Жажда

Ибрагим-паша. Есть поговорка: "Если что-то заканчивается плохо, значит, ничего ещё не кончилось". И в этом есть своя доля правды. Смерть Повелителя — султана Сулеймана, конечно же, оставила глубокую рану на моём и до того избитом сердце. Я потерял не просто своего Повелителя, Друга, Брата, Товарища. Я потерял частичку себя. Однако в один момент на смену нескончаемой печали пришло чувство вседозволенности, так долго запертое в недрах моей мятежной души. Я понял, теперь у меня развязаны руки. Я могу исполнить всё, о чём так долго и неистово мечтал. Могу пролить кровь врагов, что до нынешнего времени были под защитой Повелителя, могу вершить дела государства без лишних советов. Мне больше не нужно строить из себя любящего мужа, дабы не потерять свой статус. Не нужно больше ни-че-го. Я свободен и наделён властью. Я чувствую, что я — да! — именно я, Ибрагим из Парги, теперь буду вершить судьбы этого мира. Друзья меня одарят похвалами, враги склонят головы, а неверные погибнут от моего клинка. И да будет так по воле Всевышнего! Мустафу на трон усадить было несложно. Несмотря на последние слова государя, сказанные мне одному: "Не дай моему старшему сыну приблизиться к трону", я все же решил сделать по-своему. Впрочем, как и всегда. Разве могло быть иначе? Только одна мысль, что государством будет править кто-то из отпрысков русской рабыни, приводила в бешенство. Да и к тому же двадцатилетним незрелым Мустафой управлять проще, нежели собственноручно отдать власть рыжеволосой ведьме. А для неё пришёл час расплаты! Как же долго я этого желал, как бесконечно ждал. Наконец-то Аллах услышал мои молитвы. *** Тёмные подземелья казались бесконечными, по ним можно плутать часами. В самой дальней темнице, распластавшись на холодном полу, прижав ладони к груди, лепетала женщина. В исступлении она только и делала, что повторяла молитвы, просила Всевышнего защитить её детей, или хотя бы, чтобы их смерть была быстрой и не мучительной. Она не понимала, как всё могло сложиться именно таким образом, а не иначе. "Сулейман, — шептала она, — повелитель моего сердца, как же ты мог оставить меня и наших детей? Болезнь, что забрала тебя... Что за кара небесная выпала на нашу долю? А главное, за что? Я даже не могу уйти за тобой. Мою последнюю надежду — яд, который всегда был при мне, отобрали. Не знаю, сколько я уже здесь нахожусь, что с моими детьми... Вопросы так и останутся без ответа в этих холодных стенах. Они забрали не только твою жизнь, Сулейман! Они забрали весь мой мир, моё дыхание, свет глаз и последний трепет души моей. Ибо ты и был моим миром, моим дыханием. Каждый стук моего сердца был только для тебя, любовь моя и моя печаль. Ради тебя лишь родилась Хюррем, твоя рабыня и твоя несчастная госпожа". Внезапный грохот и противный звук скрипящей двери вырвали убитую горем султаншу из водоворота собственных мыслей. Приподняв голову, она увидела человека, за которым немедля закрылся вход в её гробницу. Она знала, что после его появления, живой отсюда уже не выйдет. — Хюррем! — раздался голос. Настолько безобидный и веселый, что, не учитывая обстоятельств, можно было бы подумать, будто её ждут хорошие вести. — Хюррем, Хюррем, Хюррем, Хюррем, — счастливо повторял голос, словно это имя приносило ему удовольствие. — Любимая моя госпожа... Вы же рады моему визиту? Хюррем-султан проигнорировала вопрос, даже глаз не подняла, точно перед ней никто и не стоял. Ибрагим-паша криво улыбнулся: вот она, напуганная, измученная, с потухшим взглядом и, наверное, с таким же потухшим сердцем. Спутанные волосы, искусанные губы, подрагивающие пальцы на недавно ещё холёных руках. В грязном платье. Истончившаяся, исхудавшая, поверженная. Такая жалкая, такая ничтожная, но по упрямо сжатым губам видно: всё ещё госпожа. Рабыня Александра, Хюррем-султан, драгоценная Хасеки султана Сулеймана — теперь личная пленница Ибрагима-паши, его безраздельная собственность. Как тут не залюбоваться? И Ибрагим залюбовался, однако ненадолго. Резко приблизившись, он грубо схватил султаншу за волосы и потянул вверх, запрокинул её лицо. — Когда я говорю, ты — отвечаешь! — В ответ лишь молчание. Ибрагим потянул сильнее, и Хюррем — о, радость для его слуха! — застонала от боли. Ибрагим криво ухмыльнулся: — Тебе повторить? — Снова молчание. Только судорожные вздохи. Тогда Ибрагим, впадая в ярость, ударил её по лицу правой рукой, на которой красовалось три тяжелых перстня. Хюррем закричала, и этот крик зазвучал музыкой в его сердце. — Нравится боль, Хюррем-хатун? — процедил Ибрагим. — Так ты скажи. У нас времени много. Можем развлекаться хоть до утра. — Я — Хюррем-султан. Хюррем Хасеки-султан, паша, — произнеся эти слова дрожащим от гнева голосом, Хюррем сплюнула кровь, накопившуюся во рту от удара, прямо ему в лицо. — Хатун — твоя жалкая Нигяр. Ибрагим почувствовал, как по его венам расплавленным потоком разливается бешенство. Что эта тварь себе позволяет! Он ударил её ещё раз. Ещё и ещё. Наотмашь. Со всей силы. Не жалея и не щадя. Снова и снова. — Запомни! Ты — ничтожество! Ты — жалкая рабыня из русских земель! А я — великий визирь, управляющий этим государством! Управляющий всем миром! И ты не смеешь так со мной разговаривать! Удары прекратились, только когда крики Хюррем перешли на судорожные всхлипы. Ибрагим грубо оттолкнул её, и она, ударившись головой об стену, сползла вниз и почти потеряла сознание. Заметив это, он ногой пнул её в бок. — Рано умирать, моя птичка. Мы ещё не закончили. — Убей меня, — запёкшимися губами с трудом прошептала Хюррем, — просто убей... — Т-с-с, думаешь, твоя участь будет столь легкой? — почти нежно улыбнулся Ибрагим. — О нет, мой жалкий голубь! Это только начало. Тебе придётся заплатить за все прегрешения сполна. — Платишь, — откашливаясь, прохрипела Хюррем, — платишь только ты, о, великий паша. Своим девкам в борделе платишь, ибо без денег тебе не ощутить женского тела... Эти слова стали той самой соломинкой, что переломала верблюду спину. Ибрагим побелел от ненависти. Как смеет она произносить подобное? — Стража! — На его зов вбежали несколько человек и в ожидании замерли. — Замучайте её, но не до смерти, — приказал Ибрагим. — Чтоб ходить могла и без явных внешних повреждений. Раны сразу перевязывайте. Лицо не трогайте и залечите. Она мне ещё понадобится. Через неделю приведёте ко мне. И никому ни звука об этом. Всем ясно?! — Стражники кивнули. — Посмотрим, как ты запоешь через неделю, хатун, — уже у двери бросил Ибрагим. — Не скучай по мне, новая встреча не за горами...