Двадцать вопросов

Хочешь бить — бей Я доверяю тебе. Нервы — Зажигалки

Всё случившееся выжигает в нем дыру размером с пушечное ядро, он спит урывками, вырубаясь, и не может протолкнуть в горло ни куска. И посреди прочего возникает упорная мысль: надо сказать Шерил, как он сожалеет. Если исключить поцелуй на его дне рождении, на который сама Шерил велела не обращать внимания, но который Джагхед зачем-то бережно хранил в отдельной коробочке в глубине души, их общение в последнее время скорее можно было характеризовать, как начало дружбы. Правда, для этого следовало исключить ещё и весь город, как побочные факторы, препятствующие их дружбе вообще как возможности. Не говоря уже о большем. Вот уж не думал он, что будет переживать о отношениях с Блоссом. Может, он таки в неё влюбился? Ерунда, но все же. Он просто привязался к ней через все эти разговоры, общую муку и попытки найти виновных. Верит ли сам Джагхед в виновность отца? На данный момент — скорее да, чем нет. В отличие от своих друзей, своего отца он знал. Пистолет, которого якобы не было, Джагхед пытается подумать об этом всем хорошенько, но голова словно чугунная, и в конце концов, он добивается от себя только того, что его тошнит остатками содержимого желудка. Зато в мыслях немного проясняется. По дороге в школу город его привычно игнорирует, что как никогда радует. Зато стоит переступить порог столовой, как его замедляет добрый десяток взглядов, и с каждой секундой их количество увеличивается лавинообразно. К тому моменту, как к нему оборачивается Шерил, на него смотрит, затаив дыхание, кажется, вся школа, и дискомфорт от чужого внимания даже в такой ситуации его просто убивает. Но отступать поздно, да и некуда, поэтому он приближается, выкидывая все чужие взгляды и оставляя только один. — Мне так жаль, Шерил… — бормочет он, не зная, что сказать ещё. Он видит в её глазах — все рухнуло не только для него. Джагхед терпеливо дожидается, пока она медленно встанет напротив него и не менее терпеливо сносит первую оглушительную пощёчину и дальнейшие слабые удары. Единственное, чего бы он хотел в тот момент, так это того, чтобы все происходило между ними наедине. Чужое присутствие каким-то образом обесценивает тяжесть их эмоций, и Джагхед чувствует мучительное желание загородить Шерил от любопытствующих глаз, ощущая, как рушится её броня. Когда Арчи её оттаскивает и она уходит, взмахнув волосами, становится только хуже. Джагхед отходит от школы и достаёт сигареты. Пожалуй, это единственная вредная привычка, к которой ЭфПи отношения не имел. В пятнадцать, когда Джагхед попался ему дымящим, то получил от отца, обычно не распускающего руки, здоровскую затрещину. Но сейчас отца рядом не было, и Джагхед ничего не мог поделать с детской злостью, распирающей грудь. Видишь, папа? Ты должен был быть сейчас здесь и отчитывать меня, но ты совершил самую большую ошибку в своей и без того пропащей жизни и тебя рядом нет. Директор совершенно зря промывал ему мозги. Джагхед куда уж лучше, чем он, знает, какую ужасную хрень сотворил его отец, и что он шёл к чему-то такому всю свою паскудную жизнь. Куда лучше знает и то, что жизнь его теперь изменится, и у него, собственно, три пути: присоединиться к саутсайдовским отморозкам и жить тупую жизнь его отца; уехать без гроша в кармане и надеяться на чудо, которое скорее всего не произойдёт, и он опять же вляпается в преступный круг, чтобы не сдохнуть от голода; или делать вид, что ничего не произошло, пока какие-нибудь умники не выбьют из него дух в подворотне, прикрывая свою кровожадность именем Блоссомов. Джагхед звонит матери, чтобы узнать, что его не ждут, и это бьёт его меньше, чем можно было подумать. Последнее время, после вопросов Шерил, точнее, он столько думал о своей семье и о реальной ситуации, что просто смирился с тем, что мать уже бросила его в свободное плавание. Сами того не зная, они, похоже, устраивали друг другу своеобразные сеансы психотерапии. Было бы забавно, если бы не было так печально. Он смахивает сообщения друзей, не будучи готовым адекватно ответить. Но когда телефон пиликает в очередной раз, от неожиданности давится дымом. «Помяни черта», — думает он, открывая сообщение Шерил. «Я жду тебя на поляне. Надо поговорить» Что ж, наверное, действительно надо. Только о чем? Он удивляется, когда видит её одну в окружении деревьев. Какая-то его часть ждала, что его встретит тупорылая толпа с ножами-бабочками. Он останавливается и ждёт, пока она заговорит. В конце концов, это она его позвала. Она приближается почти вплотную и неожиданно задает самый нелепый вопрос из возможных: — Ты ничего не знал? — Разумеется, нет! — рычит Джагхед куда громче, чем следовало. Шерил отшатывается и пятится на два шага назад, но он уже не может остановиться. — По-твоему, я знал, что мой отец убил человека, и при этом пытался наладить с ним отношения и писал книгу об убитом? — Да кто тебя знает? — огрызается Шерил. — И дома ты не жил. — Да, потому что мой отец, очевидно, пропащий человек! И даже я не мог сказать, насколько. Если хочешь знать, я подозревал его, я на кой-то черт спросил его об этом напрямик! Он уверил, что, конечно, хренов буквально во всем, но он не убийца. Я поверил. Предпочёл поверить. Потому что это, черт дери, мой отец! — Хватит орать, — шипит Шерил, все ещё оставаясь на расстоянии. Она напряжена, словно в любой момент готова бежать, и Джагхед чувствует укор совести. Нашёл, на ком срываться. — Извини, — второй раз за день говорит он, — у меня, очевидно, очень фиговый день. — Твоя мать вернётся? — зачем-то спрашивает она, и Джагхед не сдерживает ироничной усмешки. — Не вернётся. И меня к себе не ждёт. Отец, каким бы он ни был, он был рядом. Именно что: был. Джагхед скрипит зубами от распирающей злости: на отца, на мать, на весь мир. — И что теперь? — интересуется Шерил, и на секунду возникает ощущение, что они просто продолжают игру в вопросы. — Если мне повезёт, останусь у Эндрюсов. Если нет, окажусь у кого-то, кому нужно бабло за опекунство. Если доживу до совершеннолетия и смогу поступить, ноги моей больше в этом городе не будет. — Если доживешь? — в скидывает брови Шерил. — А ты думаешь, например, твои родители не способны заказать меня, просто потому, что моего отца выдали правосудию, а не им? — Сейчас ты уверен, что это твой отец? — неожиданно спрашивает она, после паузы. На предыдущий вопрос не отвечает, и это, на самом деле, очень грустно. Потому что даже она не верит, что в её родителях осталось хоть какое-то понятие о чести или справедливости. — Не знаю, — честно признается он, — он что-то скрывает. И… Не все складывается, как будто. Но он ведь признался. Даже расследования никакого дальше можно не ждать. — Что-то действительно не складывается, или нам так кажется, из-за того, как закончилась эта история? — Шерил? Ты подозреваешь кого-то другого? Она медлит, озирается, и что-то уже лежит у неё на языке, но в итоге она решительно говорит: — Нет. — Шерил? — Меня потеряют, — обрезает она, и торопливо уходит, оставляя Джагхеда в полном недоумении. Ночью, балансируя между кошмарной явью и кошмаром во сне, он вдруг понимает, что не сказал про обыск трейлера Вероникой и Арчи и их уверениями о том, что пистолет был подложен позже. Может быть, это заставило бы её, сказать, кого, помимо его отца, она подозревает. Он думает написать ей утром, а потом не до этого, не до этого и не до этого, и Джагхед понимает, что не смогла вслух произнести Шерил, только когда своими глазами видит, как её отец пускает пулю в лоб своему сыну. В Торнхилле полиция, никого не пускают, Шерил не выходит в онлайн и больше не отвечает на звонки.

***

Нет, я не дам тебе умереть Нервы — Суицид моей веры

Королевство спустило парус, король вздернул себя на рее, И пустой жутковатый Торнхилл жутче стал и ещё пустее. И амбары стоят пустые, там где дети играли в салки, Король принял свои ошибки и висит на железной балке. И морозы когда настали, и когда замели снега Королева пожала губы и, наверно, сошла с ума. Равнодушною ходит тенью и не думает вспоминать, Что нужна была бы кому-то, что кому-то все ещё мать. В тронном зале пред ним когда-то люди падали скоро ниц, А теперь забыт, затоптан возмужавший наследный принц. Не нраву ему обманы и отцова была игра, И теперь на его подушке горько плачет его сестра. А принцесса одна здесь бродит, без короны своей и трона. И сама уже не принцесса — она дочка наркобарона. В тот день Шерил была спокойна. Как может быть спокоен только человек, смирившийся с тем, что завтра его не будет в живых. Она не позволяла себе с тоской глядеть на школьные стены, сосредоточившись на тех задачах, что поставила себе. Она даже улыбалась — расплакаться все равно не выходило. — Джагхед, извини. Эту брошь Шерил любила, и потому не хотела, чтобы всю оставшуюся вечность та провалялась в Блоссомовской шкатулке драгоценностей. Она подумывала отдать её Полли, чтобы та передала паука своей дочери, но не исчезнувшее отвращение к избраннице брата пересилило благородный порыв. Детям Джейсона и так наверняка достанется все наследство после смерти её матери. Если, конечно, до тех пор их дальние родственники и хитромордые бывшие коллеги её отца не подкрутят гайки. Но даже в этом случае малыши вряд ли останутся одни. Поэтому она собиралась отдать драгоценность тому, кому она пригодилась бы прямо сейчас. И Джагхед, и Вероника смотрят с таким подозрением, что заученная причина поступка вылетает из головы. К счастью, оправданий искать и не приходится, оба моментально переключается на какую-то беду у Купер, давая Шерил возможность спокойно уйти. Так она думает на протяжении пятнадцати шагов, что успевает сделать, прежде чем кто-то нагло хватает её за локоть. И Шерил не начинает сходу кричать на обидчика, произошедшее что-то сломало в ней, и вместо этого она пугается, пятится и едва не подворачивает ногу. — Шерил, ты в порядке? — Я — да, в отличие от твоей подруги, которая, кажется, нажила себе врагов. — О ней есть кому позаботиться, — уверенно отвечает он, и руку не отпускает, даже когда она намеренно пытается вырвать локоть. — В чем причина сегодняшней щедрости? — Нет, я не стану повторять это ещё раз, ты все прекрасно слышал. — Мы все обсудили в тот же день, между нами не было никаких обид. — Пусти меня. — Шерил, ты же не собираешься… — он хватает вторую руку и давит собой, заставляя отступать к стене. — Пусти меня! Он выше её. Он выше её, припер её к стенке и все толпятся в другом коридоре. В тщательно выдерживаемом спокойствии достаточно было проделать одну трещину, чтобы прорвалась лавина. Наконец потекли слезы, и ей и страшно, и больно, и её отец убил собственного сына, её брата, и непонятно лишь, почему не убил её саму. Ей кажется, что эти чувства расплавляют её изнутри, и ей хочется закричать, чтобы выпустить их наружу, но не может, шоковый приступ не даёт даже полноценно вдохнуть, и сердце, кажется, способно оторваться, так колотится о ребра, что это — без шуток — больно. Кажется, он трясёт её, голова безвольно ударяется о стену, дыхание окончательно перехватывает. Кажется, кто-то что-то кричит с другого конца коридора, но подбегать не торопится. Кажется, она умрёт раньше, чем задумывала. Когда щеку обжигает пощёчина, ей, наконец, удаётся сделать нормальный вдох. От внезапно поступившего в лёгкие кислорода резко начинает кружиться голова, она хватается за первое, что попалось под руку, чтобы не упасть. Этим первым, конечно же, оказывается сам Джагхед. Она держится за его плечи и утыкается лбом в его грудь. Небольшая толпа зевак, некоторые из которых уже делали слабые попытки оттащить его о неё, расступаются. Несколько секунд она просто глубоко дышит, приходя в себя. Он несколько неловко перемещает руки по её спине на талию, и она распрямляется и слегка толкает его. В глазах сплошное понимание, а ещё беспокойство — а не жалость. Шерил резко стирает слезы с щёк, и морщится, когда видит серую мазню на боковой стороне ладони — похоже, выглядит она как панда. Джагхед понимает её жест по-своему, и кивает на щеку: — Извини. — Спасибо, — одновременно с ним благодарит Шерил, и оба криво усмехаются, мол, не за что. — Я умываться, — зачем-то уведомляет она его, чтобы не выглядело так, будто она сбегает, видимо. Пока она стирает подтеки туши, в умывальнике появляется Вероника. Девушки встречаются взглядами в зеркале, и Шерил вопросительно приподнимает бровь. — Ну… — неуверенно тянет Лодж, явно ранее не часто занимавшаяся утешением кого бы то ни было, — ты как? — Планировала утопиться, — выдаёт Шерил правду за иронию, и возвращается к умыванию. Вероника копается в сумочке и протягивает флакон туши. — У меня есть своя. — Я догадываюсь, но пытаюсь быть сочувствующей. — У тебя плохо получается. Вероника вздыхает, опирается о раковину и следит за тем, как Шерил красит ресницы её тушью. — Ты не одна, помнишь? — мягко говорит она. — Если не хочешь возвращаться домой, можешь прийти ко мне. — Твоя мать меня вышвырнет, — усмехается Шерил, но в этом все ещё скорее снисходительность, нежели настоящая боль. После прорвавшихся слез какое-то время можно дышать. — Ерунда, я с ней поговорю. Мы, конечно, последнее время только и делаем, что ругаемся насчёт отца, но… — Твой отец не убивал своего сына. — Нет. Но когда я отказалась давать показания в его пользу, он прислал письмо с угрозой разрушить жизнь моей матери. — Это все ещё не убийство. — А я не знаю, убивал ли кого-то мой отец. Мне просто страшно. Но мы ведь… — Вероника резко хлопает по раковине обеими руками, — мы ведь не отвечаем за деяния наших отцов. — Не отвечаем, — поворачивается к ней Шерил. Возможно, пришло время начать настоящую дружбу, раз уж жизнь обеих с такой силой даёт под дых. — Так ты придёшь? — Сегодня нет. Вообще — возможно. На этот вечер у Шерил другие планы. Она стучится в дверь и нетерпеливо ждёт. Он может быть и не дома, она его даже не предупредила. Но дверь открывается, в глазах Джагхеда удивление, а потом — улыбка. — Я ещё тут не убирался, но ты проходи.