Нечто, цивильнее дьявольских ухищрений

Эпиграф

Исход

Я ненароком убиваю всё,

Что приносило нам отраду,

Отныне ничего не надо,

Ни нам с тобой, ни обществу от нас.

И не пристали благостной фортуне

С экстазом пущенных уверенных амбиций, В гримасах "счастья" искажённых лиц,

О них прослыли черти накануне. Я ненароком подавляю с гневным жаром, Меланхолично разрушая счастья память, Свои невольные пороки, ставшие кошмаром, И зарекаясь наше сумасшествие ни в грош не ставить.

R0nika

*Не люблю отмечать формат "POV", так что заранее удосужусь предупредить дорогого читателя о том, что повествование, по началу, ведётся от первого лица, а именно со стороны Зонтика.* Мне бы не пришлось сгнивать в горьком осмыслении собственных пылких намерений, разбивая розовые очки детства, столь недолго сохраняющие моё самолюбие от неизбежного уничижения, глумясь над собой же и попусту рефлексировать, как влюблённая пятиклассница, ни будь с самого рождения местом моего обитания эта сырая дыра, окутанная безнадёжием жалкого бытия заводских рабочих или обслуживающего персонала, незаслуженно именуемая "культурным пригородом", из-за одной единственной маленькой церквушки на окраине и железнодорожных путей, древнее этой жизни. Впрочем, моя жизнь не такая уж и древняя, скорее наоборот, разглагольствуя на темы сомобыточности и полноценности, я лишь приравниваю себя к типичным, "недовольным всем и вся" подросткам, чуть уступающим, однако, мне в красноречии. Хотя, с уверенностью можно было бы утверждать обратное, ненароком услышав поток далеко не самых целесообразных эпитетов с моей стороны, коими по пробуждению удосужилось осквертинься моему несчастному будильнику. Я преднамеренно ставлю себе же ловушки, для того, чтобы застать своё умиротворение врасплох, в самом что ни на есть беспомощном и безобидном его проявлении. Особенно неприятно обрывать свои сноведения в тёмное и промозглое утро январского понедельника, спустя неделю после окончания присквернейших каникул, когда сквозняк от двухстворчатой форточки сотрясает хлипкие плинтуса, а по скрипучиму полу, на который в последствии придётся ступить босыми ногами, стелиться незримый холод. Мои откровения отключить будильник не в силах и как на зло, именно когда я, героически преодолев все мучительные физические и эмоциональные изнеможения, нашёл в себе силы поднять голову, до самого пояса выбраться из-под тяжёлого одеяла, неохотно пропуская на согретую телесным жаром постель атаку холодного воздуха и потянуться к экрану покоившегося на прикроватной тумбочке смартфона, будильник нашёл необходимым выключиться, оставив меня в тягостном отчуждении ещё на десять минут. Чёрт. Хотя, даже черти сейчас сюда не сунуться, - почва промёрзла под толстым заиндевевшим слоем грязного льда и тяжёлого липкого снега, а из ада маршрутки, надо полагать, не ходят. О метро и говорить нечего, ведь в этом нашем "прекраснейшем своим природным и культурном достоянием" пригороде даже станции ни одной нет, а до города переться полчаса, без учёта пробок и чистого, как ни к стати, именно на государственном шоссе, гололёда. Черти, лишь, быть может, только с лета вселились в не самые отвратительные на вид тела моих любезнейших одноклассников, ибо иначе оправдывать их чудесные речи и морали я не могу. Впрочем, и за неимением чертей они благосклоннее не были. Разве что, потише. В последние месяцы меня, совсем не своевременно, одолевает бессоница, в сопровождении регулярных панических атак, чьи навождения постигали меня на протяжении всех новогодних и рождественских праздников, буквально сводя сума. О том, что бесцеремонно нарушающие мой покой даже в самые личные и благовременные моменты приступы, являются паническими атаками, я узнал благодаря почти зеркально совпадающим симптомам, описываемым моим приятелем в Интернет-сети, ещё в детстве наречённым этим прискорбным диагнозом. Приятель, в свою очередь, мне открыто посочувствовал, что однако никакого успокоения не доставило. Я не рискую отчитываться об этом недуге матери, а тем более уж отцу, что предположительно разумнее, чем корчиться и дрожать от неясного беспричинного страха каждые пару дней втихомолку. На зло не скажу. Пусть найдётся хотя бы один истинный и всецело оправданный повод для того, чтобы жалеть себя. Я, ко всему прочему, заядлый меланхолик. Не став дожидаться очередного "ласкового" напоминания со стороны, по правде, ни в чём не повинного будильника, о том, что уже половина восьмого, я соскочил с кровати, стукаясь, по неуклюжей случайности, ставшей уже ежедневным и обязательным ритуалом, на "неудачу", костяшкой на лодыжке о выпирающую из-под кровати доску, оставшуюся после ремонта, я поспешил в ванную, пренебрегая домашней обувью, одеждой или чем-либо ещё. Заряд ледяной воды в лицо, на контрасте со свежим кипятком из чайника в виде оздоровительного напитка, под "эхо Москвы" на полную громкость из родительского магнитофона, по праву остаётся и оставалось наибодрейшим пробуждением. Я бы высказался на этот счёт куда однозначнее, ни будь на кухне уже полностью проснувшейся, собранной и даже, вопреки обычаю, накрашенной мамы, мягко говоря относящейся к привычному лексикону старшеклассников крайне скептически. Она одарила своё чадо, вытянутое, худощавое и растрёпанное, быстрым оценивающим взглядом, выразив за тем порядком несправедливое заключение: - Ты снова пол ночи валялся с телефоном, не так ли? - На лице её отразилась хорошо знакомая мне суровость. - Нет. Я почти сразу уснул, как ни странно. - Соврал я невозмутимо, за прошедшие годы хорошо в этом принаровившись. В душе же меня до сих пор терзает жгучая неуверенность, - слабые попытки приугасшей совести. - К твоему сведению, ты уснул с телефоном в руках, на самом крае кровати. Мне пришлось тебя переворачивать. И будь любезен, не закрывай форточку перед "сном", я устала повторять одно и тоже каждый день! - Голос её сорвался на визжащий отрывистый крик, перед выходом эта женщина всегда была на нервах, заводясь от одного вида собственно сына. В такие моменты я завидовал отцу, чья служба начиналась за долго до её пробуждения. - Мне холодно. - В который раз повторяю я, сквозь зубы, зная что за этим проследует оздоровительная лекция, но к моему изумлению, мать, по всей видимости сегодня прибывая не в настроении читать натации, лишь театрально поджимает губы, выпрямляясь и еле заметно пожимая плечами, мол - "Как знаешь, ты меня доканал", прекрасно понимая, что я слежу за каждым её жестом. Именно из-за таких её манер я со свинцовой тяжестью на сердце, стал сопротивляться тёплым сокрыльным чувствам естественной благодарности, напоминающим мне об этой её "материнской любви и самоотдаче", о том, что изнемогая от усталости после работы, она всё же продолжает заходить ко мне в спальню, даже в 16 лет, подоткнуть одеяло, плотнее завесить шторы и о прочих мелочных нежностях. Я только тихо фыркнул, понадеявшись, что останусь не услышанным, присекая очередной возмущённый выпад в мою сторону. Надежды не оправдались и мать всё же обернулась ко мне, неодобрительно скривившись. В такие моменты, в самых глубинах моего глухого бездонного омута проскальзывает непростительная мысль - "ненавижу её".

***

Шаг. Ещё один. Шаг. Шаг. Шаг... Я ничего не вижу, хотя отлично осознаю, что мои глаза широко открыты. Я даже чувствую, что ресницы касаются толстых призм очков. И, как ни кстати, окружающая меня тьма фокусируется в приторно-зелёном цветовом спекторе линз. Я часто моргаю, со сдавленным напором, до красных пятен перед глазами, но так и остаюсь не в силах что-либо различить во тьме. Шаг. Второй. Третий. Ещё и ещё. Один за другим. Кто-то, не так далеко от меня, размеренно и неспешно ходит, кажется, из стороны в сторону. А может это записанный звук? Он переступает так строго и механично, от "шага" до "шага" почти одинаковый промежуток времени. Он разворачивается на пятках, с неприятным скрипом. Либо это острый каблучок женской туфли, либо сношанная подошва. А хотя хрен его знает, будто-бы я разбираюсь в обуви! Каждый шорох, каждый вдох слышен в тишине этого тёмного и невыносимо душного помещения. Шаг. Шаг. Снова и снова! Кто это? Должно быть, этот человек ходит так уже достаточно давно. Он задумался? И как же, чёрт возьми, здесь жарко! Аш дыхание прихватило, или... А где я? Этим вопросом, пожалуй, стоило задаться сразу же, что со мной на самом деле? Шею мучительно свело, ноги в согнутом положении затекли и я совсем их не чувствую. Как, прочем и всех остальных частей тела, за исключением ноющих шейных позвонков и головы. Слева, по горлу скатилась струйка холодного пота. Или он только кажется холодным, в сравнении с раскалённым пылом спёртом воздухе. Я не могу пошевелиться, буд-то нахожуть в чёртовом трансе! Тело так слабит, трудно сосредоточить на чём-то мысли. Последнее, что я помню - классная комната в синей полутьме сумерек. Я должен был остаться, чтобы перездать физику, но кажется так и не пришёл... Из-за чего-то я так же пренебрёг возможностью отправится домой. - Что-то забыл... Да, мой портфель остался в классе или... Или перед кабинетом, в рекреации? Бабушка наверняка волнуется, почему я не пришёл домой и даже ей не позвонил. Хотя об этом сейчас точно не следует беспокоиться, - в первую очередь не помешает хотя бы выбраться отсюда, ото мне грозит задохнуться. И какой придурок посчитал этот "пранк", на что мне по правде остаётся только надеяться, годным?! Конечно, в классе у меня много недоброжелателей, практически каждый был бы рад поспособствовать в чём-то эдаком, но, с*ка, парализовать и ослабить меня, оставив в полной темноте, в каком-то до жути душном помещении?! Да-да, вы ещё приставте к моему горлу нож и стащите с меня очки! Во рту солоноватый металлический привкус, горло чертовски саднит, а на губах, дёснах и языке до горечи вяжет. Я не могу произнести ни звука... Блин, куда там, если каждый короткий вдох, каждый нечаянный глоток докучливой слюны, отдаётся мне такой болью. В ушах, кажется, на самых протяжных и высоких частотах, звенит тишина. Невольный, липкий и пространный ужас застрял комом в горле. На коже сухой дрожью чувствуются несвойственные мне по обыкновению мурашки. Я ощущаю даже биение собственного сердца, - оно последние, что будет напоминать мне о пока неускользнувших остатках жизни. Или как там говорил Даня? Бл*ть, а теперь я вспоминаю о Данечке, зашибись, вовремя. Дыхание спёрло, голова тяжёлая, как при болезненной жаркой слабине, руки трясуться, кому понадобилаось так здесь топить, денег не жалко? Или я в... Шаг. Шаг, шаг, шаг...