Жажда

Неделя минула незаметно. Казалось, столица и остальные части Османской империи привыкали к переменам, а в сущности, почти ничего не изменилось: торговцы всё так же расхваливали товар, привезённый со всех частей света, форты ежедневно отправляли и принимали корабли, зодчие покладисто занимались своим ремеслом. И всё это ещё раз подтверждало одну простую, но печальную истину: султан Сулейман умер, а мир, ещё вчера лежавший у его ног, продолжил существовать дальше. Не пали небеса, не обмелели реки и моря, и даже птицы щебетали в дворцовом саду Топкапы, как ни в чём не бывало. Однако весь Стамбул — да что там Стамбул! — весь свет судачил о том, что же случилось с супругой султана Сулеймана, великой Хюррем Хасеки-султан, матерью прекрасной Михримах и пяти шехзаде, подчинившей себе того, кто сумел подчинить мир. На базарах, в тавернах, на площадях не утихали споры о её судьбе. Одни предполагали, что она, забрав детей, убежала из страны, другие — будто её отправили в ссылку вместе с Михримах-султан, а шехзаде казнили, а третьи и вовсе утверждали, что и её самой нет в живых. Однако всё это были лишь догадки, никто и представить не мог, какая на самом деле страшная участь готовилась для Хюррем-султан... *** Утро выдалось прекрасным. На лазурных небесах, не омрачённых ни одним облачком, царило ещё не жаркое солнце, умопомрачительно пахли розы, с застывшими на лепестках после прохладной ночи капельками росы, трава, расстилавшаяся шелковистым ковром, так и манила снять сафьяновые сапоги и пройтись босиком. В детстве Ибрагим любил бегать босиком: по траве, по колючему песку побережья, по лесным тропкам. То было время невинности, тогда он был просто сыном Манолиса, греческого рыбака из Парги. Быть может, останься им, он прожил бы жизнь полную лишений, но благочестивую и светлую, и не выпало бы на его долю стать великим Ибрагимом-пашой, чьи руки по локоть в крови, а разум полон греховных мыслей. Однако он стал тем, кем стать было предписано ему судьбой: собственным адом и раем, словно между правой и левой рукой его простиралась бездна, в которую страшно заглянуть даже на миг. Сегодня в эту бездну заглядывать вовсе не хотелось. Тёплый ветер лёгкими дуновениями ласкал его бледные щёки и лоб, возвращая из воспоминаний в настоящее. Ибрагим чувствовал: это ветер перемен, хороших перемен. Для него. Закрыв глаза и вдыхая свежий воздух, он старался уловить каждую нотку цветочной ароматной сладости, наполнившей сад. До того было хорошо, как никогда прежде. Он чувствовал себя свободным. Больше не требовалось возносить хвалы повелителю, Хатидже, прочим членам династии за каждый вздох. Наконец-то он не раб — господин! — Паша Хазрет Лери... — неожиданно раздался рядом смущённый голос незаметно появившегося аги. — Слушаю, — почти равнодушно ответил всё ещё погружённый в размышления Ибрагим, не в силах разомкнуть тяжёлые веки. — Я по поводу Хюррем-сул... — Увидев, как он порывисто обернулся, полыхнув глазами, ага быстро понял свою ошибку: — Простите! Хюррем-хатун. — А что с ней? — резко спросил Ибрагим. — Прошла неделя. Все поручения выполнены... Что делать дальше? — Все поручения, говоришь? — Все, господин. Действовали строго по вашим указаниям... — Было видно, как слуге с трудом даются слова, и для Ибрагима это был верный знак. Значит, действительно, над ней безжалостно измывались. — Фалака*, подвешивание за ноги, порка крапивой. Ибрагима подобным было не удивить. Честно, такие пытки подходили разве что для провинившихся рабынь в гареме. Однако именно они почти не оставляли следов, а он велел следов не оставлять — белую кожу Хюррем ему не хотелось портить. Он знал толк в женщинах, искренне был очарован Хатидже и Нигяр, но головы никогда не терял. А рядом с Хюррем, рядом с её огненной дерзкой прелестью — терял. Нет, он ненавидел её всей душой, но признавал несравненную красоту. Гибкий стан с высокой грудью, водопад медных волос, глаза, светлые и чистые, словно вода горных озёр, мягко очерченные нежные губы — всё сводило Ибрагима с ума. И пусть в глазах Хюррем он только и видел, что презрение и ярость, устоять не мог. Порой ему даже казалось, будто эти глаза бросают ему вызов: "Давай, попробуй обуздать меня!". И ему хотелось обуздать. Хотелось больше, чем править всем миром, чем обладать несметными сокровищами и прекраснейшими женщинами. Он мечтал упасть в этот омут и навести там свои порядки. Но вожделеть жену господина — предательство, за которое единственная справедливая кара: смерть. И Ибрагим до времени держал эту греховную страсть глубоко в бездне своей мятежной души. Однако страсть, даже спрятанная столь глубоко, продолжала требовать своё и наконец проявилась в ненависти. Ибрагим привык ненавидеть Хюррем — это было безопасно. И ни разу (ни взглядом, ни словом, ни вздохом) не позволил ей понять, что желает её. Однако сейчас всё иначе. Сейчас можно... — Паша, так какие указания последуют дальше? — неуверенно спросил ага после непродолжительного молчания. — Отправьте её в баню, потом приоденьте покраше и сразу ведите ко мне. — В ваши покои, паша? — Нет. В покои повелителя. — Но как же так, паша, ведь в покоях повелителя... — беспомощно развёл руками ага, и Ибрагим разъярённо прервал его: — Слушай и выполняй приказы беспрекословно! Падишах сейчас в Манисе, и пока его нет в столице, всеми делами заправляю я! Покои тоже в моём распоряжении! Ясно тебе? — Как прикажете, паша... *** Вечером после многотрудного дня Ибрагиму захотелось занять себя чем-нибудь приятным. Расположившись на тахте с бокалом вина, он приказал позвать рабыню, чтобы насладиться танцем. Девушка, лишь слегка одетая в воздушные шелка, оказалась искусной танцовщицей, и усталость быстро покинула его тело и мысли, а скорая весть, что Хюррем готова и ожидает за дверью, вовсе окатила восторгом. В предвкушении Ибрагим сделал ещё глоток вина, а после, отослав всех, приказал её привести. На всякий случай двое слуг крепко держали её за руки, что, конечно, было излишне: некуда ей бежать, не к кому обращаться за помощью, разве что к Всевышнему. Своевольно вздёрнув подбородок, Хюррем застыла безмолвной статуей. Кивком указав слугам на дверь, Ибрагим неспешно, словно тигр, не желающий спугнуть добычу, подошёл. Глазам его стало приятно, а телу жарко. На этот раз Хюррем была восхитительна: с сияющими рыжими локонами, в голубом с золотом одеянии, подчёркивающем красоту её полуобнажённой высокой груди и изящных рук, в серебристой короне, украшенной драгоценными камнями. Спустившаяся с небес гурия, дрожащая от его, Ибрагима, близости. Такая Хюррем ему нравилась. Очень нравилась. Он ненавидел строгие платья, скрывавшие тело, которые носила она в последние годы. Ненавидел полностью убранные волосы. Как можно было прятать эту страстную красоту! — Паша, — устало произнесла Хюррем, нарушая тишину. — Вам, быть может, кисти подать? — Что, прости? — Ибрагим удивлённо распахнул глаза. — Вы уже почти четверть часа смотрите, не отрываясь, — усмехнулась Хюррем. — Не иначе картину писать собрались... Ибрагима позабавили её слова. — А вы мне окажите такую честь, госпожа? — в тон ей ответил он. — Готовы стать моей натурщицей? Хотя кто вас будет спрашивать. — Остуди свой пыл, паша! — надменно фыркнула Хюррем. — Со своей безвольной женой так обращайся! Ибрагим почти восхищённо покачал головой. Вот поэтому она и была единственной законной женой покойного султана. Потеря мужа, разлука с детьми, истязания, возможная смерть — всё ей нипочём. Стоит и пререкается, будто по-прежнему госпожа. Ибрагим радушно развёл руками: — Хюррем-хатун, признаться честно, ты меня забавляешь и, полагаю, заслуживаешь смягчения своей участи на сегодняшний вечер. Проходи, чувствуй себя как дома. — Смешно, паша, смешно, — огрызнулась Хюррем. — Ты ведь знаешь, я и так у себя дома. Особенно в этих покоях. Здесь я провела не одну сотню ночей. "А сколько ещё проведешь..." — подумал Ибрагим, глядя, как она величественно усаживается на тахту, и сел напротив. — Так для чего всё это представление, паша? — не желая больше терзаться неизвестностью, спросила Хюррем и не опустила глаз под его вспыхнувшим взглядом. — Т-с-с, госпожа. К чему спешить? Вы для начала покушайте. Вот ваши любимые перепела. — Ибрагим указал на стол. — Не отказывайте себе в удовольствии. И не торопитесь, обсудить дела успеем. Уверен, там, где вы находились ещё вчера, трапеза победнее. И это была правда. Хюррем не помнила, когда в последний раз принимала нормальную пищу. В попытках бегства и в тюрьме еда её была почти собачьей. Плевать, что задумал этот змей — Ибрагим! Сейчас было только одно чувство голода, и его немедля следовало утолить. Закончив с перепелами и выпив шербета, Хюррем посмотрела на Ибрагима и прямо спросила: — Ну и когда состоится моя казнь? — Так не терпится умереть, Хюррем-хатун? — Даже шербет не мог сравниться со сладостью, разлившейся в голосе Ибрагима. — Да уж поскорее бы, видеть твой прекрасный лик больше не могу, — ответила Хюррем, не сомневавшаяся в своей участи. Хотелось узнать о Михримах и сыновьях, но она боялась этим сделать только хуже. Нельзя у проклятого Ибрагима интересоваться их судьбой, нельзя! Увидев её слабость, он может навредить им. Достаточно вспомнить страшную смерть Луки. Она тряхнула головой, прогоняя ужасные мысли, но Ибрагим словно прочитал их. — А как же ваши дети, госпожа? — спросил вкрадчиво. — Вы настолько плохая мать, что вам плевать на их судьбу? А она может быть разной... — Ибрагим-паша, не пытайтесь меня напугать! — вспыхнула от гнева Хюррем. — Я не знаю, где мои дети, но сердцем чувствую, что они живы. У Мустафы доброе сердце, он любит своих братьев и не стал бы их казнить, несмотря на яд, который вливает ему в уши Махидевран. А на Михримах закон Фатиха не распространяется! — Хюррем-хатун, ты можешь обмануть кого угодно, но не меня, — с удовольствием замечая прежний огонь в её глазах, усмехнулся Ибрагим. — Твоя игра заслуживает похвалы, однако я прекрасно знаю, насколько тебе страшно. Страх в каждой линии твоего тела. Я его чувствую. — Чего ты хочешь от меня, паша?! — воскликнула Хюррем, теряя терпение. — Думаешь, упаду к тебе в ноги и буду молить о пощаде? Отбрось эту дурную мысль сразу, такого не будет! — Хатун, ты действительно считаешь, я не смогу заставить тебя это сделать? — с наигранным удивлением спросил Ибрагим. — Паша, последнюю неделю я провела в раю. А знаешь, почему? — дерзко произнесла Хюррем. — Мне не пришлось находиться в твоем обществе. Я благодарила всемогущего Аллаха за каждый удар, за каждую рану. Ничто не может принести большей муки, чем пребывать с тобой в одной комнате больше пяти минут. — Пяти минут? Госпожа-а-а, — протянул, забавляясь, Ибрагим. — Пять минут — это слишком оскорбительно даже из ваших уст. Женщины со мной целыми ночами из покоев не выходят и не жалуются. Хюррем растерялась и не знала, что ответить. Видя её замешательство, Ибрагим расхохотался. Еще бы! Он сумел её поймать. О том, как он проводит ночи, она, разумеется, не думала. И тем более даже в страшных снах не предполагала разделить с ним ложе. — Паша, мне совершенно неинтересно слушать о ваших похождениях. Про свои подвиги можете выдумывать, что угодно, ко мне они не имеют отношения, — бледнея, сказала Хюррем, едва его смех затих. — Я вовсе не выдумываю, госпожа, — поднимаясь, процедил Ибрагим. — И вы немедленно в этом убедитесь... ________________________________________________________ *Фалака – битье толстой деревянной палкой по оголенным ступням