Психоз
8 мая 2022 г., 16:00
Дни в Зауне безлики и одинаковы, от уровня к уровню менялась лишь обёртка. Унылые шахты и заводы в Сточных ямах, чуть менее унылые бары и кабаре на Антресолях. Виктор просто брёл в цветастой толпе, не обращая внимания уже почти ни на что вокруг. Металлические дома с годами не становились дружелюбнее, а развязный неон не становился порядочнее. Все дни, словно один день, — начинались тяжёлым пробуждением и поганым привкусом во рту, тянулись однотонной работой и заканчивались неустойчивым тревожным сном. Правда, привычного времени под землёй не существовало, только звон колокола с башни на центральной площади позволял хоть как-то ориентироваться. Три удара — три часа, а уж день или ночь легче всего определить по активности на улицах. По ночам пилтошки в Заун соваться боялись, но в остальное время часто приходилось натыкаться на ладно одетых купцов или шумные компании мелких аристократов. Уроды приходили сюда за деньгами или за зрелищами, однако порой можно было встретить и гораздо менее безобидных граждан Верхнего города.
Виктор проходил мимо узкого переулка, затормозил на пару мгновений, за что получил несколько гневных комментариев от торопливых обывателей из людской реки. Все предпочитали игнорировать подобное, чтобы случайно не попасть в неприятности, но он решил обратить внимание на то, что между домами вполне очевидно притаились пилтоверские миротворцы. Высокие мужчины и женщины в громоздких респираторах, полностью закрывающих лицо. В полутьме их тёмно-синяя форма выглядела почти чёрной, а серебряные металлические вставки бликовали, когда на них падал тусклый свет из разбитых окон. В руках у них телескопические дубинки, — получать такими неприятно, Виктор однажды уже заслужил удар по руке за слишком длинный язык. В компании миротворцев стояло трое работяг, которых, видимо, допрашивали или обыскивали, или всё сразу. Должно быть, в Пилтовере случилось что-то действительно возмутительное, раз уж госпожа шериф отправила своих ищеек на Антресоли. Ни один миротворский рейд для заунитов хорошо не заканчивался. Ни один.
Виктор нервно поправил лямку сумки и попытался вновь смешаться с толпой. Пожалуй, сотрудничать со следствием или, упаси Жанна, становиться подозреваемым он точно сегодня не хотел. На этот день у него совершенно иные планы. Даже внутри Антресолей было деление на уровни, зависящие от материального благополучия. Чем ближе к поверхности — тем дороже стоила жилплощадь и тем больше вероятность случайно повстречаться с пилтошками. Антикварная лавка Муаднэйта расположилась едва ли не на самом верхнем уровне; казалось, ещё чуть-чуть, и уже начнётся Променад, и уже можно будет увидеть солнце и небо, в котором мирно плыли молочно-белые облака. Но тут всё ещё темно, всё ещё грязно, а неон всё такой же пошлый. От сути Зауна не спастись, как бы высоко ты ни забрался. Он всегда будет с тобой, всегда будет преследовать тебя во снах. Можно покинуть Заун, но Заун тебя никогда не покинет, — ещё одна истина, которую Виктор был вынужден запомнить на всю свою жизнь.
Муаднэйт — наследник семьи разорившихся пилтоверских купцов. После смерти матери его отец спился, а он решил сбежать от отцовских долгов в Нижний город. Деловая хватка — их семейная черта, потому, даже оказавшись в непривычных для себя обстоятельствах, Муаднэйт не растерялся и организовал едва ли законный, но довольно прибыльный бизнес. Для его сограждан-пилтоверцев антикварная лавка была просто антикварной лавкой, но для знающих людей, — вроде заунского химика, — это место открывалось с совершенно иной стороны. Законно он продавал шуримские ковры, продавал всякие безделушки, украденные ноксианскими дезертирами из Ионии, продавал картины и статуэтки, а незаконно он, кажется, мог раздобыть абсолютно всё, что только можно вообразить. Синджед закупал у него самые редкие и опасные компоненты для своего оружия или лекарств, Виктор же иногда добавлял к заказам что-то своё, значительно более безобидное.
Муаднэйту, подобно большинству пилтошек, вполне очевидно было некомфортно в реалиях Нижнего города, потому он старался навести свой особенный, более привычный уют. Зауниты неприхотливы, непривередливы, на лишние украшательства место и время тратить они не привыкли. Пусть голые и холодные, но свои, заработанные честным или не очень трудом стены оказывались пределом их мечтаний. Муаднэйт же расстелил ковры, повесил картины с невероятно живописными пейзажами далёкой горы Таргон, постоянно жёг ионские ароматические палочки, из-за чего в помещении была лёгкая дымка, а под потолком у него притаилась гирлянда, что, словно лиана, обвивала скупые металлические балки. Это место казалось Виктору сказочным, на контрасте с шумными улицами оно выглядело миражом, фикцией, галлюцинацией уставшего от безумия разума. Но нет, оно реально, в нём тепло и спокойно, в нём хотелось остаться навсегда.
Муаднэйт был последней деталью пазла, которая удачно завершала эту чужеродную для Нижнего города картинку. Худой и бледный, но не болезненный мужчина средних лет, на нём чуть потёртый синий пиджак с позолоченными пуговицами, у него насыщенно-чёрные волосы, а ещё контрастная седина на висках и в непростительно ухоженной бородке. И даже его рассечённые густые брови выглядели изящно, будто даже чёртовы шрамы у пилтошек обязаны быть идеальными. Обязаны возвышать их над заунитами. Обязаны обесценивать чужие жертвы. Увидев его впервые, Виктор едва сдержал гримасу отвращения, а уж когда Муаднэйт открывал рот, находиться рядом и вовсе становилось невыносимо. Но тогда он говорил с Синджедом, и говорил он с ним как с равным. Только с ним, из всех людей, как с равным он и говорил. Сраные пилтошки. Даже Серое небо, похоже, не было способно вытравить из них природное высокомерие. Пилтовер, как и Заун, всегда будет с тобой. Будет позолотой на пуговицах, будет величественной размеренностью в движениях, будет надменностью во взгляде и снисходительностью в голосе. Они все одинаковы.
— О, моя любимая крыска! — Колокольчик над дверью дружелюбно дзынькнул, а Муаднэйт вполне привычно белозубо оскалился. — Я уж думал, ты не придёшь. Все Антресоли кишат миротворцами, но моя славная маленькая крыска как всегда поражает своей отважностью.
— С чего бы мне бояться миротворцев? Я ничего не сделал, — буркнул Виктор, нехотя подойдя к прилавку. Собеседник, похоже, оказался действительно удивлён таким ответом.
— Правда? — задумчиво протянул Муаднэйт. — Мне казалось, что только ты в этой дыре способен на такое дерзкое ограбление. Надо же, твои собратья-зауниты ещё не разучились меня удивлять. — Он одобрительно покачал головой.
— Что за ограбление? — Не впервые весь город страдал от проступка кого-то одного. И Виктор никогда в жизни не хотел бы стать однажды тем самым человеком. Это мерзко. Это низко. — Что и у кого украли?
— Да я в этом не разбираюсь. Не мой профиль деятельности, — всё с тем же лёгким лукавством в тоне ответил собеседник. — Но что-то очень дорогое и очень научное спёрли прямо из-под носа, кажется, Джиопара. В общем, дрянная история, но вполне в твоём духе.
— Я не хожу в Пилтовер. Мне нечего там делать. — Муаднэйт в ответ хмыкнул, почесал бороду.
— Многое теряешь. В Пилтовере зна-а-ачительно лучше, чем здесь, — бросил почти мечтательно. Очевидно, он скучал по своему дому, и эта тоска Виктору довольно понятна. Только вот сочувствия это почему-то не вызывало. — И, уж тем более, лучше, чем в ваших с Химиком Сточных ямах. Кто в здравом уме вообще будет там жить?
«Хорошо, что мы не в здравом уме» — только и получилось придумать в ответ, но Виктор тактично промолчал. Пожалуй, сегодня ему особенно не хотелось болтать с Муаднэйтом, жаль, правда, того это совершенно не волновало. Пришлось намекнуть ему, что у визита в лавку всё-таки была какая-то вполне определённая цель. Только тогда он наконец полез под прилавок, со словами: «Для моего любимого крысёныша», — достал несколько исторических книг. Ноксус, Шурима, Демасия. Виктор только со временем осознал, насколько большую роль в понимании конкретного человека играло понимание его происхождения. Пилтошки и зауниты такие, какие они есть, не просто так; фрельйордцы, ноксианцы, шуримцы, демассийцы, ионцы, — у всех были вполне определённые причины быть высокомерными или воинственными, жестокими или честолюбивыми, угнетателями или угнетаемыми. У каждого события на свете существовали события, что ему предшествовали. Так работал мир. Потом Муаднэйт достал из-под прилавка несколько склянок с мутными жидкостями и несколько мешочков со всякими сомнительными порошками. Виктор начал медленно складывать всё в сумку.
— Благодарю за оказанную услугу. — Он оставил на прилавке горсть монет. Те симпатично блестели под мягким светом гирлянды.
— Когда всё-таки надумаешь начать промышлять в Пилтовере, не забывай про своего друга Муаднэйта. — Едва получилось сдержать порыв закатить глаза, а собеседник всё равно упрямо продолжил: — Если я не смогу купить твою добычу, то за небольшой процент с удовольствием подскажу того, кто сможет.
— Спасибо за предложение. Я подумаю. — Виктор застегнул сумку, перекинул её через плечо и напоследок бросил на Муаднэйта тяжёлый взгляд.
— Ах да. Передавай Химику мой пламенный привет, — почти что промурлыкал тот, а потом опять белозубо оскалился.
На обратном пути Виктор продолжал пытаться игнорировать всё вокруг, но вновь столкнулся с миротворцами. На этот раз они показательно обыскивали и отчитывали кучку явно очень раздражённых беспризорников. Детям сложнее сдерживать тягу к справедливости, сложнее держать язык за зубами и не бросать камни вслед большим и страшным пилтошкам. Дети хотели свободы. Свободы, к несчастью, не существовало, и миротворцы успешно им это доказывали. Хорошо хоть, что на этот раз не стали бить. Пока что, по крайней мере. «Каждой твари нужно преподать урок!» — респираторы обычно искажали их голоса, но не так, как это делали эзофильтры. Будто бы совершено иначе. Миротворцы преподавали уроки и детям, и старикам, — в Зауне действительно опасна каждая тварь, уж кто если не Виктор знал об этом лучше всех. Каждая тварь была способна всадить нож в спину или раздавить глотку тяжёлым ботинком. Однако, должно быть, это лишь порочный круг насилия. Бесконечные цунами, метающиеся от берега к берегу. В итоге голодная стихия уничтожит всё, она сожрёт всё, а выжившие просто продолжат винить друг друга, ломать друг друга. Жестокость — часть людской сути. Часть того, что делало их всех одинаковыми трупами на могильниках. Впрочем, как и безразличие. Виктор замер в нерешительности. О, Жанна, он обязательно однажды об этом пожалеет.
— Господа миротворцы, прошу вас, проявите немного милосердия к этим неразумным незрелым созданиям, — Виктор поднял руки, демонстрируя свою безоружность. Один из миротворцев повернул голову в его сторону. — Уверен, их слова или действия были лишь следствием крайней степени невежества. Умоляю, позвольте мне сопроводить их до родителей. Они больше не доставят неприятностей. — Миротворец посмотрел на напарника, тот кивнул и отпихнул одного из мальчишек в сторону Виктора.
— У нас нет времени на разборки с этими малолетними идиотами, — важно сказал он, а потом сделал угрожающий жест рукой. — Учти, заунит, отвечаешь за них головой.
— Конечно, господа. Приношу извинения. — Виктор уважительно поклонился. Одно из тех немногих правил пилтоверского этикета, которое ему пришлось выучить, чтобы избегать лишних неприятностей. Или спасать других от неприятностей.
Мальчишки важно хохлились, переругивались, сплёвывали на землю, а Виктор просто молча смотрел вслед уходящим миротворцам. О, он тоже мог преподать тварям урок. Любым, — будь они из Зауна, будь они из Пилтовера, — значения не имело. Тупость — черта, от происхождения не зависящая. Нет, конечно, он когда-то был таким же юным, дерзким, наглым, максималистичным. Детям сложно объяснить понятия из взрослой жизни, из взрослого мира, в котором каждое действие каждого человека влияло на судьбу многих и многих людей его окружающих. Беспризорники хотели показать свою крутость, но могли навлечь большую беду далеко не только на себя, а уж их поведение лишь укрепляло все стереотипы о бескультурии и неотёсанности жителей Нижнего города. И, что самое ужасное, им просто невозможно этого объяснить. Они ещё не доросли до понимания таких простых истин, потому оставалось только говорить с ними на их же языке. Вычислить лидера легко — самый большой и громкий мальчишка в рваной куртке. Виктор схватил его под локоть, притянул к себе и опустился поближе.
— Э, мужик! — возмущённо взвизгнул мальчишка. «Мужик»? Неужели Виктор так плохо выглядел, что теперь мог сойти аж за целого мужика? Почти печально. — Руки убери!
— Слушай сюда, имбецил. Только попробуй со своей шайкой ещё раз перейти дорогу миротворцам — я лично вам все рёбра переломаю. — От стальной злобы в тоне все остальные беспризорники мгновенно притихли, но лидер продолжал смотреть с вполне очевидным вызовом. — Найду каждого. И накажу каждого.
— Да ты просто шавка пилтоверская, — презрительно выплюнул собеседник. — Видали как кланяется, а? Ты подстилка этих уродов! С чего вдруг мне тебя бояться?
— Знаешь, сколько людей я убил? — Мальчишка скептично фыркнул. Виктор спокойно достал нож из кармана, раскрыл его изящным движением и недвусмысленно направил к чужому горлу. — Слышал про Большого Билла? Я его убил. Я перерезал ему глотку, я омыл улицы его кровью, я вырвал ему сердце голыми руками.
— Врёшь! — собеседник сделал рефлекторную попытку вырваться, но Виктор держал слишком крепко, а лицом оставался всё также невозмутим.
— Идите домой, братцы. И молитесь милосердной Жанне, чтобы она уберегла вас от встречи со мной. — Пальцы разжались, мальчишка мгновенно отпрянул, важно поправил свою рваную куртку и боязливо покосился на блестящее лезвие, всё пытаясь прикинуть реальность угрозы.
В конце концов, он махнул своим приятелям рукой, и вся компания, нервно перешёптываясь, двинулась по узким переулкам. Виктор спрятал нож, вновь поправил лямку сумки, лениво зачесал волосы рукой. Маньяк из него, пожалуй, так себе, но для наивных мальчишек это звучало достаточно убедительно. Быть может, теперь они дважды подумают, прежде чем в очередной раз плевать на миротворские ботинки или показывать стражам порядка всякие неприличные жесты руками. Быть может, теперь они даже доживут до совершеннолетия, только вот миротворцы — самая безобидная напасть для Зауна. Экология, преступность, наркотики, работа в шахтах и на заводах, к великому сожалению, никуда не делись. Виктор устало вздохнул и продолжил свой путь в Сточные ямы. Времени на отдых не было, планов на сегодня всё ещё слишком много. Он вновь сидел в подъёмнике, теперь смотря на то, как приближались угрюмые каменные дома и тусклые холодные огни. Здесь задорный звон колокольчика всегда звучал как-то особенно иронично. Золотая звезда, медленно утонущая в мутной морской воде.
Сточные ямы всегда одинаковы. Они будто застыли, заледенели, навсегда зависли в невесомости. Время разрушало камень и металл, огонь пожирал плоть, заводы рушились, чтобы на их месте вырастали совершенно новые, но абсолютно такие же. Всё менялось, но всё равно оставалось неизменным. Уроборос, медленно пожирающий сам себя, застрявший в ловушке собственного бесконечного голода. Заводы привычно лязгали, водосточные трубы привычно выли, шаги привычным эхом разносились по пустым улицам. Виктор засмотрелся на светлячка, медленно и изящно кружившего у химического фонаря. Что-то новенькое. Наконец-то. А потом дырявый забор; железки, торчащие из рыхлой земли; деревянный склад, стойко выдерживающий испытание тяжёлым затхлым воздухом. Сколько бы лет ни прошло, Сточные ямы всегда одинаковы. Менялись только актёры, но декорации всегда одни и те же, давно уже набившие оскомину своей похабностью и уродливостью. И всё-таки это дом Виктора. И всё-таки он обязан постоянно возвращаться сюда. Такова его судьба.
Менялись только актёры. Как показывала практика, люди вообще материя довольно нестабильная. За одну короткую жизнь человек был способен побывать как минимум тремя совершенно разными людьми: ребёнком, взрослым и стариком. Но жизнь сложна, она заставляла одушевлённые предметы мутировать, принимать совершенно иные формы. Формы торговцев и аристократов, бандитов и миротворцев, солдат и целителей, грешников и праведников. Виктор всё никак не мог классифицировать ту форму, в которой сейчас находился сам, также, как не мог классифицировать и ту форму, в которую медленно мутировала личность Синджеда. Вероятно, они действительно не в своём уме, но он пока не мог назвать это даже полноценным безумием. Эта форма словно в суперпозиции, она словно невнятная муть из нескольких чётких форм, неумело спаянных вместе уродливыми толстыми швами. Однажды она должна была к чему-то прийти, но пока приводила лишь к ощущению полного бессилия. К ощущению собственной беспомощности, незначительности. К ощущению потери контроля над капризной судьбой. И Виктор не мог ничего сделать, не мог быть своим же скульптором, не мог сам придать себе какую-то форму. Он просто плыл по течению. Он просто надеялся на какое-то чудо. Как и всегда.
Но чудес не бывает, — Синджед доказывал это регулярно, будто специально желая уничтожить остатки детской невинной наивности. Наука лишала даже мир, до краёв наполненный магией, всякого очарования. Всему на свете находилось логичное объяснение. Виктор любил это в той же степени, что и ненавидел, он хотел понять мир целиком и полностью, понять каждый случайный взгляд, каждый случайный жест, разгадать наконец загадку не только мироздания, но хотя бы одного конкретного человека. А с годами Синджед становился лишь причудливее, его форма усложнялась чёткой, но неестественной геометрией, а об его острые углы оставалось только случайно резать ладони. Сейчас же он слишком явно и заметно погружался в безумие, терял остатки всего человеческого, а форма становилась комплекснее, раскрывалась со всех сторон, обнажая хилое уязвимое нутро. Защитные иглы росли прямо из мяса, а твёрдый панцирь превращался в тонкое и изящное металлическое плетение. И вся эта материя постоянно в движении, она отчаянно пыталась найти свою идентичность, но всегда принимала лишь более далёкие от бренной реальности формы.
Иногда Синджед бредил, иногда начинал разговаривать сам с собой, иногда на него обрушивались приступы немотивированной агрессии, а иногда он просто застывал в ступоре. Это всё — только его вина. Фанатичной работой и стимуляторами он медленно и методично разрушал своё тело, последствиями войны он разрушал свой неустойчивый разум. Всегда держал всё в себе, всегда был слишком горд, чтобы поделиться своей слабостью, а Виктору оставалось просто наблюдать за тем, как чужая личность гнила заживо, как растворялась в непроглядной тьме космической бездны. Интересно, а у сумасшедших вообще была душа? Или это её сложное и изящное полотно и расходилось по швам, и рассыпалось на кучу старых грязных нитей? Не зря же таких людей называли душевнобольными, но куда тогда Синджед отправится после смерти? Виктор пока не мог найти ответа на этот вопрос, но знал, что найдёт однажды. Наука способна объяснить всё на свете. Очевидно, она способна объяснить и своего отчаянного раба. А Синджед тем временем даже в бреду мог объяснить необъяснимое. Слушать поток чистого разума иногда оказывалось довольно занятным. Однажды он сказал: «На поле боя не бывает пацифистов. На поле боя есть только живые и мёртвые», — и Виктор тогда даже задумался. Пожалуй, это вдруг значило для него оглушающе много. В Зауне вся жизнь — это поле боя. И, Жанна, как же ущербно строить из себя пацифиста.
Виктор зашёл в пугающе тихую лабораторию, поставил сумку на стол и осторожно достал все склянки и все порошки. Синджед же сидел за своим столом, и, судя по обстановке, у него недавно случился очередной приступ немотивированной агрессии. Но сейчас он спокоен, сейчас он просто смотрел на свою ладонь так, словно видел её впервые в жизни, а Виктор только тяжело вздохнул, заметив кровь на бинтах. Подошёл ближе, взял тонкую ладонь в свою. Похоже, он сжал колбу в руке с такой силой, что та просто лопнула, оставив несколько серьёзных повреждений, изрезав осколками бинты и бледную кожу. Синджед на осмотр никак не отреагировал, теперь он просто всё также молча перевёл взгляд на стену. Виктор достал из чужого ящика ножницы, пинцет, новые бинты и нитки, подвинул другой стул. Окровавленная ткань осталась лежать на полу, худая рука осталась беззащитной, голой, открыла миру все свои слабости и уродства. В этом, должно быть, весь Синджед. Ему плевать на то, как он выглядел, плевать на то, что он говорил, плевать на себя и на всех вокруг, но всё равно, вместо того, чтобы накладывать повязки только на свежие раны, он накладывал повязки на все. Он прятал всё это мерзкое, он прятал все свои ошибки и всё равно упрямо делал вид, что так и надо. Это же просто мера предосторожности, чтобы в раны не попадала инфекция, но когда ему вообще было не плевать на свою безопасность? Когда ему было не плевать хоть на что-нибудь?
— Мне нужно доработать формулу стимуляторов, — вдруг абсолютно невозмутимо бросил Синджед. Виктор даже замер на мгновение, пока доставал осколок стекла из раны.
— Может, тебе стоит слезть с них? Не допускал такую мысль? Для разнообразия. — Оставалось только держать себя в руках, чтобы случайно не сделать хуже. Случайно не пережать, случайно не порезать ещё сильнее. Кажется, он слишком старался. Никто всё равно этого не ценил.
— Я умру, если слезу с них. Я умру, если не слезу с них. Так какая разница? — Всё тем же тоном ответил собеседник. Что ж, логично. Виктор даже выронил осколок на пол. Да плевать.
— Может, проживёшь чуть дольше. — Пинцет отправился обратно в ящик, бряцнул о что-то металлическое.
— Вздор. — И Синджед вдруг перевёл мутный взгляд на Виктора. Он будто был здесь и не здесь одновременно. Движения неестественно плавные, тон неестественно спокойный. Это жутко. Действительно жутко. — Я проживу ровно столько, сколько мне суждено прожить. — А потом он вновь начал смотреть куда-то в пустоту. — К несчастью.
— Тебе бы поспать, — чуть обеспокоенно бросил Виктор. Собеседник качнул головой.
— Мне это не нужно, — очередной нейтральный, но неимоверно раздражающий ответ.
— Да тебе ничего не нужно, — едва ли не шипение сквозь зубы, но никакой особенной реакции это ожидаемо не вызвало.
Синджед, на удивление, больше ничего не сказал, дал шанс закончить работу в тишине. Виктор был бы ему благодарен, если бы всё это не было его виной. Если бы всё на свете не было его виной. Единственный неоспоримый плюс стимуляторов — не нужно тратиться на обезболивающее. Игла плавно пронзала плоть, нитка изящно проходила сквозь и сшивала края раны. А потом бинты, и как иронично в итоге выходило, что Синджед научил Виктора накладывать такую повязку, а накладывать её приходилось только ему одному. Хотелось бы сказать, что Синджед вырастил себе раба, беспрекословно выполняющего любые приказы, но Виктор сам сделал себя рабом. Он, очевидно, был рад им быть. Так проще, чем решать что-то самому. Так проще, чем быть кем-то самому. И тут осознание: выходит, Виктор был частью Синджеда, чем-то вроде логического продолжения. Этаким дополнением, паразитически-симбиотическим организмом. Отцы-ремесленники растили своих сыновей способными продолжить семейное дело. Синджед не был отцом, не был ремесленником и кого же он тогда вырастил? Виктор связал концы бинта, посмотрел в чужое лицо. Похоже, кто-то наконец-то вернулся в мир живых. Некогда мутный взгляд вновь стал привычно осмысленным, сфокусированным.
— Мне нужно работать, — и вот ответ. Вот нежеланное продолжение разговора. Виктор встал со стула, собрал мусор с пола. О, Жанна, как же хотелось его ударить. Как же хотелось заставить его понять, что он вообще творил. Но он понимал. Он понимал это лучше всех. И вот это уже действительно страшно.
— Ты худший из всех людей, что я встречал за жизнь, — раздражённо сказал Виктор, переставляя на чужой стол склянки и порошки. Работа. Вечная работа.
— Рад стараться, — скупо усмехнувшись, ехидно бросил Синджед. Очередное осознание: должно быть, это всё тоже просто какой-то эксперимент. Но какова тогда его цель, чёрт подери?
***
— Я видел своих родителей. Такими, какими они были, когда я был ещё ребёнком. Это довольно занимательно. — Бред Синджеда сложно назвать бредом в привычном понимании. Он просто начинал говорить без остановки, говорил всё, что только придёт ему в голову. В это время можно было задавать абсолютно любые вопросы — он ответит на все. Проблема лишь в том, что не на все вопросы порой хотелось знать ответы. — Мой отец самый обычный банкир, но он всегда строит из себя просто невероятно важного человека. Он туповат, но всё-таки в цифрах кое-что понимает. Он научил меня тому, что в Пилтовере никому нельзя доверять. Постоянно напоминает об этом. Постоянно говорит: «Не позволяй им оставить тебя ни с чем», «Не подпускай их к своим исследованиям», «Не пытайся с ними дружить, — им от тебя нужен только твой гений». Полагаю, не нужно иметь выдающиеся умственные способности, чтобы это понять, но спасибо ему за напоминания. Правда. — Синджед замолк на пару мгновений, Виктор даже оторвался от своих чертежей. Пожалуй, это было слишком интересной темой для «разговора». Не хотелось бы, чтобы всё так быстро закончилось. — Моя мать секретарь-машинистка. Её работа едва ли сложна и престижна, она просто всю жизнь стучит по клавишам. Но она невероятно красива. У неё волнистые каштановые волосы, голубые глаза, она постоянно носит лёгкие платья с закрытой шеей и обожает украшения с бирюзой. Она научила меня рисовать. Когда-то она хотела быть художницей, но обменяла мечту на безбедную старость. Далеко не самый лучший выбор, учитывая, что до полноценной старости она даже не доживёт.
— Ты убил своих родителей? — Виктор слишком давно хотел задать этот вопрос, чтобы сейчас упустить такую возможность.
— Нет, — нейтрально ответил Синджед. — Как я уже говорил, мой отец банкир. Во время захвата банка его убила банда заунитов. — Поле боя. Вечное поле боя. Виктор почему-то почувствовал себя виноватым за то, чего не совершал. За то, чего физически совершить не мог. — Точнее, они серьёзно ранили его. Он три дня лежал в коме, а потом наконец-то умер. Сейчас я бы смог спасти его, но тогда я просто уничтожил тех, кто не смог. Репутация — самая ценная вещь в Пилтовере. Видный учёный сказал, что врачи бездари, и они мгновенно стали неприкасаемыми. Никто и никогда больше не решился иметь с ними дел. Удобно, не так ли? — Синджед вздохнул. — А мать была глупой и наивной мечтательницей. Безумно любила отца, ради семьи бросила свою многообещающую карьеру и устроилась на «нормальную» работу. Очевидно, она была далеко не самым счастливым человеком на свете, потому чуть позже убила себя сама. Её я тоже спасти не смог. Просто не успел. Она выпила крысиный яд, умерла у меня на руках. Полагаю, она хотела, чтобы я видел её смерть. Должно быть, она винила меня в чём-то. Люди всегда винят друг друга в чём-то. Например, в чём винишь меня ты?
— Во всём на свете, — не думая ни секунды, бросил Виктор. Пожалуй, сегодняшняя порция бреда была для него слишком… сложной. Хотелось поскорее вернуться к работе. Просто потому, что, похоже, чужое прошлое оказалось именно тем вопросом, ответ на который он знать не хотел.
— Правда? — задумчиво протянул Синджед. — Какая честь. — А потом он опять замолк ненадолго, Виктор же продолжил возиться со своими чертежами. Очередной амбициозный самостоятельный проект. Не хватало только начать ошибаться, случайно поддавшись нежеланной жалости к себе или собеседнику. — Знаешь, я никогда никого не любил, никогда ни к кому не привязывался. Люди тупы и бездарны, они не заслуживали моего внимания. Но ты… — Виктор зажмурился, сжал кулаки. Вот этого он знать уже совершенно точно не хотел. Он хотел знать всё на свете, кроме этого.
— Лучше расскажи про свои исследования на благо Пилтовера, — сказал глухо, просто надеясь переключить чужое внимание. Благо, в таком состоянии сделать это не так уж и сложно.
Синджед действительно начал рассказывать про различные исследования на благо Пилтовера. Амбициозные проекты всех цветов и размеров, буквально перевернувшие представление о медицине и, на самом деле, далеко не только о ней. Похоже, он действительно был выдающимся учёным, а все остальные действительно на его фоне казались тупицами и бездарями. Он называл их подхалимами, червями, идиотами и ещё сотней самых разнообразных и чрезвычайно лестных слов. Кажется, он был единственным пилтоверцем на свете, который не превозносил свою родину и своих сограждан над Зауном и заунитами. И всё-таки он всё ещё был пилтоверцем, — высокомерным, гордым, эгоцентричным, — но если уж выбирать между ним, Муаднэйтом или любым другим наглым пилтошкой, выбор будет очевиден. По крайней мере, Синджед видел в Викторе равного себе, и было уже абсолютно плевать, по каким конкретно причинам. Пусть ненавидит всех остальных людей на свете. Пусть называет их последними словами. Пусть говорит всё то, о чём Виктор думал, но никак не решался сказать вслух. Пусть будет тем, кто всегда прав.
— Что ты видел на войне, Синджед? — А потом Виктор всё-таки решился задать действительно интересующий его вопрос. Собеседник вдруг напряжённо замолчал. Он замер, уже привычно уставился в стену.
— Я многое видел на войне, — вполне спокойно ответил Синджед, но продолжил уже чуть бодрее: — Ноксианская карательная медицина так удивительна… Они отрубали конечности без анестезии, они добивали тех, кто уже не выжил бы. Они откуда-то знали, кто уже точно не выживет. Они искореняли слабость. — Он неопределённо качнул головой. В бреду его язык тела часто не имел никакого смысла, а иногда и вступал в прямой конфликт со словами и интонациями. — А в итоге судить они пытались меня. Представь себе, мы с Эмистан едва не угодили под военный трибунал.
— Хочешь сказать, что ты не виноват в произошедшем? — скептично спросил Виктор.
— Убивает никогда не оружие. Убивает человек, в руках которого оно оказалось. — На другой ответ надеяться и не приходилось. Мерзко. Но в каком-то смысле он всё-таки прав. Ноксианцы уничтожили бы провинцию с ним или без него, — такова судьба. А так они, быть может, подобно мальчишкам-беспризорникам, хоть чуть-чуть задумались над своим поведением.
— Получается, ты просто оружие в чужих руках? — нехотя продолжил Виктор. Чертёж уже получался кривым, его уже нужно будет переделывать, так что работать с ним уже бессмысленно. И всё-таки он упрямо продолжал.
— Можно и так сказать. — А Синджед упрямо продолжал строить святую невинность. Его невозмутимости можно только позавидовать.
— Ты снимаешь с себя ответственность, — Виктор сделал очевидный вывод, надеясь обратить на это внимание. — Ты чувствуешь вину?
— Нет. — Оставалось только устало вздохнуть. Ну да. «За это я и виню тебя». — Я чувствую, что я постоянно упускаю что-то очень важное, но просто не могу понять, что конкретно, — глухо протянул собеседник. Это звучало как-то фанатично, как-то особенно безумно. По спине пробежали мурашки. — Мне нужно подумать. — А через пару мгновений он просто покинул лабораторию.
У Синджеда появилась действительно странная привычка ни с того ни с сего уходить куда-то. Он мог бросить все свои неописуемо важные дела и отправиться на прогулку по Сточным ямам. Он бродил неизвестно где часами, ему не мешало даже Серое небо, а потом он просто возвращался и невозмутимо продолжал делать то, что делал до этого. Его безумие действительно очень занимательно, Виктор уже и сам начинал чувствовать себя тем самым учёным, наблюдающим за ходом какого-то чрезвычайно необычного и совершенно бесчеловечного эксперимента. И прекратить это невозможно, — Синджед никогда не позволял себе помочь. Никогда не позволял лишний раз притронуться к своей работе, никогда не позволял лишний раз притронуться к своим ранам, никогда не позволял лишний раз поговорить о… чувствах. «Не мешай», «Не лезь», «Займись своими делами», — единственные ответы, которые от него можно было получить. Одиночка, отчаянно желающий умереть в одиночестве. Так, как это обычно делали больные звери. Может, это такое выражение вины? Может, он пытался так оградить от всего плохого? Оградить от себя? Виктору пока ещё слишком сложно судить об этом. Он всё ещё недостаточно знал о человеческой сути, но однажды он обязательно найдёт ответы на все свои вопросы. Обязательно.
***
Строить из себя пацифиста ущербно, потому пора наконец брать всё в своим руки. Но война Виктора не против Зауна или Пилтовера, не против всех этих людей, она против самой жестокости, против самой человеческой сути. Война против войны, — как бы наивно и пафосно это ни звучало. Чтобы всё исправить, нужно разорвать порочный круг насилия, нужно бороться не с симптомами, а с самим заболеванием. Поскольку никак повлиять на Верхний город Виктор не мог, он решил повлиять хотя бы на Нижний. Проблемы преступности и наркотиков взаимосвязаны, и надёжного способа борьбы с ними он придумать, к несчастью, не смог. Зато он понял как бороться с экологическими проблемами. А их решение, в свою очередь, могло заодно и улучшить качество жизни безразличных работяг в защитных одеждах. Он изучил большую часть аварий на производстве и сделал довольно очевидный вывод: практически во всех авариях был виноват самый обычный человеческий фактор. И эту проблему легко исправить самой обычной модернизацией производства. Виктор много знал о заводах, много знал о механизмах, много знал о людях. Оставалось только предложить свою помощь и молиться милосердной Жанне о том, чтобы её приняли.
— И ко скольки промышленникам ты уже приходил с этим предложением, сынок? — Виктор чуть заметно вздрогнул, когда собеседник вновь обратился к нему.
— Вы десятый, сэр. — Мистер Фредерсен в ответ задумчиво хмыкнул.
— Ого, а ты настойчивый. — Он одобрительно покачал головой, а потом вернулся к рассматриванию чертежей. — Это похвально.
Производством химтека, металлургией и прочей крупной промышленностью в Зауне занимались непосредственно заунские промышленники, хекстек же целиком и полностью принадлежал клану Феррос, потому в эту степь Виктор пока лезть не осмелился. Промышленники — люди важные и занятые, искать их по всему Нижнему городу довольно утомительно, но Виктор знал подходящие места. Знал он и о том, что, на самом деле, большая часть промышленников жила и работала на Променаде, — единственном надземном уровне Зауна, — но соваться туда он пока был не готов. Под землёй ему всё-таки как-то спокойнее. Компания Фредерсен Кемфордж в основном занималась производством химтека, а владельца и по совместительству основателя компании Виктор крайне удачно застал в его кабинете в одном из главных заводов. Точнее, возможно, он немного его подкараулил, но это уже не имело значения. Значение имел только результат импровизированных переговоров, и, честно говоря, пока мистер Фредерсен был настроен по отношению к Виктору дружелюбнее всех остальных девяти попыток. О, Жанна, пусть это действительно будет так.
Промышленники, в отличии, например, от тех же химбаронов, по манерам и внешнему виду больше напоминали граждан Верхнего города. Должно быть, источник таких изменений всё-таки не в деньгах и не во власти, а в непосредственном общении с пилтошками, потому Виктор решил это запомнить. Чем длительнее контакт с Верхним городом, тем меньше в тебе от Нижнего. Судя по Синджеду, наоборот это тоже работало, правда, не так охотно. В любом случае, найти общий язык с промышленниками оказалось гораздо сложнее, чем с любым среднестатистическим заунитом. Да и собственное отвращение ко всему пилтоверскому вкупе с чужим высокомерием делу совершенно не помогали. Мистер Фредерсен облачён в отглаженный тёмно-коричневый камзол, декорированный золотыми нитками, его укладка была безукоризненно идеальной, а зубы ослепляюще белыми. На его фоне Виктор выглядел грязным бродягой и да, это раздражало. И да, наверное, это было самой обычной низменной человеческой завистью, но, можно подумать, он не имел права завидовать. Любая душа хотела для себя лучшей жизни. Это вполне естественно.
— Как думаешь, почему они тебе отказывали? — вдруг нейтрально спросил мистер Фредерсен, наконец оторвавшись от чертежей.
— Не имею ни малейшего понятия, сэр, — почти честно ответил Виктор. В кабинете всё как-то неправильно. Бархатные стулья с резными ножками, красивые натюрморты на стенах, но стоило выглянуть в мутное окно, — и там угрюмые каменные дома, и там холодный свет химических фонарей. Мерзко.
— Это слишком рискованно. — Мистер Фредерсен откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Во-первых, ты слишком молод. У тебя нет никакого опыта работы и некому поручиться за тебя. Во-вторых, это слишком амбициозно, никто ещё не занимался ничем подобным и никто не знает, к чему это может привести, а твоя неопытность ставит под сомнение успех проекта. В-третьих, это слишком большие траты, которые могут банально не оправдаться, опять же, из-за первого пункта, — говоря всё это, он задумчиво смотрел куда-то в потолок, но потом вновь перевёл взгляд на собеседника. — Понимаешь?
— Понимаю, сэр. — Виктор устало вздохнул. — Но если этот проект будет успешно реализован, то это серьёзно сократит ваши траты. Машины не устают, им не нужно платить, они готовы работать круглосуточно и в любых условиях. Они не болеют, не рожают детей, не просят повышения. Меньше людей — меньше трат и больше прибыли. — Он сделал небольшую паузу, пытаясь придумать ещё хоть какие-то аргументы. Десятая попытка, чёрт подери. Ему что, ждать своего тридцатилетия, прежде чем предлагать людям помощь? — А я, в свою очередь, готов работать хоть бесплатно, сэр.
— И какая тебе тогда от этого выгода, сынок? — Мистер Фредерсен нахмурил густые брови.
— Материальной — никакой. Я не приучен думать в таких категориях, сэр. Если вы не дадите мне денег — я найду их в другом месте. Вот и всё, — уверенно ответил Виктор и плавно развёл руками. — Но вы точно дадите мне опыт работы и репутацию, благодаря которым я смогу модифицировать и другие производства. — Собеседник вновь задумчиво хмыкнул.
— А это довольно умно. — Он отвёл взгляд, почесал подбородок. — Но ты не имеешь никакого представления о том, как работает бизнес в частности и вся экономика в целом, не так ли?
— Верно, сэр. Не имею. — Не очень-то сложно было сделать несколько предположений о том, к чему конкретно он вёл, но Виктор решил продолжать быть относительно честным. Зауниты всегда действовали жёстко и прямолинейно, — таковы местные порядки.
— Ладно, — скупо бросил мистер Фредерсен, поднялся со стула и протянул ладонь для рукопожатия. — Я дам тебе один-единственный шанс.
— То есть? — Виктор пару раз недоумевающе хлопнул глазами. — То есть, я принят? — Собеседник усмехнулся и терпеливо кивнул. Виктор мгновенно вскочил со стула и встал так прямо, как только мог. — Я вас не подведу, сэр. — Неуверенно сжал протянутую ладонь.
— Будь здесь завтра к восьмому утреннему колоколу, — деловым тоном продолжил мистер Фредерсен. — Твою зарплату обсудим после испытательного срока.
— Хорошо. Я буду. — Виктор для верности кивнул несколько раз, закончил рукопожатие и уже собрался уходить. Жанна! Это просто поразительно. Это просто восторг. Это просто не описать словами. Виктор уже с головой погрузился в ощущение своего триумфа, но его отвлёк всё тот же серьёзный голос:
— Сынок, ты ничего не забыл? — Пришлось задуматься на секунду. Чёрт. Чертежи. Ну какой же он идиот.
— Ах да. Простите, — Виктор от стыда опустил взгляд в пол, вновь подскочил к столу, а потом, свернув все чертежи и спрятав их в тубу, наконец со спокойной душой почти что сбежал сначала из кабинета, а потом и из завода.
Оказавшись на тёмной холодной улице, Виктор выронил тубу, привалился плечом к стене и закрыл рот рукой, чтобы случайно не начать радоваться вслух. У него получилось. И пусть это всего одна маленькая победа в большой войне, восторга от этого столько, словно он лично поднял флаг над чужой захваченной столицей. Теперь он точно понял, что должен делать со своей жалкой жизнью, теперь он наконец-то нашёл своё Предназначение. У него была Идея, была Цель, оставалось только работать на благо не Зауна или Пилтовера, но на благо всего человечества. Он обязательно найдёт все ответы на свои вопросы, он разорвёт порочный круг насилия и исправит все те изъяны, что заставляли людей превращаться в забытые всеми гниющие трупы на могильниках. Он сделает всё возможное и невозможное, но для этого ему необходимо хотя бы дожить до завтра. Хотя бы не умереть от этого проклятого восторга. Виктор медленно вдохнул, также медленно выдохнул, поднял тубу с грязной брусчатки и сутулой тенью отправился Домой. Больше ему некуда идти.
***
Работать не только ради выживания, но ради Цели — это странное ощущение. Это неописуемое воодушевление, это непреодолимое нежелание прерываться даже на сон или еду, это чувство… счастья? Никаким другим словом Виктор просто не мог этого описать. Он не хотел отвлекаться ни на секунду, а все мысли в голове, подобно одиноким светлячкам, медленно и изящно кружились только вокруг холодного химического фонаря Предназначения. Это ощущал Синджед? Это заставляло его отказываться от всего человеческого и принимать форму чего-то совершенно иного, чего-то не принадлежащего этой бренной реальности? Чужая одержимость заразительна, словно чума, а Виктор с такой охотой поддался ей, что испугался бы, если бы не это особенное неописуемое чувство. Быть может, безумие всё-таки не так уж и страшно? Кто вообще придумал, что это страшно? Очевидно, его опасность значительно преувеличена. По крайней мере, по скромному мнению Виктора. Потому он работал как проклятый, работал как безразличный работяга в защитной одежде. Он не думал о том зеленоватом химическом пламени, что непременно ждало его в конце этого пути. Он ни о чём не думал.
Мистер Фредерсен оказался вполне удовлетворён результатами испытательного срока. В принципе, в этом Виктор и не сомневался. Он больше ни в чём не сомневался, мир стал для него открытой книгой, стал просто заметками в ежедневнике. Виктор записывал всё, записывал любую, даже самую безумную, идею, что приходила в его беспокойную голову. Желтеющие страницы медленно превратились в энциклопедию с картинками, в отражение какого-то иного, значительно более совершенного мира. Виктор наконец знал, как должен был всё исправить. Он знал всё на свете и теперь ему всё-таки хватало смелости, чтобы в это поверить. Машины способны исправить экологию, но они же способны исправить и людей в целом. Весь корень проблемы крылся в человеческом факторе. Он устраивал кровавые войны и аварии на заводах, он заставлял захватывать банки и травить шуримских шпионок, он делал всех высокомерными и неотёсанными, он был причиной саморазрушения и гниения души. Человеческий фактор — это слабость, сломанная деталь в идеальном механизме мироздания. Виктор понял это. Виктор должен был исправить это. Правда, он должен был починить не привычные часы или химические фонари, он должен был починить… человечество. Пожалуй, слишком ответственная миссия для какого-то сиротки из Зауна, но это больше не пугало. Это больше не имело никакого значения.
Виктор, прямо как когда-то давно, сел на деревянный ящик, решил молча понаблюдать за чужой работой. После того, как начинаешь понимать истинные причины чего-то фундаментального, всё на свете становится только увлекательнее. Все чувства — просто химия в мозгу. Самые обычные вещества, выделяемые в качестве реакции на внешние раздражители. Если искусственно стимулировать их выработку, то она будет медленно, но верно угасать, пока и вовсе не прекратится. В связи с этим очередной вопрос: ощущал ли Синджед ещё хоть что-то? Осталась ли хоть тень того особенного неописуемого чувства, или он действовал уже просто по инерции, до сих пор надеясь добыть из порошков и склянок ещё хоть каплю удовлетворения своей жалкой жизнью? Очевидно, Виктору в любом случае оставалось только позлорадствовать. Пожалуй, он мог позволить себе в качестве моральной компенсации хотя бы раз в целую вечность побыть немного мелочным и мерзким человеком. Почему, в конце концов, всем остальным можно, а ему нельзя? Чем он хуже всех остальных?
А потом Виктор не выдержал. Тяжело запирать все эти громкие и важные мысли внутри клетки своего черепа, всё время отчаянно хотелось поделиться открывшейся истинной хоть с кем-то живым, даже если на кого-то живого тот был едва ли похож. Синджед вполне привычно не отрывался от работы, никак особенно не реагировал ни на какие слова и ни на какие выводы из них сделанные. Очевидно, ему плевать, но и Виктору теперь плевать. Он просто хотел поговорить об этом вслух, пусть слова и не имели никакого веса для холодной вечности, но, быть может, ветра донесут их до Жанны, и она решит помочь с достижением Цели. Было бы действительно славно. Виктор поделился несколькими амбициозными проектами, которые хотел бы попробовать реализовать в будущем, позволил себе несколько нелестных высказываний о слабой и презренной человеческой плоти, вечно допускающей всякие непростительные ошибки, а потом наконец удовлетворённо замолчал. На этом его срывающая покровы речь благополучно закончилась, и после этого Синджед всё-таки оторвался от своей неописуемо важной работы.
— Виктор, если забрать у человека его тело и его чувства, то он перестанет быть человеком, — спокойно ответил он, очевидно, упустив вообще весь смысл сказанного.
— И кем же он тогда будет по-твоему? — скептично бросил Виктор.
— Он будет чем угодно, кроме человека. Говорю тебе как естественник. — Синджед закатал рукава халата и вернулся к своим склянкам. — Нельзя спасти утку, превратив её в жаркое. Но, заметь, я тебя не отговариваю. Я никогда тебя не отговаривал, — это неразумно. Твоя идея, без всяких сомнений, найдёт своих последователей, но ты всегда должен помнить, что они пойдут за тобой далеко не из-за глубочайшей веры в спасение человечества. Даже ты сам пришёл к этому по совершенно иным причинам, однако это тема для совершенно иного разговора. Я же веду к тому… — Он смешал очередные жидкости, понаблюдал за далеко не самой активной реакцией. — что люди не от хорошей жизни избегают реального решения проблем. Всегда легко идти за сильным человеком, вооружённым великой идеей, вместо того, чтобы взять себя в руки и сделать хоть что-то самому. Ты будешь решением чужих проблем, ты будешь брать на себя ответственность за чужие жизни. Ты готов к этому, Виктор?
— Ты излишне всё усложняешь. — Виктор поднялся с ящика, вернулся к столу и продолжил заниматься своей неописуемо важной работой. Вот же урод, умел же испортить настроение.
— А ты избегаешь реального решения своих проблем. — И всё равно последнее слово обязано было остаться за ним.
После этого общаться с Синджедом абсолютно расхотелось. Благо, у него наконец наступил период хрупкого здравомыслия, потому «разговоров» он и не провоцировал. Все занимались своими делами и совершенно не мешали друг другу. Виктор продолжал записывать мысли в ежедневник, продолжал создавать чертежи, продолжал ходить на свою официальную работу. У безразличных работяг в защитных одеждах уже начали появляться имена и личности, они уже узнавали его и здоровались с ним. Это довольно приятно, довольно лестно, а вскоре особенное неописуемое чувство стало медленно ослабевать и превращаться в нечто иное. Волна одержимости отступила, словно при отливе, и обнажила острую гальку очередной истины. Виктор же хотел совершенно не этого, его война прежде всего против войны, а не за то, чтобы делать из уток жаркое. Его разум, поддавшись беспочвенному интеллектуальному высокомерию, в очередной раз предал его. Больше Виктор не мог открывать свой ежедневник, — стоило только взглянуть на все эти мысли человека, слишком явно одержимого комплексом бога, и становилось невыносимо. Во что он вообще превратился? Какую форму принял? Если бы Виктор смотрел в зеркала, то он перестал бы в них смотреть. К счастью или к сожалению, он перестал это делать уже очень-очень давно и по совершенно иным причинам. Удар на опережение, чтоб его.
В очередной раз вернувшись после рабочей смены не Домой, а в лабораторию, Виктор застал её в далеко не самом лучшем виде. Перевёрнутые столы, осколки стекла и подозрительные жидкости на полу. Приступы немотивированной агрессии — штука, должно быть, довольно мерзкая. Виктору и с приступами вполне мотивированной агрессии жилось откровенно так себе, а уж подобная потеря контроля практически приводила его в ужас. Когда твой разум являлся твоим худшим врагом — это действительно страшно. Опасность безумия, совершенно очевидно, никто не преувеличивал, как бы Виктор ни пытался убедить себя в обратном. Синджед же сидел на стуле практически посреди помещения. Он явно был напряжён, взведён, словно пружина; сгорбился и сжался, словно пытаясь защититься от чего-то извне. Виктор привычно бросил сумку у входа, тяжело вздохнул. Снова ему приходилось брать на себя обязанности и медсестры, и сиделки. Что ж, больным нужен уход, — таковы правила, таковы его принципы. Нельзя предавать себя, даже если очень сильно хотелось. В конце концов, ты — единственный человек, с которым ты проведёшь всю свою жизнь.
Виктор подошёл к Синджеду, положил руку ему на плечо, пытаясь обратить на себя внимание. Нужно было осмотреть его, оказать необходимую медицинскую помощь, а дальше, как и обычно, пусть сам разбирается со своими проблемами. Только вот на этот раз всё пошло совершенно не так, как это бывало обычно. Синджед поднял на него взгляд, и у Виктора мгновенно остыла вся кровь в жилах. Он хотел было боязливо отшатнуться, но Синджед схватил его за руку. Схватил так сильно, как мог только он. Ловушка. Виктор вдруг, совершенно неожиданно для себя, оказался крысой, однако застывшей не перед палкой, а перед огромным голодным хищником. Перед уродливым монстром, поднявшимся из самых далёких и холодных заунских глубин. Всего мгновение, — Синджед прыгнул на него, и они оказались на твёрдом полу. Виктор не успел даже полноценно осмыслить происходящее, а потом он взвыл, почувствовав как чужие острые зубы вгрызлись в предплечье. Синджед прокусил даже чёртову ткань, а тонкую ладонь не глядя положил на шею и сжал так сильно, что Виктор смог чётко осознать только одно: это конец.
От боли потемнело перед глазами, от страха сердце сошло с ума и едва не оглушило своим бешеным стуком, а кислорода тем временем становилось всё меньше. От ужаса Виктор просто застыл, он не мог сделать абсолютно ничего, только смотрел в потолок, хрипел и судорожно молился милосердной Жанне. Вдруг хватка на шее ослабла, Виктор резко вдохнул, а после смог издать только что-то между всхлипом и жалобным скулежом. Синджед же застыл на мгновение, потом наконец навис над ним. В его взгляде явно читалось недоумение, а вскоре и осознание вперемешку с шоком, но Виктора заботила лишь собственная ярко-алая кровь, контрастно выделявшаяся на остром и бледном лице. Грёбаный урод только что чуть буквально не сожрал его заживо. Они просто смотрели друг на друга, будто надеясь прочитать чужие мысли, хотя, очевидно, у них всё было написано на лицах. Виктор пытался сдержать всхлипы, застрявшие в глотке, но слёзы всё равно предательски текли по лицу. Он не мог позволить себе никакой слабости. Уж точно не перед чистым воплощением смерти. Но, к великому сожалению, люди слабы, а Виктор всё ещё человек.
— Слезь с меня, — отчаянно прохрипел он.
Синджед либо не услышал, либо проигнорировал, либо впал в ступор, но в любом случае просьбу не выполнил. Тогда Виктор собрал все свои силы, всё своё мужество и спихнул ублюдка с себя. После чего, едва сдерживая накатывающую истерику, судорожно отползал как можно дальше, пока наконец не уткнулся спиной в стену. На полу от него остался длинный кровавый след, от которого сдерживаться становилось всё сложнее. Правда, боли он, на удивление, больше не чувствовал, но, должно быть, это просто самый обычный шок. Казалось, в теле дрожала каждая кость, а слёзы всё не хотели заканчиваться. Лёгкие начали сбоить, Виктор едва не задыхался. Но он всё равно упрямо смотрел на Синджеда. Упрямо не сводил с него плывущий взгляд, ужасно боясь того, что тот вдруг решит закончить начатое. А Синджед же замер в действительно вполне искреннем недоумении. Похоже, он и сам оказался неописуемо шокирован произошедшим. Он сел на полу, дотронулся ладонью до лица и невидящим взглядом уставился на кровь. Просто сидел и смотрел. Сидел и смотрел, а Виктор уже даже не знал, что должен был чувствовать. Ужас начал отступать, обнажая первородную ярость.
— Только попробуй ещё хоть раз меня тронуть, — едва не прошипел Виктор. — Клянусь, я тебя убью. — Синджед продолжил игнорировать происходящее. Похоже, разумом он сейчас где-то не здесь, но Виктора это совершенно не волновало. Теперь он правда хотел его убить. Хотел выдавить его чёртовы серые глаза, погрузить тонкие пальцы в мокрое и тёплое содерживое чужого черепа. Расчленить его, расфасовать всю его гниль по баночкам. А всё остальное сжечь в зеленоватом пламени. Не оставить от него ничего. Ни единого воспоминания. Только вот он уже оставил на Викторе свой след, оставил на нём клеймо своих нечеловечески острых зубов. Шрам вечен. Шрам, как и Заун, будет с ним до самого конца и будет преследовать его во снах.
— Мне жаль, — глухо ответил Синджед, кажется, целую вечность спустя. — Я никогда не хотел тебе вредить.
— Заткнись! — Виктор перешёл практически на рык. Да как он смел? Он всю жизнь только и делал, что вредил. И он делал это осознанно, осознанно уничтожал в Викторе всё человеческое, осознанно пытался слепить из него существо по своему образу и подобию. Если убить его — он победит. Виктор сжал кулаки, почувствовал, что у него начали неметь кончики пальцев. К чёрту всё.
Виктор собрал все силы, поднялся с пола и, едва перебирая ногами, покинул это проклятое место, это сосредоточение всего зла на земле. Синджед не человек, у него нет души, он не заслужил спасения и прощения. Он заслужил сдохнуть в одиночестве, заслужил в приступе немотивированной агрессии вскрыть себе глотку и истечь кровью, смотря в потолок. Виктор брёл по холодной тёмной улице, воздух обжигал лёгкие, а грязная брусчатка так и манила к себе. Но он брёл упрямо, он брёл Домой и он снова вдруг осознал, что должен делать со своей жалкой жизнью. Больше ему не было места в Сточных ямах. Нужно было двигаться дальше, покорять новые вершины, одерживать новые победы, разорвать порочный круг насилия несмотря ни на что. Судьба и Жанна посылали ему испытания, чтобы он стал сильнее и умнее, чтобы, в конце концов став лучшей версией себя, он смог исполнить своё Предназначение. Синджед и Заун считали людей просто гниющим мясом, но люди значительно больше, чем просто гниющее мясо. Виктор знал это. И однажды Виктор обязательно докажет это всем остальным.
