Из всех людей

      — Пришёл бы ты как-нибудь, прочитал бы лекцию, — произнёс Анатолий, застёгивая портфель.       — Ты же знаешь, я терпеть не могу детей. Сколько лет ты уже пытаешься меня зазвать?       Фредди сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик, чтобы удобно было держать на коленях ноутбук.       — К тому же работы, как ты говоришь, прорва?       Анатолию очень нравилось, когда Фредди переходил на русский. Сам он старался не забывать родной язык, время от времени вёл с российским филиалом своей шахматной школы переговоры, к тому же постоянно разговаривал с сыном по телефону. Фредди просто в какой-то момент надоело, что в доме звучит речь, которую он понимает через слово, и в нём открылась доселе не разбуженная склонность к языкам. Анатолий слышал, что русский называют одним из самых сложных, но Фредди быстро схватывал из-за того, видимо, что постоянно язык слышал. И уж конечно двадцать-то лет спустя он уже разговаривал свободно и любил козырять знанием редко использующихся слов. Сколько бы лет ни прошло, желание рисоваться у него было не отнять. И в этом был весь он.       Анатолий улыбнулся своим мыслям и похлопал по карманам пальто, пытаясь ничего не забыть.       — Телефон не на столе? — спросил он.       — Ты чёртов дед, — Фредди усмехнулся. Особенно он по-русски любил, конечно, ругаться, — голову дома не забыл?       Но от ноутбука оторвался, чтобы поискать пропажу.       — Какие мои годы, — посмеялся Сергиевский.       Но годы-то и правда уходили. Многое изменилось. На смену СССР пришло другое государство. Сын уже окончил университет. Очки прописали. Сменилось много чемпионов. С каждым годом шахматы молодели, и каждый новый обладатель короны оказывался всё более юным. Скандалы были компьютерные. Их с Фредди ещё в девяностых, как именитых гроссмейстеров, сажали с компьютером за одну доску. Анатолию было интересно, Фредди же решил, что его, давно не играющего, берут на слабо. И на тот момент компьютеру не удалось обыграть человека: Анатолий потом рассказывал, что это был интересный опыт, а Фредди, играючи одержав победу во всех партиях матча, сказал, что все эти компьютеры — бред собачий.       И вот он сейчас, только что сидел и печатал со скоростью пулемёта в ноутбуке что-то связанное со своей колонкой на сайте.       — Да, вот он. Лови!       Телефон действительно обнаружился практически под ногами Фредди на журнальном столике, и он, дотянулся, подобрал его и бросил Анатолию, тут же снова уткнувшись в экран. Анатолий, конечно, ожидал подобных выкрутасов. Это же Фредди, как ещё? Потому телефон всё-таки поймал, пусть и с трудом.       — Впрочем, чего я? Сюда иди! — вдруг сказал Фредди, не отрываясь от работы.       Анатолий нахмурился, но подошёл.       — В облаках ты сегодня витаешь, конечно... — Фредди цокнул языком и вздохнул. А потом приподнялся с дивана и потянул Анатолия к себе за рубашку, чтобы уже привычно коротко поцеловать. Анатолий, к своему стыду, догадался только за секунду до. Кажется, сегодня он действительно слишком много думал.       — Ты прав, — произнёс он, отстранившись. — Хорошей работы.       — Я всегда прав. И у меня всегда всё прекрасно, — с абсолютной серьёзностью сказал Фредди. — До вечера, умник.       Анатолий посмеялся, покачав головой. Вот его бы талантливым ученикам — да такую уверенность.       Он поправил рубашку и всё-таки отправился в школу. Сегодня туда должны были по какому-то поводу нагрянуть репортёры, и опаздывать было ни в коем случае нельзя.       Конечно, из-за того, что он не ушёл из шахмат окончательно, он оставался видной фигурой, и изредка у него всё ещё брали интервью. Возможно, не стоило начинать когда-то разговаривать более открыто, но сделанного не воротишь. Но обычно вопросы всё равно были о каких-то текущих событиях, но как-то кто-то в какую-то особую дату решил допытываться о подробностях личной жизни. И в том интервью Анатолий сказал фразу, которую аж в заголовок вынесли.       Фредди тогда сказал, что это для провокации, а ещё что Анатолий разговаривает как сварливый дед. А потом уточнил, что это был комплимент. Анатолий никогда в жизни так громко не смеялся.       «Ничего вы обо мне не знаете». И не знали никогда. И не узнают толком. Потому что мало кто может на самом деле понять.       Домыслы всё ещё ходили. И будут ходить до бесконечности, потому что людям это нужно. Но у них с Фредди даже разговоров не было о том, чтобы рассказать уже всем, наконец, что уж наверное люди, живущие вместе больше двадцати лет, живут счастливо. Сергиевский полагал, на подкорке они одного мнения: если мир не мог дать им понимания двадцать лет назад, то откуда возьмёт его сейчас?

***

      Однажды Фредди наткнётся на газетную статью и вспомнит: их с Анатолием застали вместе среди зрителей одного юниорского чемпионата и задержали, попросив комментарий для молодёжи. Шутка ли — сразу две исключительных личности — чемпионы мира прошлых лет — в местечковом юношеском клубе. Фредди, всё ещё будучи спортивным журналистом, был только рад поболтать с представителями местной прессы, Анатолий же по большей части молча кивал, иногда вставляя ремарки на, как ему казалось, спорных моментах. Но фаворита соревнований они назвали тогда в один голос, секунда в секунду, стоило только журналистке задать вопрос.       Статью обрамляли не только фото с турнира, но и похожий на случайный кадр, на котором нежданные гости садятся в одну машину. Возможно из-за ходивших, но никем не подтверждённых домыслов. Но репортёры и не подозревали об истинной ценности этого снимка. Фредди им гордился. На этой фотографии, единственной за всю шахматную карьеру до нынешнего дня, Анатолий улыбался.       И из всех людей — с ним.