Из всех людей

      Фредди всегда отмечал эти дурацкие маленькие привычки, которые появлялись в поездках, а потом исчезали без следа: перешагивать порожек на входе в отель, нажимать на выключатель в номере с определённой силой, не поворачивать кран больше, чем на три четверти оборота, чтобы он не издавал жутких звуков. Запирать дверь, когда он появляется в номере у Анатолия. Анатолий, надо сказать, и сам всегда номер запирал.       — Я так, попрощаться!       — Да, проходи.       Все соревнования закончились вчера, русская делегация шумно отпраздновала победу, а сейчас, ни свет ни заря, уже была вынуждена подниматься, борясь с похмельем — самолёт в Москву уже через несколько часов должен был вылетать из Хитроу. Фредди с командой застали их за завтраком, и помятые победители, в том числе измотанный матчами и ранним подъёмом клевавший носом претендент на чемпионство, были зрелищем крайне забавным. Сколько бы Фредди ни летал туда-обратно в разные страны, это тоскливо-ироничное ощущение от того, что буквально на следующий день карета превращается в тыкву, его не покидало. Да и самому всегда первые пару дней было странно после людных чемпионатов, где его знала каждая собака, возвращаться в пустой дом и ходить, как обычные люди, в соседний супермаркет. То же ощущение пришло к нему и сейчас, когда он увидел выглядящий уже снова пустым и необжитым номер Анатолия, точно такой же, каким он сегодня оставит свой несколькими этажами выше. Даже кровать уже была заправлена так, будто здесь побывал обслуживающий персонал.       Анатолий, как и всегда бывший в большем порядке, чем коллеги, поскольку не пил, а всего лишь встал рано, уже собрал свой чемодан и сейчас вернулся к проверке педантично разложенных на столе документов.       — Ну что ж… Увидимся в Малайзии, — Фредди хлопнул его по спине. Тот обернулся, нахмурившись.       — Что?       — Ну, они же объявили уже? Или это слухи? Финал везут в местную столицу. В марте, кажется.       — И откуда ты, чёрт возьми, всё знаешь? — усмехнулся Сергиевский и сделал к нему шаг.       — У стен есть уши, Толя, — гордо ответил Фредди и потянул его к себе за ворот свитера, приподнимаясь на носках. — А такие сведения имеют свою цену.       Их губы на короткий момент соприкоснулись, но ручку предусмотрительно запертой двери номера подёргали снаружи и только затем постучались. Они отскочили друг от друга как ошпаренные.       — Anatoly Evgenich, pora! — прозвучало снаружи.       Сергиевский заметно напрягся и уставился на дверь. Фредди опасливо покосился туда же, будто в номер сейчас же ворвутся. Он даже не сразу осознал, что задержал дыхание. Даже если они разбегутся по разным концам номера, встреча всё равно выйдет сомнительная.       — Idu, — жёстко и сухо сказал Анатолий. Звучало так, будто в течение последней бесконечной минуты он принял какое-то очень важное решение. — Pyatnadzat’ minut.       — Horosho! — отозвались снаружи, и послышались удаляющиеся шаги.       — U sten est’ ushi… — пробормотал Анатолий, цокнув языком. — M-da.       Фредди не нужен был перевод, чтобы услышать разочарование, с которым это было сказано. Он поднял глаза на Анатолия, который всё так же настороженно сверлил взглядом дверь. Прошибло осознанием, что в их-то делегации мог быть и тот, кому Анатолий в любом случае был бы обязан открыть. Им просто повезло.       — Эй.       Фредди преодолел разделяющие их пару шагов, протянул руки и легко ударил ладонями по его плечам.       — Страшно что ли?       Анатолий глубоко вздохнул, нахмурился и совершенно пустыми, невидящими глазами уставился в ковёр.       — Da, — по-русски сказал он надломившимся голосом. Тут перевод тоже был не нужен.       Зря Фредди задал этот вопрос. Для Сергиевского ведь всё это — подсудная история. В СССР ведь геев нет и секса нет. Есть только «семья — ячейка общества», и сам Анатолий — деталь в этом механизме. Мало ли было статей в советской прессе о том, как он вернулся к любимой жене и сыну? Мало ли было этих бездушных постановочных фотопортретов на старом диване в их квартире? Ярлык уже повешен. Он известный в стране человек, который обязан вести себя как подобает. И сколько сил нужно было иметь, чтобы всё равно сделать всё по-своему, не предавая хотя бы себя, было сложно представить. Но он, кажется, жил так всю свою жизнь.       — Но впервые ли Анатолий Сергиевский один против целого мира?       Анатолий поднял взгляд на Фредди и едва слышно спросил:       — Один?       — Ох, я… Боже, я не то имел ввиду. Нет, конечно, нет.       Сергиевский снова вздохнул и притянул Фредди к себе, обнимая и прижимаясь щекой к волосам. Руки у Фредди отчего-то стали неподъёмно тяжёлыми.       Сложно было представить, как оттолкнуть себя от мира сильнее, но они умудрились. Но, странное дело, Фредди вдруг осознал, что отчего-то не испытывал по этому поводу никакого разочарования. В конце концов, как бы ни было страшно, им ведь не привыкать жить вдали от «нормальных». Да и нужно ли что-то ещё, если рядом есть человек, который понимает тебя как никто другой? Тебя, твою жизнь и принципы, твои идеалы... Нужно ли вообще быть «нормальным»?       Руки снова стали лёгкими. Фредди поднял их и обхватил широкую спину Сергиевского в ответ.       Через полчаса Анатолий со своей делегацией уехал в Хитроу. А через полгода Бабич обыграл следующего титулованного оппонента. Через год — в тяжелейшем поединке завоевал и шахматную корону. А так и не давший за это время больше ни одного толкового интервью Сергиевский, едва отпраздновав с протеже победу, в последний раз покинул страну и исчез с радаров.