Волчья Луна

Он помнил тихий шепот на ухо, ласковые руки, подхватившие под живот и живое человеческое тепло. Огрызнуться не получилось, не вышло вцепиться в горло двуногому, хотя бы цапнуть или зарычать, чтобы проваливал. Брок только висел тряпочкой, не в силах даже лапы под себя поджать, свернуться клубком, утыкаясь носом в собственный опаленный бок. — Красавчик, — шептал кто-то очень близко, гладил по голове, зарывался пальцами в шерсть за ушами, теребил, когда наоборот хотелось уплыть поглубже в небытие, заставлял пить невкусную, воняющую чем-то прелым воду, жевать отдающий соломой хлеб. Но именно этот «кто-то» не дал подохнуть. — Ну ничего, мы с тобой выберемся, — обещал он. — А там, за стенами камеры, лес, — рассказывал он. — Ты знаешь, как это круто — бегать? — спрашивал он и дарил то, что нельзя дарить рабам — веру в свободу. — Я — Баки, — он прижимал ладонь к груди и повторял нараспев: — Ба-ки! А ты… как бы мне назвать тебя? У Брока было собственное имя, он даже помнил его, хоть и весьма смутно, помнил семью, небольшой домик в лесах Шварцвальда, людей, говорящих на том же неприятном лающем языке, что и в городке неподалеку, но злее, жестче. Помнил огонь, боль и глаза матери, умоляющей бежать. Помнил ее крики, вой отца, хриплый, захлебывающийся, оборвавшийся резким, отдавшимся болью в груди глухим выстрелом. Брок зажмурился крепче. Он помнил, как полз на брюхе, чтобы только проститься, вымолить прощение за собственную трусость, за то, что все-таки сбежал, а не бился за своих. Помнил, как рыл ямы в мерзлой земле, стирая лапы в кровь. И помнил, как на шее сжалась удавка. — Вулф? — предложил Баки. — Нет? Ровер? Брок только скалил зубы, дергая верхней губой, надеясь, что этот странный человек отстанет наконец. — Окей, Рой? Брок вздохнул и сунул нос под лапу. Как вообще получилось, что их заперли в одной камере, он не знал. Люди-псы не объясняли, толкая все новых и новых двуногих в их… нет… в его клетку. Запирали и снова лаяли. — Будешь Роем! — заключил Баки и снова почесал Брока за ушами, приятно, правильно так почесал. — Что ты с ним возишься? — спросил рыжий и хитрый как лисица, неприятно пахнущий чем-то резким. — Зверя не приручить, он все равно однажды вцепится тебе в глотку. Брок хотел бы ответить, но ладонь слишком приятно лежала на голове, своей неподъемной тяжестью придавливая к теплому бедру. Когда двуногие стали уходить и не возвращаться, Брок даже поначалу обрадовался. В их с Баки камере стало просторнее, больше воздуха, меньше чужой вони. Стало можно лечь, вытянуть лапы в какую угодно сторону. Никто не твердил Баки о том, что с Броком опасно, что не нужно его гладить, не нужно кормить, что его порцию можно разделить на всех, а «зверь» и так обойтись сумеет. А потом не вернулся Баки. Брок ждал. Сначала он просто лежал у стены, не подавая вида, что беспокоится. Потом медленно переполз к решетке, устроил морду между прутьев, надеясь хотя бы уловить запах Баки на проходящих мимо псах. Но когда Луна в третий раз поднялась высоко в небо, Брок испугался. Вспомнились сестры, которых он теперь вряд ли сумеет отыскать, крик матери, горестный и страшный вой отца. Неужто он потерял и Баки? Брок выл, бросался на прутья клетки, бился в нее грудью, стараясь протиснуть хотя бы морду, скреб лапами бетон пола, не замечая крови на лапах. Почти плакал. — Halt endlich dein Maul! — орал каждый проходящий мимо пес. Кто-то бил прикладом по решетке, метя в нос или по лапам. Кто-то стрелял поверх головы. Другие либо смеялись, либо просто шли мимо. Но никто ничего не говорил о Баки, не называл его имени, даже не пах им. А Броку лишь оставалось скрипеть зубами и выть, надеясь, что его двуногий услышит и вернется. Ведь Баки обещал и просил верить ему. И Брок поверил. Впервые доверился кому-то, кто не такой как он сам, двуногому. Когда все вокруг затряслось, забахало жарким душным жаром, враз высушившим нос и язык, Брок был уже без сил. Без Баки он не хотел ни есть, ни пить. Он лежал у двери и ждал, сам не зная чего именно. А потому совсем не ожидал, что его кто-то подхватит на руки, а знакомый голос что-то прокричит. Опаленный бок стараниями Баки давно зажил, но последние дни дались Броку очень тяжело. Он снова висел тряпочкой в чьих-то руках, не в силах пошевелить и лапой. Снова пил подсунутую под морду воду и снова оживал. — Баки, это волк, ты же понимаешь? — чужой голос вклинился в сознание совершенно неожиданно. — С чего ты решил? — на голову снова легла приятной тяжестью знакомая ладонь и Брок даже хвостом дернул пару раз, хоть и считал себя выше этого. — Это Рой. Он мой пес. — Баки. — Боже, Стив, ну кому он мешает? Кормлю я Роя из своего пайка. Вот он поправится и вместе… Что «вместе» Брок не дослушал. Да и было ему откровенно плевать. Ради Баки он готов был даже нацепить ошейник и научиться ходить на задних лапах, как цирковые животные. Стать Роем, Вульфом или какие клички ему еще пытались навесить. Ради своего двуногого Брок жил. Ради него встал на все четыре. Научился находить резко пахнущие порохом ловушки. Различать по шагам, кто приближается, и не рычать, когда гулкий, страшный звук выстрела рвал тишину у самого уха. Потому что потом ладонь Баки снова ляжет на его голову, успокоительно погладит за ушами. — Молодец, Рой, умничка. А еще Броку не нравился Стив. — Стиви, вот как ты умудряешься собачиться с собакой? — смеялся Баки, гладил Брока и жался к Стиву. — Потому что он волк и ревнивый, как мудак, — отвечал тот, обнимая Баки, гладя его по спине, пробираясь широкими ладонями под одежду, тыкающийся своей мордой туда, куда никогда не пускали Брока. — Боже, Бак, какого черта он так смотрит? Баки снова и снова смеялся, открывал этому двуногому свою шею, стонал жалобно, словно ему было больно. Но Брок знал, что вмешиваться нельзя, а то спать придется на улице и сегодня в палатку вернуться не получится, а потому смотрел, жадно ловил каждое ответное движение, тихие вздохи, рвущиеся с губ, влажные шлепки тело о тело и тихий, задушенный ладонью крик. Только после него можно было заскулить, на брюхе подползти к узкому спальнику, сунуть нос, надеясь, что разрешат полежать рядом, лизнуть липкую от пота кожу. — Рой, мальчик мой… Когда Брока не взяли с собой, хоть Баки и долго объяснял почему «нет», что-то внутри тревожно дергало, вибрировало криком, заставляя выть, бегать вокруг лагеря, искать. Но следов не было, запах никуда не вел, растворялся среди дурно пахнущих машин. Время тянулось автомобильной резиной. Тревога не отпускала, с каждым оборотом солнца лишь усиливаясь. Брок бы искал, если бы знал в какую сторону бежать Брок бы звал, но Баки был слишком далеко, чтобы услышать. А уж когда вернулся Стив… один… и вовсе захотелось обратно в клетку, до всего что было. Чтобы не знать, не чувствовать, не страдать. Чтобы… — Прости меня, — всхлипнул Стив, медленно и как-то неправильно, словно в нем что-то сломалось, опустился на колени, обхватил ладонями морду Брока. — Это я виноват, Рой. Я. Брок не слышал и половины того, что говорил Стив, не верил, но и что-то изменить тоже не мог. Теперь хотя бы было понятно почему двуногий словно лишился пары костей в скелете. Брок и сам чувствовал себя как-то похоже. Вот только ни зализать рану, ни попросить ее прижечь, чтобы одна сильная боль вытравила другую, он не мог. И Стив не мог. Ничьих сил бы тут точно не хватило. Они оба сломались. Стива Брок не выпускал из виду ни на миг. Ходил за ним следом в уборную, спал под столом пока другие двуногие спорили над разрисованными разными значками картами, спал рядом с койкой, неизменно устраивая голову на бедре. В бой они теперь тоже ходили парой. Если раньше, когда Баки был жив, другие двуногие еще могли навязать им свое общество, то теперь никакие слова, просьбы или приказы не срабатывали. Были только Стив и Рой. Рой и Стив. Пока однажды… — Прости, Рой, в этот раз без тебя. Стив присел рядом, безбоязненно протянул ладонь, хотя Броку отчаянно хотелось вцепиться в нее, сомкнуть зубы, мотнуть головой, отрывая кусок посолиднее. Но он лишь закрыл глаза. — Прости за цепь и ошейник, но ты же по-другому не останешься, — вздохнул Стив, снова почесал за ушами. — Баки мне не простил бы, случись с тобой что нехорошее. А вот это уже был грязный прием! Нельзя… нельзя говорить о Баки, нельзя упоминать его, нельзя…. — Прости, — снова попросил Стив и поднялся, чтобы… чтобы так же не вернуться. Кто-то назвал этого двуногого героем. Кто-то оплакивал, кто-то кричал, кто-то восхвалял его подвиг. А Брок… Брок плакал со всеми, хотя где-то в книжке Стив однажды вычитал, что волки не умеют. Вот только Брок не был волком. Домашним псом его назвать тоже можно было с большой натяжкой. Но плакать он умел.