Рад тебя видеть

У Леви сегодня плохой день. С течением времени Эрен учится определять их по едва заметным признакам: по повороту головы, по опущенным уголкам губ, по сжимающим больничную простынь пальцам — тем, что остались на руках. И, конечно, по взгляду — пустому, невидящему, — устремленному за окно. Там, за двойным стеклом, бушуют летние краски, взрывается всполохами зелёный, голубой, яркий жёлтый; здесь, в белой палате, на таких же выбеленных простынях, как и обычно, сидит Леви Аккерман. И видит только пустую черноту перед собой. Эрен, как и всегда, входит в палату осторожно. Прикрывает за собой скрипучую дверь, придерживая за ручку так, словно это поможет; шорох со стороны кровати даёт понять, что его вторжение не остаётся незамеченным. Скрываться смысла нет и не было, но он всё равно откашливается, зачем-то давая знать о своём присутствии тому, кто и так о нём уже в курсе. С кровати слышится тяжёлый вздох — вот он, плохой день Леви Аккермана. Нового пациента в главный госпиталь Троста привозят посреди ночи. Смена Эрена в тот день практически заканчивалась, и всё, о чём он мог думать — вот-вот он наконец переоденется, выскочит в ещё прохладное утро, забежит привычным маршрутом в ближайшую пекарню и отправится домой высыпаться после суток, полных радости за выздоровевших и полных горя за тех, кого спасти не удалось. У него не получается ничего из этого списка сделать вовремя — из госпиталя он выходит глубоко после полудня, измождённый и сонный. Леви Аккерман после нескольких сложнейших операций продолжает бороться за свою жизнь уже без пристального надзора врачей и без внезапно открывшихся кровотечений; Эрен замирает у окошка в палату реанимации и стоит там, пока его не начинают окликать другие сотрудники. Он смотрит на опутанные трубками руки и на бледное лицо, покрытое белоснежными повязками, и не может вымолвить ни слова — будто теряет голос от страха. И в тот день проблем у Эрена Йегера становится две. Первая: Леви Аккермана, вернувшегося из самого пекла войны, собранного буквально по кусочкам на операционном столе, он знает лучше, чем любой другой человек в этом здании. — Доброе утро. — Эрен опускает металлический поднос на прикроватную тумбочку. Штатив для капельниц он толкает перед собой свободной рукой и останавливает в опасной близости от спущенных с кровати ног Аккермана. Врачи говорят, что ходить он сам больше никогда не сможет. Леви ожидаемо не отвечает. За проведённый в госпитале месяц — редкая роскошь в нынешнее военное время — он говорит не очень много. Иногда, в те дни, которые по мнению Эрена куда хуже, чем самые «‎плохие»‎, он рассказывает случаи из горячих точек; они, кажется, отпечатываются у него в сознании слишком ярко. В такие дни Эрен ловит каждое оброненное им слово ещё внимательнее, чем в другие, — и ужасно грустит, если его смены с желанием Леви выговориться не совпадают. Как он однажды слышит от других коллег — в чужие смены Аккерман и вовсе почти ни разу не подаёт голос. Будь его воля, он бы работал двадцать четыре часа каждый день, и первое время даже оставался ночевать в госпитале, чтобы не добираться до дома через весь город — времени бы хватило только на то, чтобы поспать пару часов, а наутро идти обратно. О том, что ему попросту хочется быть ближе к Леви, не знает никто. Всё официально и чётко: он всего лишь хороший медбрат, заботящийся о спасённых людях. «‎Тебя самого спасать пора»‎, — спустя две недели роняет Армин. Эрен молчит — он весь этот месяц практически ни с кем не общается, переваривая всё происходящее глубоко в себе. О спасении самого себя он будет думать позже. Сейчас по расписанию капельницы и перевязки; на себя Эрен выкроит полчаса ближе к полуночи, если сегодня больше никого не привезут. — Я помогу, — начинает он. Сценарий один и тот же каждое его дежурство: попытаться уговорить Леви лечь в кровать и потерпеть поражение, но не встревать в споры — Эрену хватает первых попыток, когда Аккерман находит в себе силы на него за это наорать, пусть даже ценой одного разошедшегося шва. Больше Эрен не давит так сильно и вены на запястье отыскивает, просто опускаясь перед Леви на пол. В исколотом за дни в реанимации сгибе локтя уже ничего не найти, и Эрен вскоре перестаёт пытаться. Смотреть на него снизу вверх каждый раз оказывается невыносимо, но не смотреть — ещё хуже. — Хорошо… — проговаривает он себе под нос. Игла входит под кожу без особых усилий, и кончик легко находит истончившуюся вену — у Эрена никогда не было проблем с хрупкими бабочками катетеров. Он тянется к краю кровати, чтобы опереться на него и подняться, но рука замирает на весу, когда сверху раздается хриплый, едва различимый голос. — Чего хорошего? Эрену бы провалиться сейчас сквозь пол, вот только внизу лучше ничуть не будет. Он поднимает взгляд: тонкие губы искривлены, подбородок вздёрнут вверх. Не будь у Леви повязки на глазах, Эрен предположил бы, что тот пытается отвести взгляд и посмотреть в окно — куда угодно, лишь бы не видеть медбрата у своих недействующих ног. С ответом он страшно запаздывает, решаясь раскрыть рот, только когда с губ Аккермана слетает тяжёлый вздох. — Доктор говорит, что вы идёте на поправку. Он не ждёт, что ему ответят. Это — и без того разрушающая многие границы разговорчивость Леви, которую стоит хранить и ценить, но не пытаться спугнуть шаблонными, призванными воодушевить фразами. Леви прекрасно знает о своём состоянии — ему не нужны были слова врачей даже в первый их к нему послеоперационный визит. За годы войны он сталкивался с десятками ранений и может различать их тяжесть даже с повязкой на глазах и даже с руками, стянутыми стерильным бинтом. Он знает, что скорее всего не сможет ходить. Он знает, что на руке не хватает пальцев. Он знает, что темнота за повязкой вряд ли сменится ярким светом, если снять её с глаз. И никакая жалость, и тем более никакие проблески бессмысленной надежды ему не нужны. Ответа Эрен и правда не получает. Ловит краем уха подобие смешка, пока поднимается и наклоняется к подносу на тумбочке. Рутина охватывает его плотным коконом; он меняет Леви повязки столько раз, что точное число и не вспомнит — но к тому, что видит под слоями бинтов, привыкнуть не может до сих пор. Он ни к чему пока привыкнуть не может: ни к холодной коже с поджившими на ней ссадинами, ни к отросшим за время пребывания в палате прядям волос, которые каждый раз приходится осторожно отводить со лба, открывая красные полоски на нём — новые шрамы вдобавок к прежним. Армин говорит, что нужно время. Эрену кажется, что лишнего времени у него попросту нет. Пальцы замирают над шрамами; первое время он обходит их стороной, не касается даже тех, что Леви носит на себе уже не первый год. В день, когда подушечки опускаются на одну из белёсых отметин, он извиняется, получая в ответ обычный тяжёлый вздох. Иногда Эрену кажется, что ещё немного — и он начнёт различать разные оттенки и значения в каждом из них. Врачи считают чудом, что глаза в принципе удаётся сохранить — с теми ранами, что приходятся в этот раз на голову, под вопросом не только зрение, но и выживание в целом. Леви цепляется за данные ему мизерные шансы так, словно всё ещё не устаёт сражаться за этот во многом обречённый мир; так и сейчас — он вскидывает подбородок, стоит только пальцам коснуться концов повязки, и сжимает губы в тонкую линию. В том, что Леви боец, Эрен не сомневался никогда. Сам он, напротив же, стойким и смелым бывает далеко не всегда. Сегодня — старается изо всех сил, пока разматывает бинты, пока берёт Леви за подбородок и пока поворачивает его голову к свету, чтобы взглянуть в подёрнутые дымкой глаза. Почти затянувшийся след от раны рассекает его бровь и заканчивается на щеке, и впервые за этот месяц Эрен находит в себе растерянную за бессонные ночи смелость, чтобы тронуть самый его край. Тяжёлый вздох — третий за сегодня, — как ему кажется, означает «‎убери свои руки»‎. Эрен слушается. Терять то хрупкое, что удаётся выстроить в стенах этой палаты, ему совсем не хочется. У него на сегодня ещё несколько пациентов на перевязку; Йегер сваливает старые бинты в ближайшую мусорку, подхватывает поднос и уходит, напоследок предупредив, что зайдёт после обеда. Прикрывая за собой дверь, он кидает последний взгляд на палату: Леви сидит в той же самой позе, что и в начале осмотра, только перекладывает руку на тумбочку, чтобы лекарство из капельницы текло чуть легче. Эрен знает — когда он зайдёт в следующий раз, в палате совершенно ничего не изменится. Новый пациент, как замечают все вокруг, отличается поразительной стабильностью даже в выбираемых им позах. Прикрыв дверь, он позволяет себе на короткие полминуты прислониться к ней спиной. Вторая проблема Эрена Йегера, которая оказывается куда серьёзнее первой и не даёт ему нормально спать ночами вот уже который месяц, – Леви Аккерман, вернувшийся из пекла войны и собранный по кусочкам талантливыми врачами, не видит ничего и никого перед собой. И Леви это совершенно устраивает.

× × ×

В первый раз, когда Леви разрешает Эрену вывезти его в коляске во двор госпиталя, он не говорит Йегеру ни слова. Не сопротивляется, не пытается оттолкнуть от себя чужие руки — все предыдущие попытки заканчиваются для Эрена синяками на запястьях и ссадинами там же. Удивительно, но остатки ранее присущей ему силы Леви всё ещё умело и быстро собирает в критических ситуациях. Намерение Эрена помогать так рьяно и так отчаянно — ситуация более чем критическая. Он молчит, и их обоих это устраивает: Эрен умеет говорить за двоих, Эрен умеет рассказывать истории из своей юности — и, надо признаться, делает это довольно увлекательно. По крайней мере ему удаётся большую часть времени отвлекать Леви от тяжёлых мыслей, ставших его спутниками в последние недели, а также от взглядов прохожих — врачей, персонала, посетителей, других вышедших или выгруженных на прогулку пациентов. По большей части таких же солдат, как и он сам. Леви вовсе не нужно обладать способностью видеть, чтобы знать, что на него смотрят. Ему хватает учащающегося дыхания Эрена за своей спиной, хватает его приветственных фраз кому-то то слева, то справа и хватает внезапной тяжести, сваливающейся на него в этой никчемной коляске словно из ниоткуда. Это вовсе не то, что ему хотелось бы сейчас испытывать. Тишина и спокойствие палаты нравятся ему куда больше. — А потом отца перевели в этот госпиталь, — продолжает щебетать Эрен за его спиной. За те несколько недель, что он ухаживает за Леви, тот успевает отметить в нём эту разительную перемену: из осторожного и тактичного медбрата он превращается в незатыкающегося балабола с синдромом спасателя и отсутствием личных границ. Леви определённо больше нравится Эрен, который пришёл к нему впервые, — неловко ронявший поднос со шприцами и извинявшийся за это все следующие полчаса в палате. Эрен, ещё не пытавшийся строить из себя доброго самаритянина и вытаскивать с самого дна человека, который на поверхность на самом-то деле не очень и хочет подниматься. — Я помню, он рассказывал ещё давно, что обычно солдат везут сюда, ближе к основным трассам — проще и быстрее добираться. — Эрен останавливает коляску, а вот его словесный понос не прекращается. От касающихся военной жизни тем хочется сбежать, да вот незадача — для ходьбы его ноги теперь не слишком пригодны. Судя по звукам, Йегер усаживается на скамейку. Отлично. Теперь можно изображать парочку отдыхающих в парке стариков. — Он рассказывал, как впервые привезли вас, — Эрен замедляется, начинает подбирать слова, и Леви невольно прислушивается, совсем не часто наблюдая подобное в нём. — Я тогда… заканчивал школу. И подумал, что стану как отец. Однажды, может, дорасту и до врача. Эрен замолкает, и Леви невольно хмурится. Он знает парнишку давно — кажется, всю его жизнь. Видит нечасто, но оказывается рядом, сам того не осознавая, в довольно значимые моменты. Младший Йегер большую часть жизни проводит рядом с отцом; его заинтересованности в трудах Гриши мог бы позавидовать любой студент. Гриша, к счастью, видел всё сам и порывам учиться не препятствовал — брал Эрена с собой в госпитали, хоть и пытался до последнего отгораживать того от самых ужасных картин, которые сам наблюдал едва ли не ежедневно. Леви приходил проведать своих подчинённых не слишком часто — их часть отличается тем уровнем подготовки, когда ранения настигают лишь изредка. Сложность вылазок и миссий возводит всё в абсурдные степени: тебя скорее убьют сразу, чем где-то ранят. Сейчас Леви кажется, что он уже и не вспомнит всех, кого потерял за эти годы. К остальным же приходит — Эрен, само собой, всегда увязывается следом. — Сначала я думал податься в одну из частей. — Эрен укладывает ладонь на ручку коляски со стороны её спинки, и Леви чувствует едва ощутимый толчок. — Но после того, как отец поставил вас однажды на ноги — в прямом смысле этого слова, — я решил остаться в госпитале. Отчасти Леви даже рад, что ничего сейчас не видит: смотреть на Эрена было бы не слишком приятно. Одному он рад точно — тот остаётся в городе, в какой-никакой безопасности, хоть и окружён смертями изо дня в день. — Надеялся, правда, что здесь вас больше не увижу. Первый звук, который слетает с губ Леви за этот день, вряд ли может кому-то понравиться. Он хмыкает, чуть качает головой и тянется пальцами к лицу, чтобы потереть переносицу под плотной повязкой, шумно и тяжело при этом выдыхая. Окунаться в исповедь пацана глубже ему не хочется, отвечать и заверять, что тот делает правильный выбор, не хочется тоже. Леви замирает в своём кресле тяжелым камнем, вместе с мыслями о погрязшем в войну мире превращаясь и вовсе в неподъёмный груз, но Эрен, на удивление, с ним управляется. Он поднимается со скамейки и толкает коляску обратно к больничному крыльцу, продолжая сыпать фактами из прошлого и приговаривать что-то о прекрасной погоде. Летний ветер, окутывающий Леви и треплющий волосы, ему и правда нравится. Внезапно склонившийся к нему Эрен Йегер, касающийся кожи своим тёплым дыханием, не нравится вовсе, и Леви дёргается в сторону, не в силах сдержать раздражение — как и толпу мурашек на шее. — Я скоро вернусь, — Эрен проговаривает ему своё обещание прямо на ухо. В коридорах шумно и оживлённо, но это, думает Леви, совсем не повод вот так вторгаться в его и без того истончившееся за эти недели личное пространство. Он правда приходит скоро; привычно вталкивает штатив для капельниц одной рукой, другой удерживая поднос — спустя месяц Эрен учится балансировать со всем этим добром и не ронять всё на пол. Иногда Леви кажется, что тому просто не нравится слышать тяжёлые вздохи, но, наверное, не понравилось бы никому. У него нет времени на то, чтобы смиряться с манипуляциями, хотя первые несколько капельниц он из себя вырывает — сразу, как только находит в своих руках хоть какие-то силы. После с ним об этом говорят уже врачи; многих из них Леви знает в лицо, многие из них видели его здесь раньше как визитёром, так и пациентом. Никто из них, правда, не наблюдал его в таком состоянии, как сейчас. И если все прошлые годы у Аккермана был хоть какой-то смысл вставать и идти дальше, пусть каждый раз через большую боль, чем в предыдущий, теперь смысла нет совсем — да и встать он уже вряд ли сможет. Сейчас Леви терпит — потому что это проще, чем выслушивать врачебные байки о том, что его жизнь не заканчивается с потерей возможности ходить и видеть. Леви терпит, а Эрен делает всё, чтобы было проще; его движения куда более осторожные, чем у медбратьев в другие смены, его пальцы касаются исхудавших за время в госпитале рук так, словно нет ничего важнее в этом мире, и от этой заботы Леви временами тошнит. Первые две недели он дёргается. После этого Эрен старается касаться ещё легче. — Нормально? — уточняет он, погрузив тонкую иголку в ярко выделяющуюся на бледной коже вену. Он и так знает, что нормально, как и знает, что Леви не ответит; привычка заполнять тишину своим голосом бесит ничуть не меньше приторной заботы, и Леви скрежещет зубами, продолжая хранить молчание. С рутиной он тоже смиряется не сразу. Смены повязок, уколы, промывания, перевязки по второму кругу, упражнения для глаз — Эрен следит за всем так тщательно, словно и правда верит в работоспособность всего этого дерьма. Леви считает это самой настоящей жалостью, и все надежды, обращённые в его сторону, отпихивает и растаптывает почти сразу же. На все «‎пожалуйста, Леви»‎, на все «‎нужно немного постараться»‎ он отвечает громкими, нарочито тяжёлыми вздохами. Как и всегда, ловит руки Эрена, отводя от своего лица. Как и обычно, обращает взгляд к стене, пряча глаза. Зрелище, он знает, ничуть не приятное — за проведённые в статусе капитана годы он видит всякое. Иногда ему кажется, что он правда уже видит всё, что только может ему показать этот суровый мир. — Леви, — просит Эрен снова, и Леви всё же сдаётся. Выполнить указания мальчишки, кажется, всегда было и будет единственным способом избавиться от него поскорее, и теперь уже командуют им, а он слушается. Унизительно, отвратительно и болезненно-мерзко. Леви шумно цедит воздух сквозь сжатые зубы. Веки опускаются и дрожат, ему больно физически и едва ли не во всём теле, пусть Эрен и заставляет работать сейчас только его глаза. Когда же болью отдаётся и смена привычной черноты под веками на что-то иное, Леви замирает, на миг забывая дышать. Он открывает глаза. Повязка так и лежит на металлическом подносе, новую Эрен накладывать не спешит. Леви моргает, позволяя свету от окна окрашивать его до этого тёмный мир едва ощутимым серым, который с каждой минутой становится всё светлее. Когда у него получается различить очертания ладоней медбрата у своего лица, он хмурится, напрягаясь, — и Эрен замечает это в два счёта. — Что такое? — спрашивает он, пока опускает руки. Леви следит за его движениями, а после отводит взгляд к окну. Ощущение, что он правда что-то видит, не даст ему заснуть ни сегодня, ни завтра. — Ничего, — Леви пожимает плечами. Отчего-то ему совсем не хочется делиться с Эреном своими успехами. Он успевает поставить на себе крест уже давно, и вряд ли найдётся что-то, что сейчас заставит его передумать.

× × ×

О том, что что-то меняется в состоянии Леви, Эрен предпочёл бы услышать от него самого. Ему хочется всего ничего — короткой фразы вроде: «‎Эрен, что-то изменилось»‎; этого было бы достаточно, чтобы перечеркнуть все сложности последних месяцев. Этого бы хватило, чтобы заставить истосковавшееся по хорошим событиям сердце вновь биться с устрашающей скоростью. Он узнаёт совершенно иначе — делает первое предположение, когда ловит внезапно слишком осознанный, слишком сфокусированный взгляд Аккермана на своих руках. И убеждается неделей позже, когда стоит у его палаты, прислонившись спиной к стене у двери, и подслушивает чужой разговор. Майор Зое и главнокомандующий Смит приходят рано утром — словно чувствуют, что что-то становится иначе. В таких способностях Эрен сомневается и заикается, как школьник, пока показывает им дорогу. Их он знает куда хуже, чем Леви, но за всё своё пребывание по госпиталям видит не раз. Редко когда их визиты значат что-то хорошее. — Леви, — слышит он тихий голос из-за двери. Хочется подсмотреть, хочется хоть как-то принять участие; быть ближе, словно его присутствие сделает разговор и ситуацию проще. Эрен вспоминает, как за это время меняется Леви и как меняется атмосфера в палате — приписывает это к своим заслугам, хоть и отрицал бы свою причастность до последнего, задай ему кто прямой вопрос. Сейчас же ему кажется, что тяжесть и напряжение копятся в воздухе, просачиваются под входной дверью и кусают его самого за лодыжки. Отрываясь от стены, Эрен кидает беглый взгляд через окошко в двери, словно человек, не приглашённый на праздник, но до безумия жаждущий прикоснуться к чужому веселью. В палате совсем не весело: Ханджи сидит на полу у ног Леви, прямо как и он сам каждый раз, когда ставит тому капельницу, Эрвин Смит стоит изваянием у окна, созерцая природу и мир за двойным стеклом. — Это ничего не значит, — продолжает она, заставляя раздражённый выдох сорваться с губ Леви. — Да, на поле боя ты не вернёшься, но всегда сможешь вернуться в штаб. Эрену кажется, что переломный момент случится вот-вот: Леви не выдержит, вскинет более-менее набравшие силы руки, оттолкнёт от себя Ханджи, может, даже вступит с ней в потасовку, заставляя Эрвина оторваться от окна и кинуться их разнимать. Сбегутся санитары, придут врачи, вояк выставят за дверь, обязав прийти в другой день и лучше фильтровать сказанное. Но ничего подобного не происходит. Леви и правда поднимает руки, но только для того, чтобы стянуть с головы повязку. У Эрена перехватывает дыхание, и он подходит к двери ещё на полшага ближе; Ханджи сжимает губы в тонкую линию, стоит посмотреть на исчерченное новыми шрамами лицо Леви, и кладёт ладонь тому на бедро. Леви, на удивление, её руку с себя не сбрасывает. — Я всё это время был наравне с ними, — говорит он. Его слова отрывисты и остры, словно камни, высекающие искры о другие камни. — Я шёл с ними в бой, я терял их, я спасал их. И на моей шкуре спасённых жизней куда больше, чем тех, за кем я не уследил. Эрвин, кажется, напрягается. Эрен напрягается тоже. — А сейчас ты предлагаешь мне перебирать документы и писать отчёты, сидя в инвалидной коляске до скончания своих дней, пока они там будут зазря отдавать свои жизни? Таким ты видишь моё будущее в Разведкорпусе? Ханджи пытается было что-то сказать, но затихает, стоит Эрвину обернуться. Эрен ловит в окошке его взгляд, устремлённый прямо на него, и замирает как вкопанный, не в силах двинуться с места. Леви опережает и Смита тоже: — Я не вернусь. Можешь даже не пытаться давить на меня. Получасом позже Эрен смотрит в спины майора и главнокомандующего, шествующих по коридору в сторону выхода из госпиталя. Они не окликают его, а он не пытается навязаться сам; у него есть, о чём — и о ком — волноваться и без них двоих. Леви в палате смотрит на него, а кажется, что сквозь него — прямо в стену или на дерево за окном. Эрен подходит так близко, как позволяет не самая просторная палата; повязка так и остаётся у Леви в руках, а глаза, пусть и без мутной дымки, всё равно остаются безжизненными и потухшими. Он работает молча: накладывает свежую мазь на почти зажившие полосы ран, под шумные выдохи капает в глаза болючие капли, обматывает бинтами лоб, глаза в этот раз оставляя нетронутыми. Ненужный с утра штатив для капельниц он толкает к двери, замирая с ним у самого порога. Слова крутятся на языке, но Эрен не знает, как их лучше скомпоновать, чтобы донести всё то, что хочется сейчас сказать. — Я бы не был так категоричен, — его голос не сильно громче шёпота. Лицом к Леви он не поворачивается. — Никто не думал, что вы сможете видеть, а зрение начинает возвращаться. Я знаю об этом, да и скрывать было бессмысленно. А ещё я знаю, что вы будете нужны своим людям, даже если не сможете стоять с ними плечом к плечу. Он ожидает услышать что угодно. Резкие выпады о том, что он ничего не понимает, что он не видел настоящей войны и её истинных ужасов, а потому не в праве судить, но в ответ слышит только тишину. Она оказывается куда жёстче, чем отрезвляющие фразы; Эрен поворачивает голову, готовый увидеть любую картину — от чудом вставшего на ноги Леви Аккермана до него же, заносящего руку для отрезвляющих затрещин. Но видит то, к чему готов меньше всего на свете: по щекам Леви катятся слёзы, и это официально худший день в жизни Эрена Йегера.

× × ×

— Я надеялся, что здесь вас больше не увижу. Эрен смотрит на Леви Аккермана и не может сказать ничего нового — фраза, уже однажды сорвавшаяся с его губ, слетает с них и вновь. С их последней встречи в коридорах госпиталя проходит больше полугода, с последней перевязки минует год. За двойными стёклами в палатах лето успевает смениться на мягкую, несмелую осень. Успевает налететь зима, сковывая морозом всё вокруг, а после поддаётся долгожданной весне. Как и раньше, деревья бушуют сочным зелёным. Голубое небо впервые за долгое время не исчерчено полосами несущихся в бой военных судов. За это время дыра в сердце Эрена, растянувшаяся от вида слёз Леви Аккермана, так и не затягивается, но прекращает надрывно болеть, оставляя лишь мерный, ненавязчивый дискомфорт. — Мы живём не в том мире, где наша надежда оправдывается. Леви мог бы хмыкнуть. Мог бы тяжело вздохнуть; Эрен помнит эти звуки так, словно года и не проходит, и будто бы каждое скрытое за его вздохами значение он знает наизусть до сих пор. Вместо этого он говорит, и пусть голос всё ещё отдаётся скрежетом камня о камень, Эрен не может не улыбнуться. Во дворе госпиталя тихо, как и все последние месяцы. С последней военной операции проходит достаточно времени, чтобы большинство восстановившихся солдат успели покинуть эти стены. Хрупкий мир, воссозданный в стране ценой тысяч жизней, вряд ли продлится долго, но Эрен планирует наслаждаться каждым из этих дней. И тем более он будет наслаждаться днём, когда Леви Аккерман приходит к ним — и вовсе не для того, чтобы проведать раненых и опознать погибших. — Пришёл вернуть. Мне она больше не нужна. Леви подталкивает к Эрену коляску, которую выдаёт ему госпиталь ещё в день его выписки. Об успехах Аккермана Эрен знает только по слухам; Леви вовсе не из тех, кто придёт хвастаться лично. Его лицо всё так же исчерчено шрамами. К старым, к счастью, не прибавляются новые; Эрен подходит забрать инвалидное кресло, окидывает взглядом те линии, которые раньше обрабатывал, вкладывая в это всего себя, и тянется к ручке коляски. Рука Леви оказывается под ладонью Эрена. Отдёргивать её Леви совсем не спешит. Сыпать благодарностями он, видимо, тоже не планирует. О событиях из новой жизни Леви Эрен узнавал то тут, то там: что-то рассказывал отец, что-то — Ханджи, которая впервые пришла той же осенью, пытаясь среди медбратьев отыскать именно его. Леви вернулся в штаб — не только для перекладывания с места на место стопок бумаг, но и для планирования новых операций и вылазок, и чтобы как и раньше вести за собой людей — пусть даже и не стоя под пулями рядом с ними. Ханджи говорит, что в этом заслуга Эрена. Эрен лишь отмахивается и отводит взгляд к окну, стоит жару смущения коснуться его щёк. Ему, в целом, благодарности и не нужны — ему хватает вида Леви, стоящего перед ним на своих двоих, всё такого же хмурого, всё такого же резкого, снова и снова выбирающего нести свою ношу только на своих плечах. Когда Эрен перехватывает коляску, убирая ладонь с руки Леви, тот вздыхает, но совсем не так тяжело, как в самые худшие свои дни. Он поворачивается к Эрену спиной, прихрамывая начинает неспешный путь по двору в сторону ворот, но оборачивается, дойдя до скамейки, к которой Эрен возил его почти каждое утро на прогулки прошлым летом. — Я очень рад тебя видеть, Эрен. Эрен не может сдержать улыбку. Это определённо хороший день.