза. — Соберу я тебе все, соберу. Они переругиваются, но больше для вида — нет ни агрессии, ни раздражения, ни неудобств. План переезда выстроен у них поминутно, все обсуждено столько раз, что Арсений готов повторить их правила наизусть. Две спальни с обязательствами стучаться друг к другу, если захочется зайти в гости, отдельные кухонные шкафы и разные полки холодильника — но есть и общая, куда продукты покупаются совместно. Ванна и душ — потому что Антон любит поваляться, а у Арса давление и фетиш на стеклянные кабины; электрическая плита, потому что у Арсения еще и тревожность из-за газа. Все то, что окружающие заклеймили бы неромантичным; осталось только составить понедельный план свиданий и расписание секса — и все, они официально унылая парочка, Биба и Боба нашли друг друга. Хотя у них и так жизнь расписана поминутно, и видятся они между Арсеньевыми наплывами вдохновения и Антоновыми дедлайнами; оба постоянно носятся с важными бумажками, кричат, пьют литры кофе — и ездить друг к другу становится попросту неудобно, а найти две однушки рядом — не так-то просто, так что на втором году отношений они официально съезжаются. Арсений переживает все — и перевод Антона в другой филиал, из-за чего он просыпается на полчаса раньше и бродит по кухне на тридцать процентов злее; конфликт с издателем, из-за которого приходится срочно искать, куда приткнуть новую книгу, и отсуживать права на предыдущие — и долго злиться на Арса-из-прошлого за ужасный подписанный контракт. А потом Антон переходит на удаленку, Арсений заводит блог и рекламирует себя сам, находит нового издателя — и все становится хорошо. Близки к провалу они оказываются, когда Антон узнает, что у Арсения все-таки нет татуировки на заднице — он тогда обижается на неоправданную интригу и обещает набить что-нибудь, пока Арс будет спать. На втором месте — день, когда впервые приезжает Антонова мама — они почему-то решают, что готовы к гостям, раз уж у них есть отдельная гостевая комната. Комната есть, но нервов — нет; приходится читать лекцию по основам семейной жизни, начиная с «отдельные кровати не говорят о любви», заканчивая «не будет гастрита от борща из доставки, это все еще борщ, просто его сварили другие люди». Но и этого монстра они побеждают — за три дня материнское сердце успокаивается, Антон перестает нервно дергаться от телефонных звонков, а Арсений сам пишет ей в телеграме, потому что они — уже семья. Арс не спрашивает, но видит, как светлеет Антоново лицо, как он искренне улыбается, разговаривая по телефону; возможно, когда-нибудь они расскажут, как началась их история — но меньше знаешь — крепче спишь, так что пока придерживаются официальной версии. Главное — что сами для себя знают, как чертовски странно может сложиться жизнь; Эд, единственный, кто знает все с первой до последней минуты, шутит об этом примерно трижды в неделю — в их общем чате, который Эд называет «купидон и долбоебы» и забирает право на редактирование. Арсений привыкает писать под Антоново бухтение про тупых клиентов — Антон начинает подпевать в ванной; Арсений пишет первую книгу для взрослой аудитории, хоть и сохраняет персонажам ушки и обосновывает это магией — Антон пишет первый монолог и мечтает сунуться в стэнд ап. Арсений перед сном закрывает глаза, еще слегка ожидая, когда вывалится из дивного нового мира в старый, блеклый, когда его серую жизнь еще не раскрасили, но этого так никогда и не происходит.