Нечто, цивильнее дьявольских ухищрений

Я стремительно пронёсся по узким каменным ступенькам, вниз по подъездной лестнице, прямиком с одиннадцатого этажа. Никакие опасения на счёт крутости или скорости спуска меня сейчас не терзали, голова гудела в гневной истоме. Моё тяжёлое дыхание, быстрые шаги, кажется, даже учащённое биение сердца, отдавались от холодных бетонных стен, выкрашенных толстым слоем светло-коричневой малярной лазури, старого советского вестибюля, глухим эхом. В голове отзывались, на фоне болезненной нервной мигрени, все когда-либо доступные ко слуху проклятия. Лицо покраснело от стыда, напряжения и истизающей теперь меня досады. «Почему?! За что... Что я ей сегодня сделал?! Она упрекает меня в нетерпимости, но сама же срывается на родном сыне или муже по любому поводу! Разве рассеянность может стать поводом для срывов и... И... Обвинений? Я ведь её сын, а она ни чуть не печётся ни то чтобы о моём физическом здоровье, а изо всех сил нарушает моральное! Она... Мне должно быть стыдно». Последнее изречение отозвалось в мыслях суровым и тонким голосом матери, сутра пораньше, перед тяжёлым учебным потоком, уже успевшей меня раззадорить. Я стиснул кулаки на мембранных лямках портфеля, не обращая внимания на сдавливающую пальцы резь, тем самым подтягивая его на узких плечах. В голове отдалённым гулом, снова и снова, слышались её крики. День изо дня наши пререкания повторяются. Это порядком извело меня, мысли всё чаще путаются а на душе залегает тягучая и цепкая доля неоспоримой провинности, должно быть и маме после этих скандалов, как минимум, не по себе. Обида за такие её несправедливые и во многом, малодушные нападки и «пагубные», как мне всегда думалось, суждения, приводят к неудержимой вспыльчивости и разгоряченным выпадама агрессии с моей стороны. Ответом на мою несдержанность служит до мерзости громкий истеричный шквал обвинений, который не прервёшь и не оспоришь. Даже горло после таких «вспышек» саднит, а от самого себя тошно. Не многим позже, оставаясь наедине со своим ропотным раскаянием, я в изнеможении склоняю голову перед своею слабостью и гнусной экспансивностью. А что мне стоит закричать в ответ?!Голосовые связки? Душевное благополучие? Её отношение ко мне?.. Маразм. Я же не должен становиться идеальным в её глазах? Не должен, вернее просто не в силах сдерживать нечаянные ошибки и слабящие наваждения, так ведь?! И тем не менее, я держу язык за зубами, совершаю все положенные процедуры и соблюдаю родительские и учебные требования. Что может не устраивать мою родную, такую заботливую степенную мать? Впрочем, снова задаваться этим вопросом сейчас не стоит. Из-за нашей перепалки я стремглав вылетел из квартиры, не позавтракав и толком не собравшись. Наверняка половина, ото и больше учебников теперь благополучно забыты и валяются в шкафчике стола. Портфель подозрительно лёгок... Я затормозил у самой двери, в тамбуре, на первом этаже, звонко уперевшись руками в холодную входную дверь, всё ещё не справившись со злобой, и опершись на сеточную створку лифтовой кабинки, не работающей уже с четверть века, стал потрошить содержимое своей "непромокаемой" ноши. Как ни странно, все учебные пособия, ну или, по крайней мере, те, о которых я помнил, прибывали на месте. И что меня по настоящему удивило - даже вечно оставляемый мною пинал, то по случайности, то на чистой совести, чтобы не гремел на дне сумки и не прибавлял лишнюю тяжесть, к тому же, "зачем в десятом классе цветные карандаши", а геометрические пренадлежности всё равно в него не помещаются, нынче тоже не был оставлен и к моему облегчению, шума не производил. Так что же тогда?.. Лёгкие и несуразные, но весьма неприятные опасения начали закрадываться на подкорках сознания. Спортивная форма? Ладно, - забывать или терять её по понедельникам стало уже своеобразной традицией половины одноклассников, а точнее, преимущественно, одноклассниц. Но в портфеле не хватало некого обязательного, как мне казалось, ключевого атрибута на сегодня. "Головы"? Эта мысль отозвалась уже голосом классной руководительницы, а по совместительству ненавистной химички, в прошлом полугодии, к общему злорадству отошедшей от дел по состоянию здоровья. "Нет, неугадала, шеи" - Заливистым и высоким тембром моего дорогого приятеля, сидящего со мной за одной партой в средней школе, - теперь никому уже не было принципиально кто с кем сидит, и я предпочитал общество лучшего друга Дани, или как его нарекли в нашем ближайшем кругу общения - на ряду парт, где нам приходилось отбывать "законные сроки", буквально, что не говорить, - Данте. Благодаря его, зачастую, раздрожающей манере приправлять каждую вторую ситуацию содержимым словаря "крылатых враз и выражений". Иногда эта его привычка играла нам на руку, ведь для советских учителей той самой, поверхностно уважаемой старой школы, лозунги и высказывания, а для набожных милейших бабушей и тётичек, библейские изречения, заменяли аргументы. Он легко оправдывал любые наши незадачи, но вот только чаще эти его цитаты были, скорее не к месту, и он сам легко мог бы их опровергнуть схожими выражениями. Кстати о "круге общения", - я всегда удивлялся, как рассадка, при чём временная и далеко не обязательная, могла так повлиять на собранность и сгруппированность двадцати одиннадцати-двеннадцатилетних идиотов, ещё тогда, в далёком пятом классе. Именно благодаря случайному решению явившегося на шум завуча кафедры иностранных языков, заведующим нашем четвёртым этажом и прерванного от некого, до скрежета зубов от его возмущения, принципиально важного совещания (мы подозревали что с молодым и превлекательным директором и вовсе не словестноного), скооперированность класса сейчас такая, какая есть. Благодаря нему возникла компания "самых красивых и распутных девушек", из-за него некоторые нажили себе многолетних соперников или даже недоброжелателей, ставших уже такими привычными и родными. Из-за его сумотошного рассерженного определения класс разделился на три основных "Племени", со своими нормами, лексикой и отношениями. Так собралась и наша, по сей день дружная, ну или хотя бы близкая в общении, не суть важно какого характера, "Туса". Необходимого большенству расположения в классе мы не заимели, на против, стали почвой для всевозможных сплетен, издевательств, прозвищ и наречений. Так, на одном ряду оказался я, заявивший с самого перехода в это злощастное заведение, себя как "психа", вечно от чего-то недовольный и расстроенный, больной, высокий, худощавый и сгорбленный интроверт. Со мной на пару Данте, обладающий достаточным умом и харизмой, чтобы не показать себя в дурном свете, но из-за нелучших результатов в теории, так же ни чем своему вынужденному обществу не запомнившийся. Ромео (именно Ромео, а не Рома) - знатный бабник. Так сказать, любая юбка в школе желала бы быть им пропущенна. Именно он сыпал колкостями в сторону педагогов, сидя со мной за партой. Самая умная и красивая, по праву, девушка в классе - Клео, с нежностью именуемая знаменитым именем царицы Египта, Клеопатра. Она-то, конечно, пренебрегла бы общением с нами при любом другом раскладе. Но "ко всему можно привыкнуть" и её отношение к сборищу клоунов, с коими несчастной пришлось провести три года, до того, как напряжение по поводу рассадки спало, заметно улучшилось. И конечно, "сенсация всей школы", гейская парочка, о которых, в своё время если не везде только и говорили, от учительской до рекреации младшеклассников, то по крайней мере, шептались. Дуэт "красавчиков", которым, как оказалось, удавалось скрывать свои отношения достаточное время, чтобы ни раз переспать, разумеется учредивший массовый скандал. Директор еле удержал его в школе, иначе бы разбирательства продолжались до сих пор. Сама мысль о том, что двое уважаемых гимназистов, пускай и далеко не самых примерных учеников, при чём одного пола и гендера, открыто встречались под носом у мерии, в пригороде где все обо всех всё знают, не давало покоя. А эти двое ведь, на зло, во искушение чужих умов и взглядов, под осуждающие насмешки, поучения и всеобщее улюлюканье, сосались на самом виду, в аудиториях и коридорах. При мысли об этом этапе школьной жизни, заметно разбавившего мороку повседневной рутины, невольно на лице расплывается снисходительная улыбка, а к щекам приливает жар. Мы прониклись некой гордостью и уважением к наглости и выдержке тех двоих, что по правде не перечило нашему стёбу. Голубки воспринили дискриминацию окружающих в отношении себя как вызов, и компания на ряду охотно их поддержала. Наблюдать за вытянутыми лицами педагогов было просто отменено, когда сидя прямо на парте наш заядлый доминант, надо полагать, ни только в регулярном учреждении школьных происшествий, но и в собственных отношениях, притягивал "биполярочку", как его окрестили повсеместно, Феликса, к себе на колени и глядя прямо в глаза только что кричавшего на них учителя из-за толстый ядерно-зелёных призм, целовал. Девушки пищали, пряча лица за учебникаими, установленными на канцелярских подставках, кто-то скептически фыркал, выражая своё отвращение к двум весьма приметным пидорам, а наш ряд одобрительно скандировал, присекая все попытки установить дисциплину. Некоторые меры завучам всё же ввести удалось, но во многом из-за романа самого директора, их удавалось благополучно нарушать. Где-то сверху, двумя-тремя этажами выше, послышалась грузная возня, шорох пакетов и хруст ключа в замке. Я принял решение поразмыслить на счёт забытого, не важно чем оно в конечном счёте окажется, головой, шеей или каким-нибудь условным проектным долгом по истории, по прибытию в школу и застегнув сумку, поспешил наконец выйти из подъезда на свежий воздух, дабы не быть застигнутым какой-нибудь соседкой, сонным, растрёпанные и бледным, ошивающимся в подъездном тамбуре с открытым рюкзаком, без шапки, в накинутой наспех холодной курточке и ко всему прочему, без толковой официальной формы (и её внедрить у горе-преподователей не выходило), заместо прибывания в школе. Уроки у старшеклассников пусть и начинались в 9:15, убеждать в этом некую расторопную и непосредственную тётушку должным не представлялось... Грядут первые числа февраля и при выходе на улицу я привык сопротивляться сквозным порывам свежего холодного ветра и вдыхать промозглую сырость обледенелых канав и болот, присущую ему. В климоте наших захолустий большенство детей и подростков привыкло ютиться по тёплым маленьким квартирам, не рискуя лишеий раз ощутить на себе стихийное негодование. Холодные зимы, зачастую без снега, талые и грязные вёсны и осени и пасмурные дождливые лета. Однако есть и период, когда погода внезапно вспоминает, что нельзя допускать таких анамалий, как ноль солнечных дней в году, не давая этому месту прославиться хоть чем-то естественным путём и вознаграждает изнемождённых граждан "утешительным призом", в виде тепла и долгожданной практической сухости с начала мая по июль. В те невыносимо долгие и тихие дни, когда проходили последние подготовки перед неизбежно и беспрестанно настигающими днвятиклассников ОГЭ, классные комнаты заливались солнечным зноем, отсвечивая доску и дразня изнурённую бумажно-бледную кожу утренними лучами. Пылинки лениво кружились над учительским столом, оседая где-то в тени на документах и папках. Тогда веснушки на ушах и лице Данте впервые, как мне теперь кажется, проявились по настоящему, рыжие и светлые, создавая потрясающий, незаметный мне до селе контраст с его смуглой и гладкой кожей. На подбородке уже возникала первая молодая щетина, а оранжево-красная пламенная шевелюра пушилась и вставала дыбом, ни то от стремительных гормональных изменений, ни то от сдержанных переживаний. И почему тогда я принял за привычку так пристально разглядывать его профиль? Замирая, час за часом, лекция за лекцией, будто погружаясь в собственный омут, закрываясь от всего постороннего, всего дурного, изучал взглядом каждый миллиметр его лица, волос, плечь... Впрочем, неудивительно почему я чуть было не провалил половину точных предметов. Я прошёл вдоль дома, осторожно и нерасторопно, почти не поднимая ноги, боясь подскользнуться на коричневато-жёлтом неровном льду. За углом, не выдержав этой медленной мороки, ступил на тротуар и опершись коленями о железное газонное ограждение, благо что идиота, ставившего свою машину на повороте у торца здания, пока не нашлось, проскочил к тротуару. Жаль что застройщику семьдясет лет назад отвецтвенному за этот жалкий кусочек земли, не пришло в голову поспособствовать удобству пешеходов. Хотя никакого ограждения тогда тут не возникало, а издевательство в формате содержания в душных квартирных блоках собак особенной популярности не застало, по тому всем желающим, недовольным и опаздывающим оставались вполне доступны заснежанные и дикие пустыри, которые сегодня ограждают и чинно именуют клумбами. Клумбы мне наверное нравятся куда больше, особенно летом, но сейчас я всё же предпочёл бы петлять между кустами по колено в снегу, чем неуклюже скользить и прыгать по люкам и застывшим следам от шин. Пересекая талую аллею, вдоль такого родного и до мелочей изученного мною двора, я невольно помедлил, заворожённый нетронутым пока видом маленькой площадки в сумеречной ранней синеве. Я могу легко воспроизвести это место в воображении, стоит только закрыть глаза, с любого ракурса и под любым углом. Именно здесь я познакомился и сдружился с Донте. Здесь проходили грандиозные снежные битвы и планировались отважные походы на крапивные ополчения. Здесь встретились нам и Вару с Феликсом и Ромео, соорудившие из сломанной скамейки и шиповника футбольные ворота. Можно часами перечислять мелькающие в памяти кадры воспоминаний... Сердце замирает на вдохе, а взгляд мутнеет в пелине и в этот миг, за долю секунды, можно испытать бывалый детский восторг, тёплую радость, когда-то естественную и повседневную. Благо, поддаваться настольгии мне удаётся так же легко, как и противиться ей. На ветвях растущих у нас под окнами яблонь осел белёсый иней. Эти яблони - что-то вроде семейной реликвии, не такие уж и старые, но своего рода ветхие. Их ветви бьются редкой "седой" листвой в наши окна, напоминая маме с бабушкой о тех временах, когда они только посадили семечки и огрызки в голую почву, среди крапивы и коротких дряблых пней. Сорок лет пролетели незаметно, как рассказывала мать, - эти деревья сопровождали её по сумбурному и переменчевому ходу жизни. Когда она, молодая и амбициозная, заканчивала школу, яблони впервые дали настоящие плоды, - крупные дикие, до кривизны кислые. Когда мама выходила замуж, ветви доставали до балкона и сыпали золотистой листвой на тчательно выстреженный и очищенный газон, на дорогу, ржавые поручни и кафельную плитку. А в дни моего рождения они обильно и благовоно зацветали светло-розовыми пушистыми лепестками. Теперь эти яблони уже как пять лет не цветут, знаменуя холодное лето и привычную глухую серость. Обычно, такие деревья если и сыплют, словно знаменитые и долговечные сакуры, "фруктовыми цветами", то всего неделю-полторы, в двадцатых числах мая. Но наши яблони всегда цвели раньше и воспринималось это как истинное начало лета. С этими двумя несчастными и крывыми деревцами связано несколько детских легенд, которые, к своему прискорбию, в основном сочинял и распростронял я сам. Иронично, что к периоду нашего взросления мои невинные предречения стали сбываться и зацветание яблонь и в правду сулило благовестие... Я уже не жду, что они пророчат нам счастья хотя бы в этом году.