Одинокий волк одинок, когда он волк и одинок

К третьему дню Антону начинает казаться, что нет жизни, кроме частного сектора Воронежа. Он болтает с соседями, которых не видел в последние пару лет, что не приезжал в гости, отмазываясь то командировками, то работой, то поездками на обучение. Все три варианта долгие, унылые и, главное, совершенно не поддающиеся проверке, так что мама кивает — и отпускает, раз уж насовсем отпустить не может. А теперь вдруг оказывается хорошо — ходить в шерстяных носках и спать в них же, потому что по ночам продувает; смотреть криминальные драмы и смеяться с нелепости сюжетных ходов; слушать бесконечные истории о друзьях и друзьях друзей, о повзрослевших одноклассниках — мама теперь не ворчит, что у тети Люси дочка выходит замуж, а Антон так и ходит неприкаянный; не спрашивает и о детях — то ли ее это не волнует, то ли она смиряется с биологической безысходностью, то ли в глубине души думает, что они с Арсением наиграются и разбегутся каждый под женскую юбку. Это не важно. Главное — что они на удивление ладят, и хотя горько, что происходит это только после найденных отношений, Антон рад, что его принимают. Пусть даже не полностью, только на словах, как угодно; в конце концов, Арсения придется слить, а после, может, появится кто-нибудь настоящий — парень или девушка, но уже не нужно будет юлить, на ходу меняя окончания в рассказе, чтобы не был понятен пол партнера. Нет худа без добра: удачно, что случайно брошенная фраза становится выходом из шкафа. Антон помнит Арсовы поцелуи на вкус — потому что целуются они долго, часто, с толком и расстановкой. Он сначала не понимает даже — всякий раз, когда где-то хлопает дверь, Арс наклоняется и облизывает его губы, вынуждая раскрыться, и льнет всем телом, как жадный до ласки котенок. — Еще немного — и ты будешь лезть под руку и мешать работать, — говорит Шаст в один из таких разов, когда Арсений укладывает голову ему на плечо и чмокает в шею. Блеф — но волнительный; нервы ведь не обманешь, и шея отзывается на прикосновение ворохом мурашек. Антон вздрагивает, щипает себя за бедро, будто подключая отошедший где-то контакт, чтобы снова начать функционировать. — Главное, чтобы не выставлял жопу и не терся. — Боюсь, мама этого не оценит, — усмехается Антон, хотя мозг воспроизводит картинку на удивление четко. — Зато увижу татуировку. — А причем здесь твоя мама? Антоновы глаза становятся в полтора раза шире, и в целом он чувствует себя мультяшным персонажем, который, добежав до точки «Б», вдруг понимает, что под ним уже десять метров как нет земли. Арсений, видимо, осознав, что ляпнул, зажмуривается и смотрит единственным приоткрытым глазом, ожидая взрыва. Обсуждать не хочется даже: заговорился — и ладно; если бы Антон обращал внимание на каждую тупую шутку на грани, то не выдержал бы даже этих трех дней. Когда выясняется, что с ремонтом возникли какие-то сложности, а внутри капота погнулась важная для жизни машины деталь, Антон переходит в стадию смирения. Отпуск еще идет, он всегда на связи с офисом, даже сверх своих рабочих обязанностей, а Арсений по вечерам садится, надевая наушники, и пишет; ему не мешает ничто — кажется, если бы за окном вспыхнул ядерный гриб, он бы повел плечом и пошел добивать сцену. Антон эти моменты любит и ненавидит. С одной стороны, он наконец-то остается в тишине, щелкает пультом, наконец выходя из замкнутого круга «Первого», «НТВ» и «России»; никто не бухтит под ухо, не показывает язык и не дергает за уши, пока он консультирует клиента дистанционно. Во время писательства Арс не претендует даже на еду — зато обижается, если Антон доедает последнее что угодно, так что Шаст под пристальным материнским взглядом оставляет Арсению по одному фрукту, пару долек шоколадки и последний сырок со сгущенкой; потом, правда, выясняется, что сгущенку Арс не любит, и приходится наспех выдумывать причину, почему Антон об этом не знал. — Обними меня, — говорит Арсений через пару минут после этого, когда мама отходит в другую комнату. — Давай-давай. — Зачем? Антон недоуменно хлопает ресницами; перед Арсом стоит ноутбук, а это в переводе с арсеньевского на человеческий означает «не трогай меня, а то откушу лицо». Смешно, но писатель, издающийся тысячными тиражами, шипит и пыхтит, как обиженный еж, когда кто-то лезет в текст, пока он в процессе — и все-таки сейчас Арсений раскидывает руки в стороны, елозит по дивану — приглашает. — Не тупи. Смотри, щас мама придет, а мы уже помирились. Коллеги, помнишь? — Мне кажется, ей пофиг, — признается Антон, но Арсений требовательно хлопает по дивану позади себя. — Это ведь ты меня просил подыграть. «Да уже, кажется, переиграли», — думает Шаст, но неуклюже усаживается рядом. Арсений ворчит, показывает, как нужно сесть, заставляет раздвинуть ноги и ложится спиной на Антонову грудь, а ноутбук укладывает на колени. Антон откидывается лопатками на спинку дивана, и положение становится почти стабильным — под ладонями у него покачивается от дыхания Арсов живот, и он сцепляет пальцы в замок, подтягивает его ближе, как ребенка. Когда мама возвращается, то проходит мимо, лишь мельком кинув на них взгляд, и Антон дергается, чтобы вылезти, — у него спектакль окончен, гаснет свет. Арсений сидит в наушниках и, кажется, вообще не обращает внимания на происходящее, только изредка поглаживает тыльную сторону Антоновой ладони. Антон держит крепче — от напряжения костяшки наверняка белеют; мысль о том, что нужно бы встать, проносится в голове скоростным поездом — от них не требуется ничего кроме маминого доверия, а та и так умиляется им ежедневно. Нечего изображать, не к чему стремиться, незачем дальше врать. — Сиди уже, — бухтит Арсений тихо, дергается, усаживаясь поудобнее, и въезжает бедрами аккурат в чужой пах. Антон сидит — и ощущает себя позорником. Антон отмечает первый сознательный стояк на Арса. Это, конечно, ничего не значит — чистая физиология; он, в конце концов, мужчина, и у него давно не было секса. Вот только подняться, явив миру ощутимую выпуклость на мягких домашних шортах, выше его сил, поэтому он не дергается, только мельком заглядывает в арсеньевский ноутбук, воображая, что это — его месть. Арсений выводит его из себя физически — Антон нарушит его границы морально; жаль, Арс постоянно бегает от одного куска текста к другому, открывает какие-то планы, таблицы и схемы, так что разглядеть ничего толком не получается. Арсений, жук, то ли не замечает происходящего, то ли, наоборот, замечает слишком хорошо — так или иначе, он сдвигается еще ближе, трется о диван, цепляя Антонов член. Антону просто хочется верить, что в жизни все происходит как в челленджах, когда кто-то из пары пишет буквы другому на спине, а он ничего не может распознать — может, Арс так же думает, что это не член, а забытый в кармане телефон. Или банан. Или пульт от телевизора. Вот только бананов у них не водится, пульт лежит на столе, а телефон — на краю дивана. Антон мысленно смеется: вот так внезапно его проблемы скатываются до уровня четырнадцатилетки; ноль осуждения — у него в том возрасте впервые встает на мужчину, и, как назло, это священник, приходящий прочитать лекцию об основах религии. Антон как сейчас помнит длинную черную рясу, на которой выделялся золотой крест на массивной цепочке, — за такую удобно притягивать и целовать резко, а может, даже стаскивать ниже, ставя на колени. Если бог существует, то в тот день он наверняка от Антона отрекся. — Нет ничего стыдного, — наконец говорит Арсений, вынимая из уха наушник, — расслабься уже. «Не могу», — беспомощно думает Антон, но не произносит ни слова; он имеет право не говорить без своего адвоката. К тому же, мама так и возится за дверью, а это слишком близко для того, чтобы обсуждать стояки. Антону вдруг чертовски хочется скользнуть рукой по чужому бедру — просто проверить, только ли у него стоит; он уже дергает ладонью, но вовремя осекается, решив, что данная информация не сделает ему лучше, и молча укладывает голову Арсению на плечо. Мысль о том, что он заметил, преследует Антона до самого вечера. Волнует даже не сам член — черт с ним, приток крови, с кем не бывает; в первые месяцы жизни ему меняли подгузники в общественных местах, и ничего, не умер, хотя светил задницей на десятки человек. А сейчас — просто скопившееся напряжение, которое ищет выход, и объективно красивый мужчина рядом. Антон отреагировал бы так же, если бы обнял коллегу — а он и обнял коллегу, так что переживать не о чем. Как бы это ни звучало, куда больше его волнует Арсова реакция — и то, что его волнует Арсова реакция, потому что она не должна иметь хоть какое-то значение. По правилам хорошего тона следует спросить, не причинил ли он морального или физического вреда, извиниться и замять ситуацию — жаль, что он не может пообещать никогда так больше не делать; де-факто он весь день думает, как бы получше вывернуть этот случай, но все варианты скатываются в беспросветный пиздец. Арсений, видимо, не задается таким вопросом, потому что, стоит им остаться наедине перед сном, предлагает: — Давай займемся сексом. — Извини, что? Арс смотрит на него как на сумасшедшего, но все-таки повторяет сказанное; Антону хочется ущипнуть себя, чтобы быть уверенным, что это не сон. Если окажется, что подсознание атакует его даже во сне, легче не станет тоже. — Мы с тобой оба без отношений, симпатичны друг другу, уже нашли общий язык, ты видишь проблему? Даже твоя мама не удивится, если увидит, что мы трахаемся. — Арсений садится на край кровати, стягивает футболку через голову. — Мне просто хочется кончить не от своих рук. — А мы симпатичны друг другу? Антон чувствует себя школьником, которого поймали на том, что ему нравится вон тот мальчик; хорошо, у него нет блокнота, где он выводил бы имя Арсения в кривоватом сердечке. — У тебя на меня стоял. — Это чистая физиология! — А нужно что-то еще? Теперь удивляется уже Арсений — а Антону хочется выть. Дурак, какой же дурак; конечно, нужно только физическое влечение, потому что Арс предлагает секс — в словаре это обозначается чем-то вроде контакта или раздражения гениталий, и ничего про чувства, влюбленность, кофе в постель и поездки к маме на выходные. Последний пункт они проскакивают вперед плана, зато с промежуточными проблема — если только их отсутствие можно назвать проблемой, потому что Антон совершенно точно, категорически не влюблен. Невозможно влюбиться в человека за три дня — они же не в дешевом любовном романе; Антон не планирует бежать по взлетной полосе с букетом, чтобы сказать, как сильно он Арсения любит. С цветами в принципе неудобно бегать — зато на них можно пялиться в окно, только бы не смотреть на собеседника. — Ты хочешь прямо сейчас? — спрашивает он наконец, причем таким тоном, будто все зависит только от одной переменной, и это дата. — Я хочу с тех пор, как увидел тебя в бане. Очаровательное пузико. — Ты же не смотрел! Антон оборачивается возмущенно — и обмирает. Арсений — тихий, как мышенька, подкрадывается со спины, наклоняется, разве что не задевая его носом, и смотрит пристально, как самка богомола, выслеживающая жертву. Антон ощущает давление — не то чтобы он не ощущал его прежде, но сейчас его будто заливают бетоном, как ту дурацкую парочку во французском фильме, только те остаются вместе, а Антон тонет один, и у него нет ответа на вопрос о том, куда приводит любовь. В глубину бетонного блока все-таки не хочется. — Я смотрел, когда ты уже надел трусы, это было не запрещено. Ты разрешил мне обернуться! — А больше ничего не разрешаю, — бурчит Антон, складывая руки на груди в бессильном защитном жесте. Арсений садится рядом, поглаживает его по предплечью. — Извини. Если ты прямо не хочешь, то мы не будем и вообще похороним этот разговор, будто его никогда не было. Обещаю даже не шутить. Мир? — улыбается он, протягивает мизинец; Антона пробирает смех. — Вспомнил, что я плачу тебе деньги? — Нет, просто я не мудила. Антон думает, что похоронить Арсово предложение не готов. И это неправильно, по-любому неправильно, вот только его плавит и размазывает, как сыр «Хохланд» по горячему бутерброду. Он подкидывает тропинки-лазейки собственной совести: Арсений же сам предложил; нужно помочь человеку; они взрослые люди, и по взаимному согласию могут заниматься чем душа пожелает. Арсова рука так и лежит поверх его локтя, сжимает, нежно поглаживает, и Антон сдается. Ему же, черт возьми, не шестнадцать, чтобы ломаться перед обычным сексом. — Чего конкретно ты хочешь? — спрашивает он. Арсений смотрит на него из-под ресниц. — Секса. — Конкретнее? — Очевидно, не анального, — морщится Арс, и Антону хочется даже спросить, в чем дело, но он решает сохранить остатки тактичности, — мы не в сказке живем, у меня сто лет не было, а я не брал смазку. Можно минет, если не брезгуешь, или простую человеческую дрочку. Не переживай, надолго меня не хватит, только не сейчас. — Обычно извиняются, если все происходит слишком быстро, — усмехается Шастун; слово «кончать» неловко мнется на языке — вот это он молодец, собрался обсуждать секс, а у самого щеки горят и голова сама собой поворачивается в противоположную сторону, только бы не встречаться взглядами. — Мы же говорим о дрочке, а запястья затекают. — Арсений медлит, будто обдумывая что-то. — Само собой, все взаимно. Говорю же, я не мудила. Антон пожимает плечами. — Ладно. — Ладно? — Ну а че? — «Вот это аргумент, молодец, десять из десяти». — Разденешься? Вопрос — еще лучше, и Антон мысленно сгрызает себя за косноязычность. Арсений сбегает в душ, — очень хочется съязвить, что не в баню, — а он так и сидит, поглаживая потеющие от волнения ладошки, и едва не вскакивает с места, когда Арс возвращается. Даже не может точно сказать, сколько проходит времени, когда Арсений ложится поперек кровати — полностью обнаженный, и это все равно оказывается неожиданно, будто не обсуждали вот только что, что будет происходить. Антон снова пожимает плечами — мировой жест, тонко описывает ситуацию! — и ложится рядом, позволяя Арсению упереться носом в свое плечо. — Как тебе нравится? — спрашивает он шепотом, будто боясь, что подслушают; ну да, мама, наверное, удивилась бы, узнав, что у них до сих пор не было секса. Он плюет на ладонь — и теперь точно ощущает себя подростком, когда еще не было ни денег на смазку, ни знания о ней; кладет руку на Арсов член, и тот, налитый кровью, дергается, подталкивая вперед. В полумраке комнаты не разглядеть толком ни его тела, ни тем более паха — Антон видит только светлые, почти белые глаза, когда Арс отодвигается, чтобы лечь с ним нос к носу. Для Антона смотреть в глаза — лишнее; слишком про чувства. — Я в тебя верю, — неуклюже шутит Арсений, ерзая под ладонью. — Ты справишься, все такое. Но если будет совсем плохо, не переживай, я скажу. — Сделаешь замечание, как строгий учитель? — Признавайся, ты в школе западал на учителя? — спрашивает Арс; Антон двигает ладонью на середине реплики, и голос у него дрожит. — Хуже, поверь, хуже, — фыркает Антон, запоздало догадываясь, что Арсово любопытство может довести до греха — если только уже не довело, но рассказывать, как дрочил на священника, еще хуже, чем просто помочь коллеге. Дружеская помощь — так он мысленно описывает момент, когда проводит ладонью по всей длине члена, сжимая ладонь так сильно, что мышца пружинит, и медленно, с чувством проворачивает кулак на головке. Арса от нехитрого трюка подкидывает так сильно, что становится ясно — не врал; секса у него действительно давно не было. — Тише, тише, — шепчет он Арсению на ухо, когда тот ложится на бок, снова тычется носом ему в шею, прикусывая над ключицей, и тихо-тихо скулит — воет даже по-лисьи, не хватает только ушек и длиннющего хвоста. — Думаешь, нас услышат? Антону даже делать ничего не нужно — Арс кладет свою руку поверх его, выворачивая под нужным углом, и быстро толкается в кулак. Когда Арсений сплевывает в ладонь и тянет ниже, размазывая по члену и переплетая их пальцы, Антон сам почти воет — и не от стояка, рвущего шорты, а от чувств, начисто ломающих сердце. Он вспоминает Арсения в первый день — вредного, по-детски капризного, с миллионом критических замечаний и энциклопедией в голове, которая только мешает жить — не Арсу, так окружающим. Теперь Арсений плавится под ним, набирая обороты, и бездумно толкается в кулак, придерживая его за руку, и от такого контраста у Антона начисто едет крыша. — Похер, если услышат, — выдавливает из себя Арс между фрикциями, дышит тяжело и часто. — Реально... Договорить он не успевает — кончает на полуслове, коротко пискнув напоследок, и подставляет ладонь под густые капли спермы. Антон думает, что хуже уже некуда — но Арсений тянет пальцы в рот, слизывая жидкость, и будто невзначай протягивает Антону. — Угощаешь? — тупо спрашивает тот, но все-таки, поддавшись порыву, обсасывает чужие пальцы, немного жалея, что не успевает сделать минет. И это — уже клиника. Он снова отпускает Арсения в душ, но от ответной услуги отказывается — хватит с него хождения по грани; рано или поздно это ружье выстрелит, и не факт, что не в него же, блять, самого. «Коллеги, коллеги, коллеги», — повторяет Антон как мантру, когда Арсений привычно поворачивается к нему спиной, прижимается ближе — и в секунду засыпает.

***

Антон не хочет об этом помнить — или говорит себе, что не хочет, хотя картинки навязчиво лезут в голову. Так и хочется сыграть в королеву драмы — ледяного принца, чтобы подавать неоднозначные сигналы, добиться реакции — и самому сказать, что это была единичная акция. Одноразовая, как посуда для майских шашлыков. Только говорить некому — Арсений просыпается веселее обычного, но происходящее не комментирует, а на завтрак сбегает быстро. У Антона на шее расцветают бутоны роз — едва заметные кругляшки, спускающиеся под ворот футболки; он рефлекторно надевает толстовку поверх, будто есть необходимость что-то скрывать, но мама все равно замечает, кивает, улыбается нежно. — Хорошо, что вы так нашлись, — говорит, неторопливо накладывая рагу, — хорошо. Я, конечно, не ожидала, что так будет, честно скажу. Понадобилось время, чтобы сообразить окончательно, но сейчас вижу, что не зря. Вы как будто созданы друг для друга. — Надеюсь, что так, — туманно отвечает Антон и уходит завтракать. На самом деле он ни на что не надеется, ни во что не верит, ничего не ждет — и это не депрессивные настроения, а банальная правда жизни. Пока он крутит в голове прошлый вечер, Арсений садится работать — и больше не зовет себя обнимать. Единичное, явно выбивающееся из общего ряда событие, ощущается не необходимым, но желанным; иными словами, Антону хочется обниматься. Даже больше — ему хочется быть допущенным и к телу, и в рабочий процесс, и в Арсову жизнь. Но когда он садится рядом, легко опускает ладони на чужую талию, Арсений отпихивает его локтем и бурчит: «занят». Антон не обижается — а на что? Ему ведь не шесть, чтобы ныть, что мама не может поиграть с ним здесь и сейчас; это, правда, не мешает ему грустить, сидя на другой стороне дивана, и изредка кидать на Арсения взгляды. Всего на секунду — он наверняка даже не замечает, сидит, уткнувшись в свой текст, и быстро-быстро перебирает пальцами по клавиатуре. Кажется, он нажимает на случайные клавиши, потому что невозможно печатать так складно — так думает Шаст, а потом Арсений поворачивается к нему и выдыхает: — Закончил. — Расскажешь? Антон откликается мгновенно — быстрее, чем просто коллега; отрывается от недописанного сообщения и едва не лезет к Арсению на колени — конечно, в мечтах, а так — сидит просто, пялится во все глаза. — У меня новый герой. Мне как раз такого не хватало, чтобы впихнуть в сюжет. — Арсений улыбается смущенно, теребит шнурок на толстовке. — Спасибо за вдохновение. — Я? — Ты. — И кого ты вписал? Какого-нибудь кротика-невротика? — смеется Антон, но получается скорее нервно. — Хомяка-оптовика, блин. Или чем ты там занимаешься? — Я буквально ничего не продаю, тем более — оптом! — Тогда ласку-лупоглазку. Хорош пялиться, дыру во мне протрешь. Антон фыркает. — Ласкать тоже перестать? Арсений не отвечает — да и черт с ним, это даже к лучшему; нечего усложнять. Так он и говорит Арсу, когда тот перед сном подкатывает со своим «можем повторить». Арсений упоминает даже, что должен Антону оргазм, но Антон помнит со школьной скамьи, что кончить вместе с кем-то — значит, привязаться лишь сильнее; отвратительно, но как есть. Приходится игнорировать выжидающе гудящие яйца и лечь так, привычно вжавшись в Арсения лопатками. Еще через день он думает, что спать в одиночестве будет неудобно. Пугается — и звонит Эду; тот берет трубку с первого же гудка. — Что-то еще случилось? — спрашивает нервно, и Антону становится стыдно: он бормочет свое «нет, ничего», и Эд шумно выдыхает. — Так, а в честь чего звонок? — Ладно, может, кое-что. — Антон прикрывает динамик ладонью, оглядывается; высший уровень секретности, прямо как в шесть лет во время игры в войнушку, молодец, мальчик. — Что ты знаешь про Арсения? Если бы можно было услышать скрип чужих мозгов, он бы сейчас, наверное, услышал. — Много что, он же мой друг, — отвечает Эд и тут же спрашивает: — Запал? Хочется спародировать тот звук из тиктока: «а я что, а я ничего» — как будто это поможет. Сущая глупость: вряд ли можно всерьез влюбиться в человека за четверо суток, но это и не любовь, это симпатия, а Антон достаточно погряз в одиночестве, чтобы не бросать шанс быть с интересным человеком. В конце концов, он и не планирует свадьбу — просто узнать Арса получше, а может, и пригласить на настоящее свидание; может, они просто продолжат общаться, перекидываться тупыми мемами, которые Антон сейчас показывает лично — это ведь ни к чему не обязывает. — Ага, — наконец признается он, нервно накручивая кудряшки на палец. — Пиздец, я уже забыл, как это, когда тебе кто-то нравится. Давно со мной этого не было. — Ну... Слушай, я правда не думаю, что нам нужно обсуждать это в деталях, вы оба мои друзья, я из-под этого перекрестного огня в жизни не выберусь. — Эдовы причитания помогают мало; Антон хочет встряхнуть его за плечи и закричать в лицо, что помощь нужна, и срочная. — Могу сказать только, что у него никого нет, но, поверь, это не просто так. — В смысле? — Ты не заметил? — деланно удивляется Эд. — Он слегка с нюансами, но в лучшем смысле этого слова. Просто Арс, ну, своеобразно мыслит, и к этому нужно быть готовым. Антону кажется, что он никогда не будет. — Ты вообще не помог. — Э, нет, друг, — отмахивается Эд с неизвестно откуда взявшимся акцентом, — вот если бы ты привез тачку на ремонт, я бы помог. Если бы нужно было, не знаю, загран за три дня получить — порвал жопу, причем не свою, но помог бы. А тут... Сам, давай сам. И приходится действовать самому. Антон напрашивается на поцелуи — и не жалеет, потому что Арсений отвечает с тем же рвением; и это не показательные выступления, потому что они не фигуристы на олимпиаде — они с тем же азартом сплетаются в клубок и засыпают, касаясь друг друга кончиками носов. Шаст привык думать, что его бесит чужое дыхание, — бывает такое, у этого даже есть какое-то научное название, — но вот он, Арсений, растягивается через всю кровать и пыхтит в подушку, и это вызывает непонятное умиление. Хочется подоткнуть одеяло и оставить спать еще на четверо суток. Антон приносит Арсению кофе — капучино без сахара, потому что самому Арсу неудобно отрываться от текста; Арсений взамен впихивает ему в зубы сырок, когда Антон гоняет в «Фифу», сражаясь одновременно с противником и с поломанным ростелекомовским интернетом. Антон не ворчит, когда Арс приходит под утро, растеряв не только совесть, но и природную элегантность, сшибает все углы, пока ложится в постель, и шепотом поясняет: вдохновение. И когда он подскакивает через два часа рваного сна, потому что «такая сцена пришла, без этого книга сдохнет» — тоже. Книга не дохнет; Антонова влюбленность — тоже, и Арсений вообще не помогает. Эд тоже — скидывает мемы с волком, который уже не хищник, и ежедневно спрашивает, как дела, на что Антон язвительно сообщает, что не хочет подставлять его под перекрестный огонь. Оказывается, Арс умеет готовить — и не просто макароны с сосисками, а куда основательнее, серьезнее: делает запеканку и чудом выгребает из холодильника все необходимое для шарлотки, так что мама соглашается уступить плиту. Антон, чтобы как-то уравновесить силы, занимает раковину и тщательно намывает миски и поварешки, за что получает чмок в уголок губ и гордое Арсово «молодец». Вопросы у Антона только копятся — как и страх их задать, потому что он читал сказки, знает, что в полночь карета должна превратиться в тыкву. Арсений вполне может — и к нему будет ноль претензий! — сказать, что он приехал работать и отбивает свои тысячи рублей, сорок процентов от которых уплачены авансом, остальное — в конце поездки, исходя из посуточной тарификации. Проститутка для обнимашек, эскорт для знакомства с семьей. Еще больше Антон боится, что Арсений решит — он просто хочет слинять от выплат, поэтому начинает диалог с уверенного: — Я не кину тебя с деньгами. — Еще громче кричи, — фыркает Арс, — и платить придется уже сегодня, потому что нас выгонят нахрен. Или ты этого хочешь? — Нет, я хотел спросить, что у нас происходит? Случается страшное — Арсений косит на него любопытный взгляд и уточняет: — А что-то происходит? — Нет, если тебе кажется, что нет, — начинает Антон путано; давать задний ход он умеет отлично, не зря получил права с первого раза, — то и обсуждать нечего. Просто мне показалось... — Если тебе кажется, что да, то обсуждать уже есть что. — Арсов тон по-отечески строгий, будто он собирается Антона отчитать; ага, погрозить пальчиком и приказать больше так не делать. — Что конкретно тебя интересует? Отступать некуда — позади не сданный город, но дверь, за которой матушка смотрит очередной сериал; Антон машинально делает двадцать шагов назад, высчитывая каждый, пока не упирается спиной в дверь комнаты. Их комнаты — крошечного мирка, где до сих пор не происходило ничего плохого. Он плюхается на кровать, складывает по-турецки ноги и хлопает ладонью рядом с собой — садись, мол, поговорим. Арсений понятливо кивает: такие вещи лучше обсуждать за закрытыми дверьми. Хотя им все нужно обсуждать за закрытыми дверьми, потому что слова их — ложь, действия — ложь, и Антон жалеет уже, что затеял этот спектакль. Думал, что расскажет потом в красках о расставании, поиграет в страдания, позвонит пару раз маме — и она отстанет; теперь все идет к тому, что он действительно будет скучать, и от осознания этого вдоль позвоночника бегут мурашки. — Мне показалось, — наконец говорит Антон, и Арсений, кажется, хочет положить свою руку поверх его, но одергивает: не для кого играть? — что не все из того, что ты делаешь, было актерской игрой. Это тупо, мы же почти не знаем друг друга, но, может, я тоже тебе нравлюсь? Немножко. Потому что ты мне нравишься. Арс улыбается — ясно и широко, Антон это видит; он же не сумасшедший, чтобы придумать то, чего нет. Он, черт возьми, почти светится — но сразу тускнеет, и Антон отдал бы годовой рабочий контракт, чтобы узнать почему. Попытки угадать тщетны — как же мало он знает об Арсении, насколько не может даже предположить, что происходит и какие слова выбрать, чтобы ему помочь. — Здесь нет вопроса, — просто отвечает Арс; слишком холодно даже для Арса-который-занят-и-его-нельзя-трогать-до-конца-главы. — Я тебе нравлюсь? — четко выговаривает Шастун, снова запускает руку в волосы — в свои, а хотелось бы в Арсовы, но кто бы ему позволил. Арсений, по ощущениям, молчит вечность. — Нравишься, конечно, но... — Все, что после «но», лошадиное дерьмо! — выпаливает Антон. — Извини, это побочная реакция. Кого-то от гороха пучит, а я, когда волнуюсь, несу такую ахинею. Если мы начнем встречаться, почувствуешь на своей шкуре. Мой запас мемов впечатляюще велик! — Антон... — Арс вздыхает. — Ты тоже мне симпатичен, это правда, и если бы ты знал, насколько. Но согласиться сейчас — тоже херня, поверь. Не спорь. — Вот ведь черт, видит, что Антон почти готов заткнуть его физически; не будет, конечно, но. — Давай пообщаемся побольше, прежде чем делать выводы. Ты знаешь меня от силы три дня. — Четыре. — Это все меняет. Антон зеркалит его улыбку — что-то внутри горчит, но сладкого все равно больше; его не послали, не отказали — просто назначили перерыв. И это не скамейка запасных, как в футболе, а обычная пауза. И Арсений никуда не собирается исчезать. Это радует. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает он и добавляет тише, как величайшую тайну: — Для себя. Без обязательств. — Антон, однажды ты мне дрочил. — Это не ответ. Арсений вздыхает — и сам тянется к его губам.

***

Поездка домой оказывается слегка неловкой; они оба будто вытряхиваются из маскарадных костюмов, оставаясь под ними настоящими — уставшими и измученными необходимостью притворяться. Антон хоть и не играет симпатию — у него действительно во взгляде встают сердечки, и плевать, что это поверхностное и, может быть, мимолетное чувство. Он и не клянется в любви на всю жизнь — просто затаивается в метафорических кустах и выжидает, что будет дальше. Арсений молчит — и это само по себе непривычно. Прощается только с мамой, которая впихивает им на прощание десяток банок с консервами, ну, чтобы на двоих; Антон шутит как-то на эту тему — криво, неуклюже, мол, неизвестно, будут ли они есть вдвоем, а Арс хмурится и поджимает губы. Когда он уже садится в машину, мама отводит Антона в сторону и спрашивает тихо: — Все хорошо? — Меж бровей у нее опять залегает складка. — Мне показалось, в последний день вы были какие-то мрачные. Поругались? Множить новую ложь у Антона не остается сил — хватит уже, заигрался и доигрался; поэтому он пожимает плечами и говорит: — Есть немного. — Все хорошо будет. — Антон впервые маминым словам верит; а потом — и это уже похоже на чудо — она привстает на носочки и шепчет ему на ухо: — Я тебя все равно буду любить, даже если что-то пойдет не так, ладно? Ты же мой сын. Хотя Арсюша мне очень понравился. — Мне тоже. — Он наконец говорит правду. — Надеюсь, еще приедем. А думает: «Надеюсь, будет, с кем приезжать». Антон боится стать назойливым, как гудящая где-то над головой муха; еще сильнее он боится на Арсения надавить, мешая принять собственное осознанное решение. Поэтому, единожды озвучив, что будет ждать любого ответа, он признается в своем беспокойстве — и откладывает эту тему в дальний ящик; и все-таки напряжение не отпускает — Антону кажется, что он должен сдать какой-то экзамен, подтвердить Арсову симпатию, как сертификат на владение языком. Шутки про владение языком придумываются тоже. Арсений же не спешит отвечать; они все так же целуются, даже в туалете на заправке, и Арс запускает руки ему в трусы, якобы напоследок. Антон смеется, что ему не нужны такие прощания, и наспех чмокает Арсения в щеку, прежде чем бежать оплачивать бензин. Приносит два кофе, два пирожка, два набора влажных салфеток, потому что обляпаются они тоже оба, и без лишних вопросов подпевает Зверям, когда Арс снова перехватывает управление музыкой. Это все, что у них еще остается общего. Антон только у самой Москвы вспоминает, что у него нет ни Арсового телефона, ни соцсетей — можно, конечно, спросить у Эда, но тот всегда может послать, сославшись на нежелание вмешиваться. Так что Антон, уже высаживая Арса у ближайшего метро, спрашивает, как им найтись снова, и Арсений по-дедовски присылает ссылку на «ВКонтакте». — Точно не подвезти до точного адреса? — спрашивает Антон, нервно постукивая ногтями по рулю. — Да нет. У меня встреча. Арсений кивает — и теряется в пассажирском потоке. Антон не успевает спросить, по кому он так скучает, что едет прямо так, во вчерашней одежде, с сумкой и рюкзаком наперевес — это не его дело; не превращаться же в мерзкого мужика, который на простое «я в душ» отвечает «а что, не со мной?)))». Нет, он просто осознает вдруг, что ничего об Арсовой жизни не знает — помнит только, как он целуется и мелко дрожит во время оргазма, но сказок не бывает — этого недостаточно, чтобы построить крепкие отношения. Антон знает, много раз обжигался, велся на миражи — и где он теперь? Вот только любимая, выученная до последней трещинки на плинтусе квартира, кажется теперь холодной и одинокой. Холодной — потому что он забывает закрыть окно, а температура становится почти осенней; одинокой — потому что... Антон об этом думать не хочет. На кухонном столе его ждет кружка, в которой медленно, но верно образовывается новая жизнь — зацветает недопитый кофе, так что он вспоминает, как впервые увидел Арсения с балкона, и как ему сразу захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым. Хочется и сейчас — например, большим плюшевым мишкой с запиской «будешь моим?))», но теперь, когда романтический флер спадает, у него множатся опасения: а как они будут? А будут ли? А знакомы ли они на самом деле? Антон вздыхает — и идет разбирать сумку с дороги; нужно еще принять душ.