Дети порока

      Виктор никогда не знал биологических родителей, — он осознал себя лишь в стенах Дома Надежды, что расположился в Сточных ямах, стыдливо спрятавшись среди разнообразных вечно дымящих заводов. Здесь не было взрослых, в этом скромном королевстве правили лишь такие же подкидыши, отчаянно пытающиеся сплотиться против жестокого мира. Старшие обязаны следить за младшими, потому матерью для Виктора стала девчушка чуть старше его самого. У неё были светлые русые волосы, мутноватые голубые глаза, тёплые руки и улыбка, что, даже спустя столько лет, казалось, затмевала собой высокомерное пилтоверское солнце. Она гладила Виктора по голове, когда он приносил ей всякие дурацкие блестяшки. Она рассказывала, тихо и сбивчиво, невообразимо красивые сказки, что сочиняла на ходу лишь для него одного. И всё было хорошо, и Серое небо отступало под гнётом её нежного голоса, и чумные крысы не смели тревожить покой их хрупкого маленького мирка.       Виктор всегда знал и понимал больше, чем должен был. Он видел, как Мама, стыдливо прикрыв рот рукой, громко кашляла, едва не падая на колени от напряжения. Видел, как по её бледной ладони текла алая кровь. Видел, как она, застуканная, ловила на себе его взгляд, и в глазах её отражалась такая немыслимая печаль, что он на каком-то другом, духовном уровне понимал лишь одно: скоро она покинет его. И он ластился к ней, исступлённо ловил тепло её касаний, ловил каждый жест, каждое слово. А она смеялась всё также звонко, всё с той же охотой принимала все скромные дары и каждый раз сказки придумывала со всё более счастливым концом. Беспризорники побеждали жадных химбаронов и превращали Заун в рай на земле. Мелкие воришки богатели и делились своими несметными богатствами со всеми желающими. Подкидыши из Сточных ям находили своих потерянных родителей. И Виктор хотел верить ей, но он всё понимал. Также, впрочем, как понимала и она.       — Виктор! — Мама по-доброму рассмеялась, в очередной раз поймав его за неумелым мухлежом. — Главное правило мошенничества в том…       — Чтобы тебя не поймали. — Виктор надул губы и смущённо опустил голову. Пожалуй, заунский тарок давался ему слишком тяжело, но Мама говорила, что это самый простой способ заработка. По крайней мере, так ей рассказывали старшие ребята, которых уже пускали в бары, где обычно взрослые и играли в карты. — Я правда пытаюсь. — Он вытащил туза из рукава и положил на пол рядом с другими картами. — Но это слишком трудно.       — Не расстраивайся, — нежно промурлыкала Мама и потрепала его по голове. — Для своего возраста ты отлично играешь. — Тогда Виктор поднял на неё взгляд и улыбнулся так, как ныне улыбаться уже был не способен. — Меня Саманта целый год учила, а я всё не могла понять, в какой момент нужно подкладывать карты. — Она весело качнула головой и пожала плечами. — Ты вот понимаешь, а ловкости не хватает. Но ничего! Когда-нибудь ты меня обыграешь.       Мама учила трём способам мухлежа: подтасовке, подкидыванию и игре из отбоя. В тот момент Виктор лучше всего понимал последний способ, — казалось бы, сядь поближе к отбою, а потом, заболтав противника, просто возьми все интересующие карты и убери те, что тебе не нужны. Осознание преимуществ подтасовки пришло к Виктору лишь в более зрелом возрасте, второй же способ Мама называла самым опасным. Старшие мальчишки всегда предупреждающе шептались о том, как один паренёк не смог переиграть свою судьбу в карты. Бандиты больше, бандиты свирепее, — худые тщедушные беспризорники для них даже не мясо, они просто пыль. Парнишка Домой не вернулся. Все подкидыши, как и всегда, дружно написали записки, свернули их в самолётики и запустили куда-то во тьму, надеясь, что ветра милосердной Жанны донесут послания до несчастного. Виктор внимательно следил за тем, как его самолётик медленно утонул в густом тумане Серого неба. В тот день он впервые столкнулся со смертью. Мама держала его за руку, и он поднял на неё задумчивый взгляд, но так ничего и не сказал.       Следующая игра с самого начала пошла уже лучше. Виктору удалось пару раз взять карты из отбоя, а Мама, похоже, терпеливо закрывала глаза на его дерзость и просто позволяла наслаждаться мимолётным, но долгожданным триумфом. Полы в Доме старые, холодные и неизменно скрипучие, долго сидеть на них сущее мучение, но других мест для игры как-то не находилось, слишком уж Дом был населённым и суетливым местом. Потому оставалось лишь довольствоваться малым, — так, как они уже успели привыкнуть за свою короткую жизнь. Из соседних комнат вдруг послышались возбуждённые разговоры и торопливые шаги. Мама отложила карты и выглянула в коридор. Виктор не услышал, о чём она говорила с проходящим мимо мальчишкой, но как всегда послушно взял её за руку, и вместе они побрели во двор.       Двор был окружён дырявым заборчиком — творением самих подкидышей, что страстно желали оградить себя от хищных ужасов Сточных ям. Вокруг лишь угрюмые заводы, постоянно грохочущие, стучащие и выдыхающие из труб едкий дым, что оседал ядовитой пылью в лёгких. Над головой лишь мосты и пролёты верхних уровней, а ещё густое и низкое Серое небо. Солнце им заменяли сутулые химические фонари, звёзды — зелёные светлячки, что порой выплывали из сизого тумана. Их тишиной был промышленный шум, вой водосточных труб и тихий писк крыс. Их жизнью было воровство, попрошайничество, игра в карты и упрямые попытки отвоевать у судьбы ещё хоть один день. Виктор прижался к Маме чуть ближе, когда увидел высокого мужчину, облачённого в необычно светлые для этих мест одежды. Его механические руки сияли в полутьме неестественным голубым светом, а вокруг него самого собралась кучка подкидышей, и все они внимательно слушали речь важного человека.       — Прогресс дарует спасение каждой душе. — Его голос чуть дрожал, имел в своей глубине металлические отзвуки. — Но он требует жертв: чтобы стать лучше мы должны отдать что-то взамен. На что вы готовы пойти, чтобы изменить мир? — Дети смотрели на него, словно он был посланником из другого мира, словно он был мессией, спасителем. И, пусть сама речь Виктору была абсолютно безразлична, он всё равно не мог сдержать восторга, он ловил каждое движение странных светящихся рук. — Прогресс способен излечить любые болезни… — В этот момент Мама едва заметно вздрогнула, когда взгляд важного человека будто бы упал прямо на неё. — …сделать каждого из вас счастливым, наполнив его жизнь смыслом. Вам достаточно лишь пойти со мной, лишь примкнуть к нашей церкви Великолепных и Развитых, и Серая Леди непременно дарует вам ту жизнь, которую вы заслужили.       Весь следующий год в Дом Надежды приходили эти самые важные люди. Однажды это была тёмноволосая женщина со светящейся ногой, в другой раз — низкий мужчина, обмотанный в тряпки с головы до ног; как-то раз была старушка с сияющими глазами, а потом и парень с золотой челюстью. Все они говорили примерно одно и то же, все они неизменно обещали лучшую жизнь. Первое время подкидыши относились к ним скептично, но с каждым новым спасителем уходило всё больше отчаянных, всё больше заинтересованных. Мама каждый раз неодобряюще качала головой, но её кашель становился всё более тревожным, а навязчивость Виктора всё более безысходной. Важный разговор повис в воздухе, лишал покоя, аппетита и сна. Мама не хотела об этом говорить, но умирать она не хотела ещё сильнее. И, однажды выглянув в окно, она спросила:       — Как думаешь, Виктор, можно ли действительно изменить этот мир? — Она подпёрла щёку рукой, задумчиво наблюдала за очередным спасителем, чьи слова тихим шёпотом доносились до их комнаты.       — Я не знаю. — Виктор встал на цыпочки, чтобы тоже посмотреть во двор. Там была утончённая дама в мешковатом платье, её локти сияли уже знакомым мистичным светом. Виктор сразу всё понял и вновь ничего не сказал.       Мама поцеловала его в лоб на прощание, пообещала выздороветь и обязательно вернуться за ним. Тогда она впервые признала, что была больна, и это ощущалось как один из самых плохих концов их и без того не самой счастливой сказки. Виктор каждый день выходил во двор, мучительно ждал, сидя на холодных ступенях, и от скуки раскладывал карты. Почему-то он уже знал, что она не вернётся, но всё ещё пытался научиться играть так, как она хотела. Иногда старшие ребята выходили и играли с ним; иногда, в плохие дни, Серое небо низко стелилось по узким улицам, и Виктор едва не задыхался, давясь едким смогом. Он ждал мучительно, ждал отчаянно. Это был первый раз, когда Заун преподал ему жестокий урок: никогда не привязывайся к людям, — их жизнь и разум слишком хрупки, потому такие истории всегда заканчивались одинаково. В конце концов, Виктор написал Маме послание, кривые буквы плясали, а чернила порой расплывались от слёз. Он бережно свернул его в самолётик и ещё долго смотрел ему вслед. Больше он ничего не ждал. ***       Когда-то давно Виктор был тихим скромным ребёнком, — он никогда не брал больше, чем ему было нужно; никогда не смел говорить, пока его не спросят; стыдливо опускал глаза и исступлённо искал рукой чужую руку. После ухода Мамы в его душе проснулась необузданная и безрассудная тяга к исследованию окружающего мира, пусть до этого он всю свою короткую жизнь не смел выходить за пределы Дома Надежды. Почему-то ужасы огромного Зауна больше не пугали его, почему-то теперь он сам хотел заглянуть в бездну и развеять руками сизый дым. Сначала он просто бродил по улицам, стыдливо смотря на брусчатку под ногами и ловя тусклый свет химических фонарей. Но каждый раз он уходил всё дальше, а места для прогулок будто намеренно находил всё менее безопасные. Пустые перекошенные дома манили, и там он часто сталкивался с другими беспризорниками. Дети, чьих родителей убили. Дети, что сами сбежали от родительского гнёта. Дети Зауна, что не щадил никого и находил тысячу различных форм испытаний, чтобы принести своим жителям лишь бесконечные страдания.       Виктор редко мог поладить с этими детьми, — обычно он убегал от них, боясь за свою маленькую тщедушную жизнь, а иногда они убегали раньше, но мудрая Жанна неизменно разводила их пути. Однажды он зашёл в старую тёмную фабрику, от крыши которой осталось лишь несколько досок, пол был холодным фундаментом, а каждый шаг в ней разносился гулким эхом. Виктор брёл почти наощупь, натыкался тонкими пальцами на ржавые гвозди и опасливо одёргивал руку. Больше всего, пожалуй, во время таких приключений он боялся случайно наступить на крысу. Его мало волновало, что та могла бы его за это укусить, его волновало лишь то, что они всегда громко и жалобно пищали, когда старшие мальчишки забивали их палками. Все почему-то находили это весёлым, все почему-то считали, что любой паразит был достоин подобной участи. Виктору так не казалось. Виктор запирал дверь комнаты и закрывал уши руками.       Вдруг сзади послышались голоса, а потом и спереди, а потом вообще со всех сторон, будто внезапно всё действие перенеслось на оживлённую улицу. Пришлось замереть, панически задрожать, задержав дыхание и надеясь, что все просто подыграют и представят, что фабрика пуста. Но дети продолжали тихо шептаться и приближаться, важно перешагивая гнилые доски и стуча башмаками по камню. Виктор зажмурился, сжался, вслушиваясь в опасные звуки, а потом всё резко замолкло, словно всё это был лишь ночной кошмар. Открыв глаза, он обнаружил себя попавшим в ловушку, почувствовал себя крысой, над которой нависла палка. Однако дети просто стояли и изучали его, ожидая какого-то действия, какого-то знака. Из круга важно выступил тонкий и угловатый рыжеволосый мальчишка. Одежда явно была ему мала, а конопатое лицо перемазано в саже. Все остальные беспризорники так и стояли, молча наблюдая за представлением.       — Госпожа требует тебя, Виктор, — объявил он звонким детским голоском и высокомерно вздёрнул нос. — Она не привыкла получать отказ.       — Госпожа? — Виктор отшатнулся, едва не споткнулся о свои же ноги и не рухнул на холодный пыльный камень. Кто эти дети? Чего они от него хотят? — Откуда ты знаешь, как меня зовут?       — Госпожа знает всё! — Мальчишка сделал резкое движение рукой, а потом шагнул ещё ближе и удивительно сильными пальцами схватил за кофту. Виктор понял, что возражения собеседник принимать не намерен, но задрожал лишь сильнее, не в силах ни вдохнуть, ни сдвинуться с места. — Не заставляй её ждать.       Цепкие руки, казалось, окружили со всех сторон и, подхватив парализованного от ужаса Виктора, потащили его в неизвестном направлении. Угрюмые косые дома осуждающе смотрели вслед, заводы всё также безразлично шумели со всех сторон, улица становилась всё темнее, а напряжение в густом воздухе лишь нарастало. Вскоре брусчатка под ногами сменилась рыхлой землёй, и промышленный гул остался где-то там, в зловонных Сточных ямах. Место, куда Виктора привели беспризорники, будто больше не было Зауном, оно оказалось чем-то иным, чем-то кошмарно древним, перед чем душа трепетала от восторга, от ужаса, от предвкушения. Здесь тихо, прохладно, почти темно, только спокойные воды шумели где-то в отдалении. Вокруг раскинулись величественные каменные руины, обросшие пылью и плесенью, но не потерявшие ни грамма очарования. Впереди, посреди монструозно огромного строения, напоминавшего собой воронку, виднелся тёплый оранжевый огонёк.       Руки резко отпустили, под ногами наконец оказался твёрдый пол, а беспризорники мгновенно растворились в тенях. Виктор вдруг остался в одиночестве перед костром и лицом чего-то древнего и волшебного. Он крутил головой, пытаясь рассмотреть каждый камень, каждый рисунок, кропотливо в нём вырезанный, но не смел сдвинуться с места. Вдруг из темноты важно выплыла худая фигура, облачённая в лоснящиеся ткани, а её длинная седая коса волочилась по земле. Пожилая женщина села на своё законное место у костра, перевела на гостя задумчивый взгляд золотисто-зелёных кошачьих глаз. Зажгла тонкую трубку от игривого огня и несколько мгновений просто молча курила, выпуская изо рта тонкие струйки удивительно изящного дыма. Мистичные, но невероятно красивые глаза заставили Виктора оцепенеть, и он вновь замер, боясь спровоцировать чужой гнев. Он всё ещё не мог до конца осмыслить происходящее, всё ещё не мог даже представить, где находился. И это, пожалуй, пугало в той же степени, что и завораживало.       — Добро пожаловать в мою Нору, Виктóр, — внезапно разорвал тишину хриплый и томный голос. От непривычного ударения в собственном имени Виктор лишь сильнее насторожился. — Рада наконец встретить тебя лично. Не бойся, я не причиню тебе вреда.       — Вы госпожа? — выдавил из себя Виктор, спрятав дрожащие руки в карманы брюк. Собеседница лишь лениво кивнула в ответ на вопрос. — Что вам нужно от меня?       — Ничего, — бросила она совершенно безразличным тоном. — Скорее, это тебе от меня нужно очень уж многое. — Женщина потушила трубку тонкими пальцами и обратила мечтательный взгляд куда-то в темноту над головой. — Мы находимся в Ва’Зауне. Когда-то давно этот город крепко стоял на земле, когда-то давно его люди были гордыми моряками и просили благословения Жанны, а потом отправлялись в долгие плаванья и приносили домой достойный улов. Но судьба была к нему жестока, и морские воды едва не поглотили древний город. — Она сделала небольшую паузу, вновь посмотрела на Виктора. — Богиня ветров спасла его, но было ли это спасением, если теперь он, его потомки и его величие навсегда погребены под землёй?       В тот момент Виктор не знал, что могла быть какая-то другая жизнь. Он не знал о существовании моря, — его морем были мутные воды, что облизывали ржавые балки уставших доков. Он не знал о существовании высоких голубых небес, — его небесами была вечная заунская темнота. Он не знал о солнце, о свежем воздухе, о том, что ночь и день — это не просто названия, но реальное время суток. Не знал и о том, что можно жить, а не выживать, что люди наверху не боялись каждой тени так, как боялся её он. Наверху существовала тишина, наверху никто не забивал крыс палками, наверху ели не руками, а столовыми приборами и, когда кто-то умирал, его действительно чтили, его действительно любили, для каждого это становилось настоящей трагедией. Виктор не знал этого, потом это казалось ему диким, но, в конце концов, он вынужден был смириться. Потому что лазурной вышине и белым домам нет никакого дела до Серого неба и холодного камня под землёй.       — Кто вы такая? — едва слышно прошептал Виктор. — И… что мне от вас нужно? — Женщина усмехнулась так резко и неестественно, что это заставило его вздрогнуть.       — Ты всегда задаёшь правильные вопросы. Это мне в тебе и нравится, Виктóр. — В её волшебных глазах проскользнула какая-то теплота, невероятная нежность. — Меня зовут Марико, но тебе больше нравится думать обо мне как о ведьме-лисице. Я была рождена в Ионии, но об этой чудесной стране ты узнаешь чуть позже. А сейчас я привела тебя сюда для того, чтобы направить на верный путь.       — Зачем вам это? — В Зауне незнакомцы никогда не помогали просто так. Малышка Грета рассказывала, что большие страшные дяди сделали с ней за такую помощь. Виктор опасливо попятился.       — Я рабыня судьбы в той же степени, что и ты, мой дорогой. Но если ты, как и многие другие, способен лишь строить о ней догадки, то я прозрела. Теперь я вижу больше, чем ты способен вообразить. — Сейчас её голос Виктор сравнил бы с шелестом листвы, со звуком дождя, с чем-то стихийным, но спокойным и вместе с тем успокаивающим. Тогда он не мог сравнить его ни с чем, и это лишь больше пугало. — Ты когда-нибудь слышал о магии, Виктóр?       — Слышал, — неловко отозвался он. — Но ведь… это дар богов, а не простых людей.       — А кто сказал, что я простой человек? — Марико многозначительно выгнула бровь и растянула тонкие губы в хищной ухмылке. Она вдруг встала, приблизилась несколькими изящными шагами и, чуть нагнувшись, потрепала его по голове. Виктор неосознанно поддался на прикосновение, а руки в карманах, кажется, задрожали с новой силой. — Тебя ждут великие дела, мальчик мой. ***       Руки у Марико холодные, когти острые, улыбка хищная, а глаза неизменно всезнающие и таинственные. Она никогда не рассказывала сказки, она говорила лишь о далёкой Ионии, и каждое её слово было пронизано неописуемой тоской по родине. Она рассказывала о прекрасных цветах, о живой земле, о светящихся в полутьме духах, о своей маленькой деревеньке, где она ухаживала за стариками и лечила содранные коленки непоседливых ребятишек. Когда-то она была талантливой целительницей, простой женщиной с простыми мечтами, что вдохновлённо выискивала тайные знаки в ночных небесах. Но в Ионию пришла разрушительная война. Ребятишки, схватив вилы и топоры, кидались на солдат в тяжёлых доспехах, что без всякой жалости проливали тёплую кровь на воющую от боли землю. Марико не смогла этого выдержать, она позорно сбежала со своей родины, впрочем, навсегда оставив там душу. Теперь она лишь покорно ждала смерти, чтобы хотя бы так вернуться домой.       Она упорно повторяла Виктору, что в нём скрыто множество талантов, о которых он даже не подозревал. И так же упорно и холодно добавляла, что не собиралась становиться его наставницей, водить его за ручку и выбирать его путь за него самого. Судьба состояла из множества нитей, из миллиона возможностей, переплетённых в хаотичный змеиный клубок. Она изменчива, капризна, потому каждый человек способен сам построить или разрушить свою жизнь. Марико не собиралась находить для Виктора самый верный путь, — она хотела лишь дать ему толчок и отправить в свободное плаванье. Хотела не дать умереть «маленькому тщедушному мальчику великого ума». Пусть тарок в своё время давался Виктору тяжело, воровство и ложь вдруг стали для него чем-то настолько лёгким в освоении, что порой он начинал бояться сам себя. Он лгал старшим мальчишкам, лгал случайным прохожим на улице, лгал, казалось, даже самому себе. Марико гордо хлопала его по плечу, а потом медленно выдыхала сизый дым в холодный воздух.       Она сказала, что научила его всему, чему хотела, а теперь он обязан заплатить ей за доброту. Виктор попытался возмутиться, но в Зауне всё покупалось и всё продавалось, потому он покорно склонил голову и согласился на её условия. Марико, — впрочем, как и всегда, — не дала чётких инструкций, сказала лишь, что ей нужен какой-нибудь красивый механизм, и намекнула, что будет очень рада, если Виктор позаимствует его у какого-нибудь завода. Долго думать не пришлось, и потому, дождавшись очередного дня, когда Серое небо упало на узкие улицы, он покинул Дом Надежды и уверенно повернул к одному из сотни безразличных, но невероятно шумных зданий. Прижав мокрую тряпку к лицу, тихо крался вдоль металлических стен, пока не наткнулся на удобно приоткрытую дверь. Судьба звала его, Жанна благословила его, а ведьма-лисица терпеливо ждала в своей Норе.       Внутри завод вдруг был неожиданно огромным, а его потолок показался маленькому Виктору бесконечно высоким. Пахло чем-то противным, причудливые аппараты гудели и искрились, а работяги в защитной одежде бродили по помещению молчаливыми тенями. Виктор всё ещё держался ближе к стенам, надеясь, что никто его не заметит, и с интересом рассматривал обстановку. Пройдя через арку, он замер на несколько мгновений, засмотрелся на сияющие голубые кристаллы, а в голове предательски всплыл образ всех тех важных людей и их механических конечностей. Виктор скорчил болезненную гримасу, отвёл взгляд от волшебных камней и кучи безразличных работяг, а потом нехотя двинулся дальше. В следующем помещении он наконец обнаружил небольшие приборы, которые мог бы спокойно унести, но людей всё ещё было неприлично много, пусть все они и были всё также неприлично равнодушны.       Осторожно приблизившись к одному из столов, Виктор схватил какой-то причудливый сияющий приборчик, оплетённый тонкими трубками, и всё той же дорогой медленно двинулся к выходу. У самой двери он встретился взглядом с высоким работягой в защитной одежде. Они недоумевающе смотрели друг на друга несколько мгновений, но потом человек резко вскочил и бросился на Виктора. Он всё также холодно молчал, лишь пыхтел, пытаясь выхватить прибор из тонких, но цепких пальцев. Их возню заглушал вой аппаратов, а остальные работяги почему-то оставались пугающе безучастны. В конце концов, человек крепко взял Виктора за запястье, поднял над землёй и свободной рукой едва не забрал добычу замешкавшегося мальчишки. Сердце в груди стучало о тонкие рёбра, в голове прочно засел ужас, но теперь он не заставил застыть, теперь он громко и чётко потребовал действовать.       И Виктор поддался этому зову, — собрав все силы, он резко подтянулся и, разглядев между плотной перчаткой и не менее плотной рубахой кусок бледной кожи, жадно вгрызся зубами в чужую плоть. Обидчик глухо взвыл, мгновенно разжал пальцы, а Виктор выскочил на улицу и, что было мочи, побежал по узким улицам, пока лёгкие не начали тлеть от напряжения и едкого сизого тумана. Одинаковые уставшие дома сливались в хаотичную серую кашу, ноги не слушались, а в голове билась назойливая паника. Виктор едва не рухнул на колени, прижался лбом к холодной каменной стене и лишь тогда посмел обернуться, всё ещё боясь, что работяга преследовал его всю дорогу. Виктор чувствовал на языке металлический привкус, но опустил взгляд на приборчик в руках и мелко задрожал. Тёплые слёзы покатились по щекам, а из глотки против воли вырывались всхлипы. Из последних сил он пару раз ударился головой о стену. Он хотел не этого. Он всё испортил. Он разочаровал Марико. Он разочаровал всех.       Непослушные ноги путались, вязли в рыхлой земле, перед глазами плыло от слёз, но Виктор упрямо брёл, не отрывая взгляд от приборчика в руках. Стыд и ужас гудели в костях, а все мысли заволокло мутной пеленой. Потеряться было уже не страшно, да ничего, по правде говоря, было уже не страшно. Наконец почувствовав твёрдый камень под ногами и боковым зрением уловив мягкие оранжевые рефлексы, Виктор встал и замер, не смея поднимать глаза и ожидая справедливого наказания. Он не прятал слёз, не прятал своей слабости, — ведьма знала его лучше его самого, и было в этом что-то успокаивающее и одновременно с этим пугающее до глубины маленькой тщедушной души. Но Марико молчала мучительно долго, должно быть, вновь задумчиво курила, внимательно изучая своё прелестное трепетное разочарование.       — Виктóр, подойди ко мне, — вдруг бросила она и, судя по звуку, отложила трубку в сторону. Виктор послушно выполнил её просьбу, сделав несколько неуверенных шагов. Марико вдруг приобняла его одной рукой, осторожно притянула ближе к себе, а потом нежным движением подняла его лицо, заставив заглянуть в глаза. В ярком золоте с лёгким ядовитым отливом Виктор не смог найти ожидаемого осуждения, не смог найти там упрёка. Лисица была привычно холодна, но она мягко убрала запутавшуюся чёлку, что упала на милое личико, а потом обхватила мальчишку за щёки и целомудренно коснулась губами его лба. — Ты всё сделал правильно, Виктóр. Моё последнее тебе наставление: никогда не бойся давать сдачи. Помни, что ты — единственный человек, с которым ты проведёшь всю свою жизнь. Ты способен на всё, мой дорогой, твоё благополучие важнее, чем благополучие окружающих. Никогда не стесняйся перегрызть кому-то глотку. Никогда не бойся последствий. Я разрешаю тебе всё, что ты захочешь, но, умоляю, — никогда не забывай о себе.       Виктор шмыгнул носом, а потом, уткнувшись в острое плечо, не смог сдержать рыданий. Марико успокаивающе гладила его по голове, напевала какой-то мирный мотив, пытаясь унять дрожь в щуплом тельце. На него вновь обрушилась какая-то истина, которую понять разумом из-за возраста он был ещё не в силах, но душа уже отчаянно ныла и скулила, умоляя Жанну смилостивиться над своим презренным рабом. Виктор и ныне порой проклинал в себе эту черту, — знание и понимание никогда не приносили ему долгожданного спокойствия, а заставляли лишь копать всё глубже, зарываться носом в рыхлую землю и в итоге непременно упираться в могильники истин, что неизменно заставляли его рвать волосы на голове. Каждая вещь в мире состояла из множества слоёв, и каждый был и проще, и сложнее предыдущего. Каждый шрам на теле Виктора — долгая история, которую он с удовольствием поведал бы любому желающему. Но каждый шрам на его душе — история, которую он не мог рассказать даже самому себе.