Дети порока

      После работы на мистера Фредерсена открылся совершенно новый и удивительный мир. Осознав наконец все преимущества модернизации, заунские промышленники практически выстроились в очередь, желая заполучить себе молодого и перспективного специалиста. Виктор быстро привыкал к рабочим будням, быстро привыкал к новым коллективам и по дороге помогал всем нуждающимся. На некоторых производствах ему даже выделяли небольшую команду механиков, что делало рабочий процесс только быстрее и несомненно приятнее. И Виктор почему-то нравился почти всем работягам, но так и не мог понять, чем конкретно, — он же просто занимался тем, чем должен был заниматься. Да, периодически чинил им химтековые протезы или эзофильтры, но в целом не делал совершенно ничего особенного, ничего, что, по его скромному мнению, заслуживало бы такого внимания. Просто хотел помочь своему городу и его жителям всем, чем только мог помочь. Работал параллельно на несколько заказчиков, модернизировал сразу несколько производств, за что, впрочем, получал приличное жалование, которого вполне хватало на то, чтобы спокойно снимать себе тихую и относительно уютную мастерскую на Антресолях.       Переулок Оседающей золы находился в далеко не самой престижной части Антресолей, но его неоспоримый плюс в том, что в нём всегда довольно мирно. После сиротливых и молчаливых Сточных ям, пожалуй, где угодно будет казаться слишком людно, шумно и суетливо, но никогда не здесь. Только привычная прохлада, только стелющийся по брусчатке густой туман Серого неба, только полутьма, едва разбавляемая огнями мутных окон соседних домов. Заводской шум здесь звучал гулким, но тихим эхом, а крыс и других агрессивных форм жизни значительно меньше, чем внизу. Металлические стены на вкус Виктора не такие угрюмые и угнетающие, как каменные или деревянные, а даже возможность наконец переставлять мебель так, как было угодно именно его душе, просто неописуемо вдохновляла. Виктор покупал инструменты и материалы, постоянно работал в своё удовольствие. Даже поставил себе довольно приличную по заунским меркам кровать, правда, встречался с ней не так часто, как хотелось бы. Что ж, очевидно, такова плата за усердный труд, но он в любом случае наконец-то чувствовал себя поразительно живым и даже чуть-чуть более свободным, чем это бывало обычно.       Неудачный случай каннибализма сработал почти как ведро холодной воды, — отрезвил и позволил понять, что вот так заканчивать Виктор уж точно не хотел. В этом плане в жизни всё поразительно легко: чтобы помочь людям, нужно просто помогать людям, а все громкие речи, фанатичные мысли и энциклопедии с картинками лучше оставить кому-нибудь другому. Тому, кто этого действительно заслужил. Виктору же, в свою очередь, оставалось только работать ради общего блага и относительно успешно искать что-то хорошее в своей маленькой жалкой жизни. И хорошее, если очень постараться, всегда можно было найти. Виктор находил хорошее в глупых и старых анекдотах, которые ему во время перерывов с удовольствием рассказывали работяги; находил хорошее в утренней кружке сладкого и тёплого молока; находил хорошее даже в том, чтобы просто на несколько мгновений остановиться посреди людского потока и почувствовать, что ты не один в этом огромном холодном мире. Всегда будет кто-то ещё, всегда найдутся люди, с которыми можно было бы разделить своё бесконечное одиночество. Главное хорошо поискать, однако пока искать как-то отчаянно не хотелось. Хотелось для начала, поддавшись древней ионской философии, хотя бы найти мир в своей собственной душе. И уж тогда всё остальное непременно найдёт тебя само.       Виктор брёл домой после очередного рабочего дня, заранее предвкушая свой единственный в этом месяце выходной. Он насвистывал мелодию дурацкой матерной песенки, которую часто напевал Уинфрид, — один из приставленных к нему механиков, — пока они всей командой играли в тарок во время больших перерывов. Он всегда называл Виктора «малёк» и постоянно забавно бухтел на любые замечания о своей работе: «Какой-то малёк меня поправляет! Дожили!», — но потом всё равно прилежно следовал всем рекомендациям и несколько раз даже предлагал сходить после смены в бар. Виктор всегда отвечал, что обязательно об этом подумает, а пока у него раз в пару недель рожала кошка, прорывало ржавые трубы или что-нибудь ещё из коллекции «тысяча и одна причина вежливо отказать». Со временем это превратилось в локальную шутку, а другие механики из команды уже начинали делать ставки, какую отмазку Виктор придумает в этот раз, что, впрочем, только подстёгивало его сочинять всё более сюрреалистичные причины для отказа. Сегодня он сказал, что ему непременно нужно подготовить речь для гипотетической встречи с демасийским королём. Важная причина, между прочим! Мужики ржали очень громко и очень долго, а потом Уинфред, вытерев выступившие слёзы, похлопал его по плечу. «Ну да, малёк. Понимаю». Главное он не обижался, — а уж всё остальное значения не имело.       На ступенях у входа в мастерскую сидел человек в длинном тёмном плаще, а его лицо скрывала маслянистая тень от капюшона. Увидев Виктора, он едва заметно засуетился, поднялся со своего места и важно выпрямился, поправив полы плаща. Виктор же чуть притормозил в сомнении, но всё-таки упрямо продолжил путь домой. В кармане брюк он уже привычным движением нащупал нож и был готов применить его в любой удобный момент, но ни мимикой, ни жестами себя не выдал. Стоило подойти к двери, незнакомец наконец снял капюшон и оказался тщедушным пожилым мужчиной вполне безобидного вида. Лицо у него худое и вытянутое, когда-то, должно быть, довольно аристократичное. Но сейчас на сухой бледной коже расплылись бесформенные пигментные пятна, а тусклые глаза, многократно увеличенные очками с толстыми линзами, делали его бесконечно печальным и при том жалким просто до безумия. И всё-таки жизнь уже научила Виктора, что самая большая опасность прежде всего таилась в тех, кто с первого взгляда никакой опасности и не представлял.       — Вы мастер Виктор, верно? — Голос у мужчины такой тихий, что едва не растворился в лязганьи заводов, а в тоне его звучала покорность истинного раба.       — Верно, — спокойно ответил Виктор, одновременно с тем ища ключи в сумке и краем глаза внимательно наблюдая за своим нежеланным гостем.       — А вы моложе, чем я думал. — Собеседник неловко переступил с ноги на ногу. Он явно не заунит, слишком уж жеманный. И что же ему тогда нужно?       — Вы не первый, кто говорит мне нечто подобное. — Ключи заскрипели в замке. — Разочарованы? — Виктор наконец посмотрел прямо на гостя, а тот без видимых причин смутился и чуть потупил взгляд. — Так что вы хотели, сэр?       — Вы чините протезы, верно? — всё также тихо и покорно поинтересовался он. Виктор вновь дал утвердительный ответ. Замку тем временем до открытия осталась буквально половина поворота.       Но ключ предательски замер, когда из-под плаща плавно показалась металлическая конечность. Её поверхность, словно шрамами, была изрезана живописными узорами, напоминающими морозные рисунки инея на стекле. Изящная сталь практически сияла в тусклом свете окон соседних домов, а в центре кружева её тонкого плетения притаился до боли знакомый голубой кристалл. Брусчатка под ногами вдруг будто превратилась в хрупкий лёд, а Виктор будто провалился в мутную и холодную воду. Важные люди со светящимися конечностями, постоянно говорящие одно и то же, но разными голосами и совершенно разными словами. «Прогресс дарует спасение каждой душе… Прогресс способен сделать каждого из вас счастливым, наполнив его жизнь смыслом». Они всегда врали, — каждый и каждая из них прятали свою хищную суть за ослепительной белозубой улыбкой, — Виктор просто знал это, ему не нужно было подтверждение. Но что он терял теперь? Осталась ли хоть одна вещь на свете, которую он искренне боялся бы потерять?       Виктор воровато огляделся. Тёмные мирные улицы, мягкий свет из грязных от сажи и копоти окон. Ничего не изменилось, никого нового не появилось. Только Виктор, странный человек с хекстековым протезом и больше никого в слишком уж спокойном переулке Оседающей золы. Замок издал характерный щелчок; дверь, открываясь, жалобно скрипнула. Виктор жестом предложил незнакомцу войти, и тот, вежливо поклонившись, почти грациозно заплыл в помещение. Дверь хлопнула за их спинами, бряцнула замочной цепью. Мужчина снял плащ, повесил его на кривую металлическую вешалку и действительно оказался почти самым обычным пилтошкой. Пыльно-коричневый штаны, идеальная белая рубашка, пиджак в классическую клетку. Наверное, он портной или торговец. Быть может, даже банкир. Честно говоря, Виктору это всё было как-то абсолютно безразлично. Его волновала только изящная рука, режущая полутьму мастерской тусклым циановым сиянием.       Виктор хотел бы предложить гостю чай, но в мастерской не было чая. Да ничего, что можно было бы предложить, в мастерской не было. Гость, впрочем, ничего и не просил, он только назвался всё тем же кротким голосом: «Я забыл представиться. Меня зовут Арнольд», — и для рукопожатия по привычке протянул свою металлическую руку. Потом чуть смутился, на что Виктор всё-таки предложил не тратить время на лишние любезности. В конце концов, они не друзья и никогда ими не будут, между ними исключительно деловые отношения. Они сели за рабочий стол, Арнольд снял пиджак и плавно закатал рукав идеальной рубашки. Протез крепился с помощью сложного механизма из металла и ремней, но в три руки они справились с ним относительно быстро. И вот перед Виктором лежало истинное произведение искусства. Самая прекрасная и вместе с тем отвратительная вещь во вселенной. Сколько вообще горя способны были принести самый обычный металл и волшебный кристалл, словно муха, застрявший в его путах?       — Знаете, вообще-то я специализируюсь на химтековых протезах, — как бы между делом упомянул Виктор, внимательно рассматривая каждый рисунок и каждый изящный изгиб. — Но я быстро учусь.       — Я в любом случае никуда не тороплюсь, — раздалось в ответ всё также спокойно.       Виктора едва не передёрнуло от такой невозмутимости, но он упрямо продолжил возиться с протезом. Химтек с хекстеком слишком уж разные, да и устройства, соответственно, у таких протезов разительно отличались. Химтек — ядовитая горючая жижа, насосами перегоняемая по миллиону тонких трубок; достаточно заменить жижу, насос или трубку, и всё в полном порядке, но здесь дело обстояло совершенно иначе. С помощью инструментов Виктор осторожно извлёк хекс-кристалл, покрутил камешек в тонких пальцах. Одомашненное волшебство, самый отвратительный в своей алчности гибрид магии и науки, подаривший силу богов простым смертным. Мерзко, но вместе с тем удивительно. Камень в руке пульсировал, словно Виктор вынул из протеза его трепетное нежное сердце, а стоило поднести к уху — едва слышно жужжал. Он словно живой, но мёртвый; он творение клана Феррос, медленно уничтожающее Нижний город и всех его жителей. Эти камни несли свет Пилтоверу и тьму Зауну. Виктор отложил его в сторону и вернулся к чуть более простому и привычному для себя металлу.       — Кто создал этот протез? — без лишнего интереса в голосе спросил Виктор, одновременно с тем осторожно разбирая тонкий механизм.       — Мастер Корин Ревек. — Ответ прозвучал так, словно это просто факт, вещь сама собой разумеющаяся. Наверное, для пилтошек это действительно так, но, к несчастью, не для заунитов. Тем не менее, пришлось сделать вид, будто всё стало предельно ясным.       — Тонкая работа, — пресно протянул Виктор. — Но я могу лучше. ***       — Сколько я должен вам, мастер Виктор? — Арнольд проверял работоспособность руки, то плавно вырисовывая невидимые круги в воздухе, то делая резкие рваные взмахи, но изящному металлу всё нипочём. Виктор наблюдал за чужими движениями с такой неописуемой гордостью, будто сам создал этот протез. Будто это было его собственное детище, его самое любимое дитя. И думал лишь о том, сколько же ещё удивительных и невероятно полезных вещей можно было создать с помощью этих отвратительных камней, без всякой жалости пожирающих его жалкую презренную родину.       — Вы же принадлежите к пастве церкви Великолепных и Развитых, верно? — Арнольд тем временем живой рукой так старательно проверял прочность шарниров в стальном запястье, будто действительно был экспертом по этой части.       — Верно, — бесцветным тоном ответил он.       — Тогда мне не нужны ваши деньги. Мне нужна услуга. — Взгляд мутных и невыносимо печальных глаз собеседника вдруг обратился к Виктору. — Будьте моим проводником, Арнольд. Просить о большем я не смею.       И за толстыми линзами на неуловимое мгновение вспыхнула циановая искра, которую слишком уж легко можно было перепутать с самым обычным бликом на стекле. Но нет, это глубже, это темнее. Это та самая хищная суть, голодная до жертв ради великого и ужасного прогресса. Виктор как всегда сделал вид, что ничего не заметил, что его это совершенно точно не касалось. Он просто маленький и глупый, но слишком уж любопытный сиротка из Зауна. Родился им, им же и умрёт, — такова судьба ещё многих и многих беспечных душ. Виктор предпочитал больше не думать о плохом. Анита говорила, что подобное тянулось к подобному, и потому чем больше грязи в голове, тем больше её вокруг тебя. Она, бурлящая, наполнив череп, начинала лезть из глаз, носа и ушей. И вот уже в грязи и твоя кофта, и твои штаны, и брусчатка под твоими ногами. Ты и сам, в конце концов, становишься бурлящей грязью. Ты — пыль и плесень, самая настоящая чума. Ты методично уничтожаешь всё вокруг себя, уничтожаешь всё, что любил, любишь или когда-либо будешь любить. Виктор знал, что и без него грязи в мире вполне достаточно. И, пожалуй, он не хотел становиться просто очередным вкладчиком в это безнадёжное предприятие.       Виктор повторял себе, что все его страхи надуманы, и что совершенно ничего ужасного не происходило. Он читал так много книг про поверхность, что был уже даже больше, чем просто готов к встрече с ней. Он читал про траву и деревья, про солнце и небо, про бесконечные моря и океаны. Он, очевидно, знал про поверхность даже больше, чем все те счастливчики, которые имели честь на ней жить, однако тонкие руки всё равно предательски тряслись, а дыхание перехватывало. Виктор сидел на скамье рядом с мертвецки спокойным Арнольдом, поглядывал на прилично одетых пилтоверских купцов и своих скромных на их фоне собратьев-заунитов. Он смотрел куда угодно, лишь бы не в грязные окна; он дышал через раз, борясь с накатывающими от смены воздуха тошнотой и головокружением. И упорно повторял про себя, что всё в порядке. Это просто новый жизненный этап, просто такова воля его капризной судьбы. Цикады тоже все свои долгие семнадцать лет детства проводили под землёй, чтобы потом расправить прекрасные прозрачные крылья и наконец взмыть в лазурные небеса. Жаль только, что жили после этого они всего пару недель, а потом сотни их мёртвых тел, словно дорогой шуримский ковёр, устилали согретую солнцем землю. Виктор нервно сглотнул, когда бодрый колокольчик прозвучал в последний раз.       От золотого света приходилось жмуриться, от него отчаянно болели глаза, но Виктор абсолютно точно не хотел оставлять их закрытыми дольше необходимого. Под землёй сыро, темно, постоянное эхо. Люди — тени самих себя, угрюмые и тусклые, давно смирившиеся с печальной судьбой рождённых в могиле и навсегда погребённых заживо. Но здесь всё иначе, здесь иные люди и иные голоса, совершенно иная энергия. Важные фрельйордские моряки в меховых воротниках, несущие на мощных плечах звериные шкуры, рыбу или диковинное оружие, созданное последователями самого бога-кузнеца Орна; везде сновали шумные и пронырливые шуримские ремесленники, почти с головы до ног обмотанные в светлые ткани, общающиеся друг с другом едва ли не через всю улицу; печальные в глубине души, но не теряющие надежды ионские беженцы предлагали всем желающим свои тонкие и изящные произведения самых разнообразных искусств. Виктор всматривался в толпу, выхватывал случайные лица, однако, по большей части, толпа так и оставалась громкой и стихийной, напоминающей холодную и стремительную горную реку.       Вопреки этому стало душно, но все кости внутри тряслись и дрожали, стучали друг о друга, словно таргонские чётки. Слишком много людей, потолок слишком высокий, а в поле зрения не обнаруживалось ни одной из древних и величественных монолитных стен. Арнольд всё ещё был рядом, — Виктор не столько видел его, сколько чувствовал кожей чужое нетерпение, старательно скрытое за расчётливым безразличием. Когда дышать стало уже невыносимо, пришлось привалиться к одной из незнакомых, но несомненно прохладных каменных стен. Виктор наконец закрыл глаза, болезненно зажмурился. На свободе, пожалуй, ему было слишком уж тесно. Променад вобрал в себя черты и Антресолей, и Сточных ям: дома здесь причудливы, формы их изобретательны; здесь камень жил в симбиозе с тонким стеклом, сталь переплеталась с размокшей гниющей древесиной, а по потёртой брусчатке так и бежали мутные радужные ручьи.       — Мастер Виктор, вы в порядке? — неизменно покорно раздалось над ухом. Виктор по привычке тут же отрицательно мотнул головой. — Вы когда-нибудь бывали на поверхности?       — Нет, не был, — хрипло бросил он. Наверное, ему и не стоило здесь бывать. Определённо не стоило. Неподалёку прикрикнул задорный шуримец, но Виктор смог только вздрогнуть от внезапного шума.       — Вам стоило это упомянуть. — Арнольд подошёл чуть ближе. — Не волнуйтесь, такая реакция вполне нормальна. Я вам помогу. — Он осторожно взял Виктора под руку, живой ладонью натянул капюшон на его голову. — Не смотрите по сторонам, сосредоточьтесь на дыхании. Здесь не так страшно, как кажется. Это пройдёт.       Брусчатка везде похожа, — разнообразные камни, выложенные в бесцветную унылую мозаику. Лужи везде похожи, — дети дождя, всегда приходящего откуда-то сверху. Но солнечная позолота — явление особенное, ни на что непохожее. Величественный жидкий металл, разбавляющий собой ядовитую радугу. Солнце превращало даже самые обычные камни в сокровища, оно покрывало поцелуями бледную кожу, оно любопытствующе наблюдало за своими детьми с небес. Виктор хотел бы увидеть солнце; хотел бы, подобно таргонским солари, отдать поклонению ему всю свою жалкую жизнь, но, увы, на сегодня у него совершенно другие планы. Холод стали отчётливо ощущался сквозь тонкую кофту, а циан всё также сиял, упрямо борясь с позолотой. Виктор предпочёл пока обменять солнце на хекстек, предпочёл наблюдать за чужой и своей тонкой работой, мягко его придерживающей. Арнольд молчал, но вёл к церкви прямолинейно и целеустремлённо, со знанием дела прорываясь сквозь суетливую толпу. Очевидно, он не такой простой и покорный, каким хотел бы казаться, но Виктор больше не пытался лезть в тёмные глубокие лабиринты чужих душ. Теперь ему вполне хватало и своей.       Громоздкая дверь из тёмного дерева поддалась крайне неохотно, низко и недовольно скрипела на все усилия. Пол в Первом Собрании Великолепных и Развитых оказался каменным и холодным, истёртым сотнями башмаков, исцарапанным чем-то острым и несомненно металлическим. Стоило войти в церковь, — в нос тут же ударил до боли знакомый едкий запах гнили, потому Виктор мгновенно прикрыл рот рукой и медленно сглотнул, чтобы потом наконец поднять взгляд. Притвор отделяла причудливая ржавая решётка, а за ней виднелся монструозно-огромный зал, усеянный изящными, но чрезвычайно старомодными термолапами. Ближе к стенам устроились внушительные металлические скамьи, на которых читали молитвы скрючившиеся и безликие, но шумные, словно пчелиный рой, прихожане. Они все были одеты в такие же как у Арнольда плащи, но, подобно ему же, без всякого страха оголяли источники своего собственного цианового сияния. Изящная сталь их протезов отражала грязно-жёлтый свет термоламп, а тонкие узоры на каждой поверхности были особенными, совершенно уникальными.       За аналоем стоял очередной важный человек. Жестикулируя элегантными металлическими руками, он продолжал повторять всё то, что упорно твердили его предшественники: «Тело бренно, плоть слаба», — голос дребезжал, отражаясь от каменных стен. «Прогресс — вот наше будущее», — отвечали ему безвольные пчёлы в людских шкурах. Арнольд тем временем не отпустил Виктора, так и продолжил мягко, но настойчиво вести его за собой. Чуть притормозил лишь за пару шагов до придела храма, в котором сиротливо притаился скромный алтарь. За ним, освещённый с другой стороны солнечной позолотой, сиял величественный витраж, изображавший богиню этого места и всех этих людей. Серая Леди — женщина, добровольно отказавшаяся от человечности, чтобы исполнить свой долг. Её легенда красива, как и легенда любого другого божества, отличие лишь одно: божество она рукотворное. Она жива, она вполне реальна, и у неё есть обычное людское имя, при рождении данное ей вполне обычными матерью и отцом. Она не вазаунская богиня ветров Жанна, рождённая нуждой лишь для того, чтобы оберегать свой народ; не фрельйордский бог кузнецов Орн и не его брат, бог бурь Волибир, родившиеся гораздо раньше, чем человечество; не таргонский дух войны Пантеон и не демасийский дух справедливости Кейл; даже не шуримский божественный воин или ионская вастайи. Она человек, вокруг которого другие люди однажды решили возвести культ. Это противоестественно, но, должно быть, прогрессу не нужны были истинные боги. Прогрессу нужны были только жертвы.       Однако искусный витраж из стекла и металла смог привлечь внимание Виктора ненадолго, всего лишь на пару мимолётных мгновений. Самым интересным всё-таки оказался простенький алтарь, будто надеющийся спрятаться под чужим величием. Он и был местным скоплением зла, хранителем и преумножателем гнили. Люди отрезали руки и ноги, выковыривали себе глаза и отрывали челюсти, заменяя всё это металлом, а потом приходили сюда и дарили их своей мудрой и прекрасной Серой Леди, надеясь, что она взамен решит подарить им хоть каплю удачи. Крысы растаскивали засыхающие пальцы, мухи откладывали яйца в маслянистые свёртки со склизкими щиколотками, а глазные яблоки осуждающе наблюдали из своих банок. Почему-то это выглядело страшнее, чем мясо и кожа, степенно сползающие с деформированных черепов, но Виктор даже не изменился в лице. Он всегда представлял что-то такое, похожее, смутно тревожащее и отвратительное. Он всегда представлял, как мясники-врачи вынимали Маме лёгкие, а потом отдавали на съедение другим таким же беспризорникам, с теми же надеждой и доверчивостью последовавшими за важными людьми в церковь. Он был вполне готов ко всему этому.       — Можно мне побыть одному, Арнольд? — Вдруг спросил Виктор, не в силах оторвать взгляда от мухи, ползущей по неровному срезу кости и серому, отвратительно блестящему мясу.       Живая ладонь понимающе коснулась плеча, оставила на нём эфемерный отпечаток своего тепла, а потом раздался только цокот пижонских каблуков по старинному полу. Виктор вздохнул, огляделся по сторонам и пришёл к очевидному выводу, что прихожане были слишком заняты молитвами, чтобы волноваться обо всём остальном. Закатал рукав, осторожно провёл пальцами по уродливому шраму. Зашивать кого-то и зашивать самого себя оказалось двумя совершенно разными навыками, а Виктор оказался совершенно к этому не готов. Он зашил криво, грубо, он шипел от боли и едва не давился слезами. Наверное, ему стоило попросить помощи хоть у кого-то, но он лишь забился в самый тёмный угол Дома и мелочно надеялся, что умрёт там от потери крови. И всё-таки зашил, и всё-таки не умер, а теперь стоял у алтаря рукотворной богини и наконец мог полноценно понять ту великую мудрость про уток и жаркое. Виктор плавно раскатал рукав, снял наконец капюшон и поднял голову, чтобы встретиться с ледяными глазами витража.       А потом за спиной послышался совершенно иной звук; звук, напоминающий лязг клинка по точильному камню. Виктор вспомнил как в детстве, сидя на крыше Дома, медленно доводил до идеала свой до сих пор неидеальный нож, наблюдая за бесконечными танцами светлячков. Только вот свет термоламп совершенно иной, полутьма в помещении совершенно иная, а приближающийся звук гораздо громче и ритмичнее. И вдруг вошла она, — невероятно высокая, тонкая, статная, — Виктор так и замер у алтаря, не в силах пошевелиться, боясь оскорбить богиню своим даже мимолётным взглядом. Видел краем глаза лишь её мутный силуэт, но навсегда запомнил сияющие цианом глаза. Камилла Феррос, Серая Леди, — самое изящное и смертоносное создание на свете. Она отдала прогрессу всё, что у неё было, отдала прогрессу всю свою человечность. Совершенное оружие: вместо ног протезы с самыми острыми лезвиями, вместо сердца — хекстековый кристалл. Навсегда юная, навсегда прекрасная, она словно цветок, заледеневший в вечной мерзлоте. Виктор уважал её, уважал её выбор и её смелость. Но он уважал её как человека, а не как богиню или, уж тем более, не как главу этого проклятого клана Феррос.       — Витраж мало общего имеет с оригиналом, — спокойно произнёс он, но внутри так и бесновалась едва ли не самая настоящая паника.       — Зависит от того, что вы считаете оригиналом. — А голос у неё механический, дребезжащий и холодный, словно фрельйордский лёд. — Как вы попали сюда? Прихожане не очень-то жалуют людей без хекстековых улучшений.       — Я любопытный и довольно общительный, — легкомысленно бросил Виктор. Собеседница только нейтрально хмыкнула в ответ. — Они считают вас богиней. — А на это Камилла предпочла и вовсе промолчать. ***       Виктор понимал, что напором и амбициями привлекал слишком много внимания к своей скромной персоне. Понимал, что из-за этого самый богатый и влиятельный клан Пилтовера, конечно же, знал о его существовании, понимал и, что они, возможно, даже следили за ним. Он успешно проверил свою теорию, также успешно оказался прав и почти смог посмотреть в лицо той самой женщине, которая так отчаянно хотела его убить. Пока ещё не буквально, — в конце концов, она своими заводами методично убивала весь Заун, — но если Виктор сделает или скажет что-то не то, вероятно, он благополучно отправится прямо в холодные объятья Лейлы. И это чрезвычайно забавно, учитывая, что он даже не собирался пока к ним лезть. Но у Камиллы Феррос, как и у всех остальных детей Пилтовера, всегда и на любой вопрос находились собственные ответы, порой едва ли хоть как-то связанные с реальным положением вещей. Виктора злило, что все вокруг считали себя умнее и сильнее, что все вокруг пытались подмять его под себя. А уж когда он злился… что ж, ничем хорошим для него это ни разу не заканчивалось.       Справляться с эмоциями Виктор умел лишь одним-единственным способом, который, впрочем, не медленно, но вполне уверенно вёл его на путь полноценного алкоголизма. На этот раз в бар он идти не решился, просто потому что и без этого, пожалуй, вышло слишком много впечатлений для одного дня. Виктор сидел на ступенях безликого и безразличного дома с мутными окнами, пил куази из потёртой фляжки и думал о своей неописуемо прекрасной жизни. Может, зря он так старался? Может, ему всё-таки стоило наконец найти какое-нибудь другое призвание и посвятить всю свою жалкую жизнь ему? Только вот Виктор не был годен больше ни на что. В шахте или на заводе он быстро бы загнулся, на бордель ему не хватило бы никаких душевных сил, а варить наркотики или создавать оружие не позволила бы совесть. И вот он застрял в Зауне навсегда, но оказался не приспособлен к нему ровно настолько, насколько это вообще было возможно. Ему оставалось злиться лишь на себя, — теперь едва ли хоть кто-то, кроме его самого, был виноват в дерьмовости этой жизни. И это тоже злило; так безумно злило просто то, что человек за все свои грёбаные девятнадцать лет так и не смог взять и научиться хоть чему-то полезному. Виктор с нажимом провёл ногтями по лицу, ощутил, как кожа горела после прикосновения; ощутил себя всё ещё удручающе живым.       Наверное, он, в конце концов, должен был умереть в нищете и голоде, — это казалось закономерным и вполне справедливым исходом для такого жалкого и мелочного сиротки, посмевшего возомнить из себя аж целого спасителя человечества. Но в этот самый момент Виктор не хотел справедливости, в этот момент Виктор хотел убить Камиллу Феррос, вырвать из её груди совершенное хекстековое сердце и сделать из него что-то действительно полезное. Он мог бы создать бесплатный и почти неиссякаемый источник энергии для своих братьев и сестёр, мог бы подарить лучшую жизнь многим и многим душам с помощью всего одного омытого кровью камешка, но пилтошки упрямо продолжали делать из хекстека всякую бесполезную дрянь, будто пытаясь плюнуть в лицо лично ему. И всё это злило. Всё на свете покупалось и продавалось, любая жизнь имела фиксированную стоимость, а все люди, отслужив отведённое им время, превращались в гниющее мясо на алтарях и могильниках. Виктор ничего не мог с этим сделать. Ему хотелось кричать и бить руками по земле, хотелось рыдать и умолять милосердную Жанну о лучшем будущем не для себя, но хотя бы для всех остальных. Только вот всем плевать, а Жанна вряд ли способна изменить хоть что-нибудь. В мире прогресса боги оставались безмолвными наблюдателями, способными максимум на маленькие и милые одноразовые чудеса.       Виктор потёр лицо руками, схватил себя за волосы и потянул, надеясь хоть куда-то вылить эту бездонную ярость, слишком уж огромную для него одного. Но это не помогло и никогда не помогало. Нужно было что-то ещё, нужно было что-то другое, что-то особенное. Он лениво поднялся со ступеней и побрёл по тихим улицам нижних Антресолей. Его окружали причудливые металлические дома любых возможных форм и размеров, тусклый свет из их окон, его окружали величественные каменные стены древнего разлома и плотный туман Серого неба. Здесь спокойно, почти умиротворяюще, но кровь всё равно продолжала кипеть в жилах. От собственной склочности тошнило, а ненависть к себе лишь подогревала ненависть ко всему вокруг. За одним из поворотов Виктор всё-таки отыскал свою беспечную жертву. Паренёк, вероятно, чуть старше его самого, с лицом наполовину скрытым эзофильтром и с довольно громоздкой сумкой в руках. Виктор понимал, что не хотел для себя голодной смерти даже в гипотетическом будущем. Он решил, что теперь эта сумка принадлежала ему и чужое мнение на этот счёт его абсолютно не интересовало.       И вновь отполированная неидеальная сталь сверкнула в тусклом свете, но будущий партнёр по танцам безошибочно считал намерения и также стремительно оголил собственное оружие. Два дуэлянта со шпагами, — почти как в демасийских романах про рыцарей, — только желающие забрать чужую жизнь не за честь рода или своей боевой подруги, а за чёртову пыльную сумку, набитую, вероятно, всякой совершенно бесполезной дрянью. Виктор бы рассмеялся, услышав такой анекдот от кого-то из своих работяг, но сейчас жажда людской крови была столь огромна, что отключила любые чувства, кроме этой первобытной животной ярости. Разум и совесть были вынуждены принять обет молчания, — звериная жажда выжить любой ценой ненавидела их даже больше, чем любые потенциальные угрозы извне. Во время драк Виктор не умел думать, во время драк он умел только действовать. Он двинулся первым, сделал стремительный выпад, надеясь закончить танец одним смертельным ударом, но оппонент был проворен и жить хотел явно не меньше. Чужой нож резанул по тыльной стороне ладони, а Виктор нечеловечески взвыл не столько от боли, сколько от всё той же ярости. В следующее мгновение он отвлёк оппонента ложной подножкой, чтобы после совершить один из худших поступков в своей жизни.       Виктор как-то раз уже видел задыхающуюся рыбу. Ему тогда было лет тринадцать, он неспешно гулял возле доков, а потом решил спуститься чуть ближе к воде. Заунские подземные воды гнилые, мутные, они были смесью пилтоверской канализации, слива из местных заводов и глубинных морских вод. Твари в них водились соответствующие: вонючие, слепые и зубастые, постоянно покрытые мерзкой радужной слизью. Их обычно ловили лишь от крайней степени отчаяния или иногда, очень редко, от скуки, считая этих несчастных такими же паразитами, как и крыс. И вот Виктор бродил по рыхлой земле, из любопытства бросал мелкие камни в воду и смотрел на тонкую изящную рябь. Бродил долго, совершенно бесцельно, пока случайно не наткнулся на выброшенный на берег кусок подобия рыболовной сети. А в ней заметил трепыхающуюся зверюгу с огромными тонкими зубами длинной едва ли не с палец. Виктор смотрел на неё, понятия не имея, что должен делать, — не хотелось бы, чтобы она его цапнула; да и он знал, что если достать рыбу из сети, то она, вероятно, уже никуда не поплывёт. В итоге оставалось только стоять и наблюдать за тем, как трепыхания замедлялись, а потом деформированная тушка и вовсе перестала подавать признаки жизни. Тогда Виктор разрезал сеть и отправил рыбу в последнее плавание. «Смерть одного — завтрак для другого. Так работает пищевая цепь», — как сказал когда-то учитель.       Сталь с лёгкостью разрезала тонкие химтековые трубки, а светящаяся салатовая жижа окрасила своими брызгами ближайшую стену. Виктор толкнул растерянного паренька на брусчатку, возвысился над ним, и лишь через мгновение наконец осознал свою роль тринадцатилетки, смотрящей на трепыхающуюся рыбу. Ярость схлынула, — будто и не было её никогда, — остался только ужас, уже слишком знакомо заставивший заледенеть всё внутри. Руки задрожали, нож бряцнул о брусчатку, а Виктор бросился к своему недавнему оппоненту. Паренёк дёрнулся, рефлекторно попытался защититься, опасаясь, что Виктор решил закончить его мучения раньше времени, но тот грубо пресёк любые попытки отстраниться или оттолкнуть. Он схватил разрезанные концы трубок, зажал их, слишком уж наивно надеясь, что это повлияет хоть на что-то. Он хотел бы его спасти, он понимал в устройстве эзофильтров больше, чем любой другой заунский мастер, и поэтому же он понимал, что ничего сделать уже нельзя. Он как всегда всё испортил.       — Всё будет хорошо, — слишком уж ровным тоном сказал Виктор. — Я рядом. — Но в глазах напротив был такой же страх, как и в его собственных, и все бренные людские слова, очевидно, уже не имели никакого веса. Виктор отвёл взгляд, зажмурился, надеясь избежать очередных рыданий. — Мне так жаль. — Голос задрожал, позорно заскрипел. — Прости меня…       Химтек прохладный на коже, по консистенции он напоминал масло, — полупрозрачный, чуть тягучий, оставляющий после себя скользкий след. Он горюч, он чрезвычайно ядовит, от его паров уже начинала кружиться голова. Чем усерднее Виктор пытался сжать трубки, тем меньше в этом находилось смысла. Они выскальзывали из пальцев, от слёз расплывались перед глазами. Химтек пропитывал собой чужую тёмную одежду, заставляя маслянистые пятна неестественно сиять, он разливался по грязной брусчатке, смешиваясь с радугой в мутных лужах. Виктор мог только умолять Жанну, Серую Леди или любое другое известное ему божество спасти эту очередную жертву порочного круга насилия. Но никто из богов его не спасёт и никогда не спас бы. Только одно существо из всех ныне живущих было способно творить невообразимые чудеса и с невероятной лёгкостью объяснять их наукой. Только заунский Химик, из всех людей на свете, был способен спасти несчастного. И если бы Виктор не сбежал, если бы не отрёкся от вездесущей гнили, он мог бы умолять саму Идею о спасении. Но для сожалений было уже слишком поздно. Оставалось лишь принять волю капризной судьбы.       Руки дрожали, собственная кровь смешивалась с химтеком, но Виктор в этот момент не мог думать о себе. Не мог думать о том, что, быть может, чуть позже умрёт от самых банальных сепсиса или интоксикации. Его волновали только напуганные глаза и нездорово блестящий в них неоновый свет, только хриплое дыхание и стекающая по пальцам мерзкая дрянь, изображавшая из себя жизнь, стремительно покидающую тело. И что же в итоге лучше: истечь кровью как крыса или задохнуться запутавшейся в сети рыбой? Какая судьба в итоге менее позорна? «Просто убей его», — холодный, спокойный голос. Человек, всегда уверенный в себе и своей правоте; человек, рядом с которым всё вокруг становилось таким пугающе простым. Просто захотел и сделал — и никогда никаких сожалений, никогда никаких мук совести и никаких последствий. Жить без оглядки на богов, авторитеты, здравый смысл. Такая она, настоящая свобода? Виктор сделал вдох, мысленно посчитал до пяти и выдохнул. Он не мог так поступить. Он так не хотел, он не считал это правильным, но если существо ждала неизбежная и мучительная смерть, разве не было бы гуманнее лишить его бессмысленных страданий? Особенно если они были именно твоей виной.       Виктор едва подавил порыв уйти. Ему хватило предыдущего опыта наблюдения за чужими смертями, но у судьбы явно было другое мнение. Да и смерть в одиночестве — худшая смерть для заунита. Больше никто никогда не вспомнит тебя, никто не заметит твоего отсутствия, а величественный фрегат мира просто пойдёт дальше, безразлично сбросив ненужный груз со своего борта. Виктор не знал имени своей жертвы, не знал возраста и происхождения, но он просто знал, что это его брат. Такой же брат, как и все те братья в Доме, с которыми он делил еду и кров, с которыми он грелся холодными ночами. Такой же брат, как и все те братья на заводах, с которыми он медленно и методично менял мир к лучшему. Такой же брат как Бакалейщик Джо, как мило бухтящий Уинфрид, как молчаливый Монти, как высокий и широкий Нельсон. Он был достоин большего и лучшего, чем имел; достоин большего, чем Виктор мог ему дать. И всё-таки умереть в одиночестве — навсегда сгинуть в холодной вечности. «Человек жив, пока его помнят», — прошелестела однажды Марико. Виктор навсегда запомнил свою напуганную маленькую рыбку, утонувшую в сияющей химтековой луже. Виктор навсегда запомнил свою очередную непростительную ошибку.       А потом он молча встал и отряхнул штаны от грязи, поднял нож с брусчатки и забытую неподалёку фляжку. Интересно, что сказала бы на это Лейла? Как она вообще относилась к смерти? Виктор вытер нож о кофту, бросил безразличный взгляд на засыхающую кровь на руке. Паренёк едва не отрезал ему мизинец, но это вдруг не вызывало совершенно никакого эмоционального отклика. Одним шармом больше, одним меньше — для тщедушного бледного тела уже значения не имело. Оставалось лишь радоваться, что судьба подарила ещё хоть один день, каким бы паршивым он ни был. И плевать уже на Камиллу Феррос и весь её клан, и плевать уже на весь высокомерный Пилтовер, считавший их всех паразитами. Нужно просто оставаться человеком и заботиться о своих братьях ценой всего, лишь потому, что никто не заслужил быть забытым. Никто не заслужил истекать кровью или задыхаться, лёжа на своей же родной земле. Виктор никогда об этом не забудет. ***       Виктор подумал, что сошёл с ума, когда у дверей своей мастерской неожиданно встретил высокую худую барышню, старательно прячущую лицо грязным тряпьём, — бегунок-пневмотрубник, заунский аналог ноксианских гонцов. Ленивым пилтоверским почтальонам даже не снился весь тот объём работы и все те опасности, которые каждый день приходилось героически преодолевать бегункам лишь для того, чтобы доставить пару срочных и важных писем от одного химбарона к другому; реже — писем с поверхности или на поверхность. Ощущение собственного безумия лишь усилилось, когда бегунок вручила Виктору пневмотрубку с пломбой не кого-то, а самой Пилтоверской Академии Наук. Он никогда не мечтал попасть даже в Заунский Колледж Техномагии на Променаде, что уж говорить о любом из пилтоверских учебных заведений, и потому получить письмо от престижнейшего из них казалось чем-то по-настоящему сюрреалистичным. Виктор неловко поблагодарил бегунка, но ей, очевидно, эта благодарность была не нужна. Развернувшись, она стремительно пересекла улицу и, взобравшись на одну из металлических стен, мгновенно растворилась в заунской полутьме. Очевидно, её сегодня ждала ещё огромная куча другой срочной работы.       А Виктор так и остался на крыльце с письмом в руках. Он хотел бы думать, что бегунок просто ошиблась адресатом, однако они никогда не ошибались. Виктор захлопнул дверь, сел за стол, осторожно вскрыл пневмотрубку. Бумага была столь белой, что едва не светилась на фоне серо-коричневого убранства мастерской, а пахла она, кажется, цветами. Такой тонкий, едва уловимый аромат чего-то живого и яркого, без всяких сомнений покрытого позолотой и невинно тянущегося к её неиссякаемому источнику. Виктор развернул письмо, внимательно его осмотрел. Буквы знакомые, но слишком уж вычурные, нарочито пафосные. В Зауне далеко не каждый умел писать, но те, кто умел, уж точно не смогли бы повторить нечто подобное. Снизу стояло две ярко-алые печати: профессор Сесил Хеймердингер и профессор Стэнвик Пидли. И вдруг стало невероятно любопытно, а кто же из них писал это послание? Или, быть может, за них его написала одна из безвольных секретарш, работа которых заключалась лишь в том, чтобы важно кивать и приносить кофе? Виктор читал письмо долго, словно смакуя каждый невыносимо официальный оборот, но вывод в сухом остатке простой: господа приглашали его в Академию. Вот так просто, без всяких там «но» и приписок мелким шрифтом. Сказать, что ему стало дурно, — ничего не сказать.       И всё-таки Виктор согласился на встречу. Пилтовер оказался просто огромным, по его улицам бродили важные людишки в дорогих одеждах, бесстыдно украшенных серебром и золотом; а его дома цвета слоновой кости с идеальной геометрией и кучей острых углов, похоже, держали на себе эти бездонные лазурные небеса. Виктор, помня предыдущий опыт, не смотрел по сторонам, не пытался изучить всё вокруг, — он слишком боялся потеряться, заблудиться в этой неописуемо ужасающей свободе, а у него на этот день всё-таки была намечена совершенно другая цель. Академия величественна, многолика, светлый кафельный пол в ней начищен до блеска, окна столь прозрачны, будто их и не было вовсе. Виктора откровенно тошнило от всего вокруг, тошнило от яркости и чистоты, тошнило от презрительных взглядов, но он всё равно упрямо старался держать лицо. Такой шанс выпадал всего раз в жизни. Он не имел права его упустить. А потом он наконец встретился с профессором Хеймердингером и окончательно утратил связь с и без того зыбкой реальностью.       Виктор читал о йордлах, но никогда раньше их не встречал. Знал лишь о печально известном в Зауне Зиггсе, — том самом безразличном подрывнике, «безобидная шалость» которого едва не стоила ему жизни. Многие народы верили, что йордлы приносили с собой неудачи, что в целом они были грязными и злобными тварями, которых стоило сторониться. В некоторых культурах они представлялись страшными чудовищами, в других — славными героями, но чего отрицать было нельзя, так это того, что они гораздо лучше людей разбирались в хитросплетениях магии и технологии и были способны создавать такие устройства, какие не был способен даже вообразить ни один учёный человек. Как покажет время, профессор Хеймердингер как раз был из таких йордлов; из тех, что тащили весь прогресс человеческой цивилизации на своих пушистых спинах, но тогда Виктор понятия об этом не имел. Тогда он просто встретил странную плюшевую игрушку и не знал, как нужно было правильно реагировать на подобное.       — Виктор, верно? — Профессор едва доставал Виктору до бедра, а протянутая для рукопожатия лапка в прорезиненной перчатке заставила его наклониться. — Приветствую вас, мальчик мой! Мы с профессором Пидли волновались, что вы не найдёте смелости почтить нас своим визитом, но я безумно рад, что эти волнения оказались пустыми. Добро пожаловать в Пилтоверскую Академию Наук!       Его рукопожатие было таким бодрым, что от него тряслась и пышная золотистая шевелюра, и тонкие длинные уши по бокам непропорционально огромной головы. С того самого момента йордлы начали выглядеть для Виктора странными, но довольно забавными существами, впрочем, своих мыслей об этом он никогда не высказывал. Он понял со временем, что даже Зиггс, оказавшийся в итоге бывшим учеником Хеймердингера, был по большей части существом безобидным. Йордлы, хоть и почти бессмертны по человеческим меркам, ужасно наивны, и сколько бы лет им ни было, они всегда смотрели на мир по-детски непосредственно. И даже Хеймердингер, проживший только в Пилтовере как минимум три человеческих жизни, был всё также невероятно энергичен и полон сил. Иногда Виктор ему даже завидовал, — такая жизнь что-то вроде позитивной стороны той самой свободы, не обязывающей тебя оглядываться ни на богов, ни на авторитеты, ни на здравый смысл. У йордлов всё просто, их жизнь слишком длинна, чтобы зацикливаться на бренных людских проблемах. Многие из них пережили уже даже не одну человеческую цивилизацию, но все они всегда одинаково беззаботны.       — Значит, вы профессор Хеймердингер? — неловко пробормотал Виктор, разорвав наконец затянувшееся рукопожатие. — Приятно с вами познакомиться.       — А мне-то как приятно познакомиться с вами, Виктор! Не каждый день можно встретить столь талантливого молодого человека! — Голос у Хеймердингера высокий, а он сам просто обожал тараторить. Говорил так, будто ему вечно не хватало времени, но при этом всё равно всегда и везде опаздывал. — Профессор Пидли уже давно был заинтересован вами, но мы всё никак не могли найти подходящий момент. И вот!       А дальше он всё болтал и болтал о том, какая же это для них честь и как же он неописуемо рад лично встретить Виктора и лично провести ему экскурсию по Академии. Он рассказывал об аудиториях, о разнообразных науках, которые изучались в этих самых аудиториях; пересказывал историю Академии едва ли не с её основания, — естественно, все события от первого лица, ведь всем им он был свидетелем. Они брели по чистым просторным коридорам, проходили мимо огромных окон, через которые так невыносимо прекрасно было видно все пилтоверские красоты; проходили мимо других профессоров, что сдержанно здоровались с, как оказалось, деканом Хеймердингером, а потом продолжали своё паломничество по храму науки. Экскурсия привела их в величественный зал, со стен которого за всеми вошедшими наблюдали гордые и чуть высокомерные портреты выдающихся пилтоверских учёных. Хеймердингер давал краткую справку о тех, с кем был знаком достаточно близко, чтобы предоставить какой-то развёрнутый отзыв, но Виктор его уже не слушал. Он стоял и смотрел на важного человека в бело-золотом костюме и круглых солнцезащитных очках с оранжевыми линзами.       — Простите, профессор, а это..? — едва уличив момент, чтобы вставить хоть слово, побудительно протянул Виктор.       — Ах! — с непривычной лёгкой меланхолией в тоне воскликнул Хеймердингер. — Это, мой мальчик, профессор Питер Синджед. — Виктор резко перевёл взгляд с портрета на собеседника и обратно, пытаясь понять, шутил ли он. Очевидно, всё-таки не шутил. А Виктор за эти годы даже ни разу не поинтересовался, было ли у Синджеда вообще имя. — Один из величайших учёных, что мне доводилось знать, а его вклад в развитие естественных наук до сих пор неоценим. К несчастью, все великие истории конечны…       — Конечны? — Вопрос прозвучал рассеянно, глухо. Наконец все те истории о высшем свете Пилтовера и коллегах-идиотах начинали иметь смысл, наконец они обрели вполне очевидные очертания портрета человека в солнцезащитных очках. Виктор не мог оторваться от этого образа, мысленно сопоставлял его с той картиной, что навсегда отпечаталась в сознании. Питер Синджед — аристократично-бледный мужчина в полном расцвете сил, его взгляд горд и надменен даже сквозь оранжевые линзы, а его осанка безукоризненна. Заунский Химик же напоминал ободранную плешивую кошку, голодающую уже далеко не первый год и без всяких сомнений больную какой-нибудь неизлечимой дрянью. Это как минимум жуткое преображение, если это вообще можно было так назвать. С самой вершины Пилтовера до самого заунского дна, — громкое и, должно быть, чрезвычайно болезненное падение. — А можно… чуть подробнее?       — Я не берусь называть себя экспертом в этой области, но, насколько я помню, люди редко живут дольше ста лет, а уж тем более с таким образом жизни, — иронично ответил Хеймердингер. Виктор вновь посмотрел на него, даже не пытаясь скрыть удивления. — Ах да, мой мальчик, вы же из Зауна. Прошу меня простить! Видите ли, это довольно известная в пилтоверских учёных кругах история. Крайне непрофессионально с моей стороны, но назову её даже легендой! — Лапки довольно забавно жестикулировали, но в тот момент было как-то совершенно не до смеха. — Это случилось на заре Эры Хекстека. Профессор Синджед был ярым приверженцем естественных наук, и потому, вероятно, хекстек казался ему вздором и «детским баловством». Он всегда был довольно резок в высказываниях… и, к несчастью, в условиях стремительного развития целого нового направления в науке его закономерно лишили финансирования, — к концу повествования тон вновь приобрёл меланхоличное эхо. — Многие после этого считали, что он закончил свою жизнь самым ужаснейшим из способов, но, если честно, я так не думаю.       — А что вы думаете? — На этот раз Виктор уже не скрывал интереса. На заре Эры Хекстека… чёрт подери, выходило в итоге, что Синджеду действительно больше ста лет, но это почему-то совершенно не удивило. Это просто было в его духе. Сто лет вынужденного одиночества, бесконечных страданий, на которые он сам себя и обрёк. Человек, так сильно боявшийся смерти, что решивший добровольно лишить себя жизни.       — Ох, мальчик мой, Питер был заядлым курильщиком и не менее заядлым спорщиком, а ещё жутким критиком всего на свете. Уж простите меня за грубость, но такие люди, по моему опыту, обычно живут просто всем назло. — Собеседник легкомысленно развёл лапками, но, казалось, эта тема задевала его гораздо сильнее, чем он готов был признать.       — Вы были его наставником? — В огромных голубых глазах с вертикальными зрачками наконец отразилась вся та тяжесть действительно длинной жизни, но Хеймердингер ответил лишь:       — Я был, есть и буду наставником для всех студентов этого заведения, мой мальчик! Каждый талантлив по-своему, — искать среди вас любимчиков как минимум несправедливо по отношению к остальным. — Он вдруг сделал короткую паузу. — Просто некоторые личности запоминаются лучше других. И далеко не всегда своими положительными качествами.       — У меня, конечно, опыта значительно меньше, чем у вас, но я за свою короткую жизнь успел сделать вывод, что гении редко бывают приятными людьми, — будто пытаясь утешить поникшего собеседника, ответил Виктор. Хеймердингер едва заметно кивнул.       — Не могу не согласиться с вами. — За длинной шерстью у рта, слишком уж сильно напоминающей человеческие усы, было проблематично рассмотреть чужую мимику, но Виктор почему-то был уверен, что он в этот момент вновь улыбнулся.       — О! Виктор! Вы всё-таки пришли! — Словно раскат грома, спокойную атмосферу разрезал глубокий бархатный голос. Профессор Пидли несколькими широкими шагами оказался рядом и тоже протянул руку в перчатке. Высокий рыжеволосый мужчина, у которого от дежурных улыбок уже образовались вполне очевидные морщины. — Можете называть меня просто Стэнвик. — И, конечно же, он подарил Виктору самую лучезарную из своего запаса. — Все пилтоверские инженеры с ума по вам сходят. Редко наше заведение имеет честь принимать специалистов вашей квалификации!       — Мне кажется, слухи имеют свойство преувеличивать мои заслуги, — протянув руку в ответ, нейтрально сказал Виктор.       — А вы, похоже, помимо всех остальных положительных качеств, ещё и большой скромник. Это похвально. Далеко не каждому в наше время дано такое свойство личности. — Рукопожатие у Стэнвика крепкое и гораздо менее активное, чем у Хеймердингера. Йордлы считали это просто людским приветствием, люди же считали это началом крепкой дружбы или большой войны.       — Стэнвик, прекратите смущать молодого человека! Это уже неприлично! — Раздорно прервал весь официоз Хеймердингер.       А потом они в основном обсуждали науку, но Стэнвик всё пытался ненавязчиво продвинуть идею о том, сколько же возможностей открывало молодому перспективному специалисту образование, полученное в самой Пилтоверской Академии Наук. Очевидно, Хеймердингер был заинтересован скорее в самом обучении как в процессе, как в возможности познать что-то новое и в итоге создать что-то новое самому. Виктору был близок его взгляд на мир, пусть и выглядел он в окружающих декорациях слегка наивно. Стэнвик же, как и любой уважающий себя пилтошка, был заинтересован лишь в материальных ценностях, лишь в итогах обучения, которые были способны привести потенциального студента в мир больших и важных дядь из пилтоверской верхушки. Виктор вежливо кивал, стараясь не показывать своего отвращения. В материальных ценностях как таковых, конечно же, не было ничего плохого, — весь ужас таился в том, какими методами они добывались. И вот с методами Виктор был знаком слишком уж хорошо.       Но он всё равно отчаянно хотел остаться в Академии. Он просто чувствовал, что это необходимо и что это могло быть его шансом сделать для Зауна гораздо больше хорошего, чем он мог сделать из самого Зауна. В Верхнем городе крутились все мирские богатства, все сильные мира сего, способные всего щелчком пальцев сдвигать горы, а то и целые горные хребты. Если бы Виктор заработал такую ценную в Пилтовере репутацию, вероятно, к нему действительно начали бы прислушиваться. Он наконец действительно стал бы кем-то значимым. И уж точно он не тратил бы такой ценный дар на то, чтобы дискредитировать врачей или пользоваться всеми прелестями общения со знатными дамами. Он как никто другой знал ценность этого дара и, без всяких сомнений, пустил бы его на благо своих братьев и сестёр, заслуживших большее и лучшее, чем то, что они имели. Быть может, когда-то в будущем, он смог бы даже надавить на клан Феррос и заставить их модернизировать своё чёртово производство. Было бы славно. Виктор хотел бы этого.       Пока достаточно было начать с малого. Хеймердингер едва не начал прыгать от радости, а Стэнвик отреагировал сдержанно, — очевидно, в его голове согласие было единственным возможным исходом. Виктор без раздумий согласился и на общежитие, уже запланировал как и когда позднее перевезёт в Пилтовер самые необходимые вещи, а пока хотел просто осмотреться, примериться. Хеймердингер отвёл его в светлую и просторную комнату, столь прекрасную, что перед глазами потемнело, и Виктор мгновенно утратил дар речи. Удобств оказалось даже больше, чем он вообще мог себе представить. Его оставили одного, а он просто сел на самую мягкую в своей жизни кровать и на несколько мгновений уставился в стену, пытаясь обработать все приходящие в мозг сигналы. За большим идеально квадратным окном сияло солнце, ласкало своим теплом деревянный пол; за ним же пели птицы и общались беззаботные студенты, шумела изумрудно-зелёная листва огромного дерева; от постельного белья пахло чем-то лёгким, неловимо-приятным. Потом из любопытства Виктор приоткрыл внутреннюю позолоченную дверь и, включив свет, обнаружил за ней ванную комнату.       Он стремительно сбросил всю свою слишком грязную и грубую для этих мест одежду, он почти запрыгнул в душ и открыл воду. Он сделал её настолько горячей, насколько вообще мог выдержать, — в Зауне горячей воды в принципе не существовало. Виктор тёр себя до красноты, до боли, будто надеялся, подобно рептилии, снять с себя старую шкуру и найти под ней себя нового, который без всяких трудностей вписался бы в здешний вычурный и слишком высокомерный пейзаж. А потом он встал у запотевшего зеркала, занёс руку в сомнении. Он ненавидел смотреть в зеркала, ненавидел видеть в них слабую мерзкую плоть, которая будет гнить заживо, пока её путь не закончится, и она не воссоединится с холодной вечностью, не станет продолжением бесконечного цикла рождения и смерти. И всё-таки он медленно провёл по стеклу, встретился с осуждением своих же янтарно-золотых глаз и сразу же отвёл взгляд. Оно того не стоило. Замотавшись в тёплое и приятно пахнущее полотенце, Виктор снова сел на кровать. Теперь он понятия не имел, что должен был делать дальше.       И он сидел так мучительно долго, пока от золотого света из окна не начали болеть глаза, а от мирного шума листвы не начали бегать тревожные мурашки. Тогда Виктор закрыл лёгкие лоснящиеся шторы, но этого явно оказалось недостаточно. Тогда он замотался в полотенце с головой, но и этого было мало. Тогда он выключил свет в ванной, закрылся в ней и сидел, но даже так найти внутренний покой у него не вышло. Виктор сел на пол в душевой, закрыл прозрачную дверцу и вслушался в тихий вой водосточных труб. Они пели иначе, не так, как в Нижнем городе; здесь они тонки и изящны, почти бесшумны, в Зауне же они изнывали от грязи и ржавчины, — они, как и все остальные жители, умоляли богов о спасении для всех грешных душ. Их оперы были различны, как море и твердь, как солнце и луна, но всё же находилось в шуме воды и металлическом лязге нечто родственное, что и заставило Виктора наконец мирно и глубоко заснуть, скрючившись на идеально чистом кафельном полу.