Letzte Chance zu bereuen.

Утро началось со всеобщего сбора по причине отбора заключенных, что пойдут на «утилизацию» в газовую камеру по причине недостатка места. В медпункте или же лаборатории концлагеря с уже использованными людьми проходила та же ситуация , но уже по другой причине - с ближайшей военной операции были привезены раненные солдаты и нужны были койки и медикаменты для них. Большая часть остальных должна была быть утилизирована. Выживает сильнейший, хотя лучше бы и не выживал. Если из всей массы рабочих и здоровых людей могли выжить какие-то особо выдающиеся, то медпункт пошёл под раздачу весь. Ну почти. Конечно, можно было бы использовать людей в очередных экспериментов местной лаборатории, но большинство из них были евреями, которых не слишком любил доктор Мюллер, предпочитая более «чистую» кровь. И исключений он не делал. Пока Герман Кригер разбирался с распределением рабочей силы на «нужную» и «ненужную», Рихтер направился в лабораторию, немного удивленный вчерашним погромом в кабинете учёного, о котором твердил весь концлагерь, охая да ахая со всех сторон, пока Вилберт, молча хмурясь, шёл к тому, но вначале заходя вниз к еще не распределённым по газовым камерам больным заключённым. Пока везде стоял кипиш, немец не мог спокойно проводить рабочее время, тем более, если с самого утра ему в прожужжали уши об этом, при этом так же дергая за плечи и желая, чтобы он посмотрел, нет, срочно посмотрел в окно! А следом закашляли в самое лицо, надрываясь и заставляя заместителя коменданта, только только доделавшего свою работу, зажмуриться. – Доброе утро, герр Рихтер, – фрау Шмидт приветливо улыбнулась заместителю коменданта, а затем быстро начала тараторить на отведённые темы, желая, чтобы офицер совершенно забыл, зачем пришел, но Вилберт был непреклонен, без приветствий кивая женщине и громко стуча каблуками сапог по больничному коридору, ведущему к койкам больных. – Мне будет нужна информация о тех, кто находится здесь. Прямо сейчас. У Вас она есть? – глаза наконец секундно метнулись на нервно перебирающую пальцы женщину, замирая на ней в ожидании достойного ответа. Но та лишь промолчала, опуская карие глаза в пол. – У Вас есть информация прямо сейчас?– немного более жестко повторил вопрос Рихтер, на что та вздрогнула. – Да. Есть, – Шмидт достала несколько листов с кратким списком. – Тогда обойдем каждого, – и все таки потемневший взгляд спал с фрау и словно той стало спокойнее на душе.. Рихтер был слишком холоден, отстранен от всех людей, не пытаясь заводить дружбу и бесконечно долго отсиживаясь у себя в кабинете и всех от него отгоняя, позволив проходить не по работе лишь нескольким людям, на которых так же фактически не обращал внимания, лишь смеряя терпеливым взглядом и поджимая губы в одиноком молчании, пока остальные гадали, что этот черт строит из себя, что задумал и чего хочет. Выпендриваться? Зачем ему это? Честь его достойна хотя бы за факт того, кем является отец мужчины, ничего больше или больше или меньше, этого вполне достаточно. Но почему-то он продолжал, терпеливо выслушивая даже самые эмоциональные крики и отвечая на них максимально минимально, чем еще сильнее раздражал остальных. Как добиться реального разговора с человеком, у которого нет ничего? Нет внутренностей, эмоций, прошлого, будущего и настоящего. Ни-че-го. Лишь пустота, отдаляющее бренное тело от остальных действительно живущих людей позволяет проникнуть в подобный мир, где так же нет ничего, кроме этого человека, где действительно находится его пристанище, такое, как тот сам хотел. Без людей, без семьи, эмоций, сна и раздражающих объектов отвлечения, что в обычном мире радуют людей, называясь чувствами. Медленно, но верно пустота его поглотит. Этого не избежать и то, что происходит уже сейчас - далеко не конец. Наконец, коридор закончился, из тьмы выходя в яркий солнечный свет, что медленно сменялся влажной пасмурной погодой. Все неспящие повернулись на вошедших, поджимая губы и уже без любых надежд укладываясь на кровати в последний раз, когда можно будет расслабиться, последний раз в жизни, когда можно будет чувствовать. Отчаяние бесполезно, сопротивление - тем более, что ты сможешь сделать? Сбежать? А смысл. Если ты русский, то свои тебя не примут; немецкий еврей - поймают и снова ад. Так какой смысл пытаться делать что-либо еще, кроме как насладиться последними часами жизни, когда ты ещё можешь мыслить и видеть мир? – Information.(информация) – остановившись у первой койки, потребовал Рихтер. – der russische Gefangene Fjodor Iwanow. Beinbruch, dreißig Jahre.(русский заключённый Фёдор Иванов. Перелом ноги, тридцать лет.) – ответ женщины не оставил себя ждать, но от следующих слов заместителя коменданта ее руки дрогнули. –ins Krematorium. Следом идущие койки получили тот же вердикт, уже без каких либо надежд глупо улыбаясь, поддавшись защитной реакции на неизбежный шок такой же неизбежной смерти. Наконец, «очередь смерти» подобралась к мирно лежащему на постели Валентину, жующему какую-то веточку и резко подрывающемуся при виде Рихтера. – Information.(информация)– ничуть не меняясь в интонации, как робот, сказал Рихтер. –Russischer Tanker Valentin Knyazev, zwanzig Jahre alt, eine Schusswunde an der Seite.(Русский танкист Валентин Князев, двадцать лет, пулевое ранение в бок.) – уже с печальным видом и тоном ответила та и готовая услышать привычный ответ, замерла. – ins Krema..– начал Вилберт, но его резко прервали,, врываясь в помещение со злыми криками. –Stehen bleiben(стоять)!– кричал Теодор Мюллер, задыхаясь от злости, на что удивился даже Валя, подготовившись к собственной смерти, как и все, – Warum machen wir das ohne mein Wissen(Почему занимаемся этим без моего ведома)?!– наспех вытерев испачкавшиеся в кофе усы, тот сжал кулаки, уже в более ровном темпе подходя к тем. – Добрый доктор.. – начал русский и Вилберт быстро обернулся на него, осматривая с ног до головы непонимающим взглядом, а затем вновь переводя его на Теодора, выхватывающего у женщины листы и отправляя ту прочь. Рихтер скрестил руки на груди, поправляя ворот кителя и ожидая, что выдаст врач. – Wir haben eine Reinigung und du weißt es sehr gut.(у нас чистка и вы прекрасно знаете об этом.) – поправляя чистые, но немного растрёпанные после пребывания на ветреной улице, волосы, немец сверлил серьезным взглядом Мюллера. – Ja, ich erinnere mich. Aber es ist verboten, diesen Russischen anzufassen, das ist mein Experiment! Ich habe die Tests von ihm genommen und bin erstaunt über sie, sie....(Да, я помню. Но этого русского трогать запрещено! Я взял у него анализы и поражен ими, они..)- начал тот, без всякой совести отзываясь о Валентине прямо при нем, на что тот с непониманием и легкой забвенческой радостью, что его спасет добрый доктор, что все будет хорошо, слушал немца, а Рихтер нахмурился. – Ich verstehe Sie. (Я вас понял.)- Вилберт понимал, какого мнения сейчас Князев о врачей, который сначала втирается в доверие, а уже после начинает издеваться с живым телом своего «подопытного кролика», а чаще всего и без обезболивающего и наркоза, желая проверить реакцию организма. Теодор ушел, пыхтя о том, какие успехи его ждут, а заместитель коменданта обернулся на Валю, оглядывая того. – Что ты знаешь о нем? – поджал губы. – Он добрый врач, который пообещал мне, что все будет хорошо, он рассказывал, что всегда помогает больным заключённым, – увлеченно начал русский, совершенно теряя страх перед безэмоциональный немцем, ведь понимал, что за него взялся врач и теперь путь в крематорий и газовую камеру ему не грозит. - Ясно. Маленькие беззащитные люди, попав в безвыходную ситуацию, всегда цепляются за ближайшее спасение, даже если оно таковым не является. В том их слабость. Их и их чувств. *** 1922 Светлое голубое небо, отдающее сероватым и скупо напоминающее цвет чужих глаз, заставляло маленького человека в пальто зажмуриться, подавляя резкое желание выдать свое предположенное сравнение, пока в еще теплом маленьком сердечке расцветало лёгкое тепло, заставляя его греть озябшее зимним холодом тело. – Вилберт Рихтер,- грозно раздалось откуда-то сверху и мальчик вздрогнул, наконец выходя из надоедающих мыслей, что поедали его с каждой минутой все сильнее. – Да, отец? – поправляя пальто, тот направил похолодевшие синие глаза на мужчину перед собой. – Ты забываешься, помни, куда мы идем и как ты должен себя вести, – к затылку приставилось ледяное дуло револьвера, заставив мальчика опустить голову. – Да. Сегодня особенно важный день для него. Нельзя опозориться. Нельзя чувствовать. Это грех. Прости, Господи, это грех.. Два силуэта наконец дошли до старой части города и из радушно открывшейся двери раздался спокойный добрый голос. – Добрый день,– высокая фигура большого человека в черном фраке прошла внутрь, приглаживая светлые волосы назад и глубоким взглядом, которого Вилберт, к сожалению, не мог увидеть напрямую, оглядывая мальчика с ног до головы, пока тот аккуратным легким движением снимал шляпу и расстегивал пальто. Высокий человек выглядел особенно галантно и приветливо, улыбаясь и заставляя мальчика невольно засмотреться на ряд белоснежных зубов, нависающих над ним, а большие холодные ладони оглаживали его от затылка, дальше по щеке и спускаясь на спину, а Рихтер лишь приласкался, пока капля крови медленно побежала по губам и подбородку, пачкая белую рубашку. Переволновался. Оплошал. Испытывал эмоции. Грешник. Ощущая на себе ледяной взгляд холодных голубых глаз, маленький человек понимал, что остаться тут стоит подольше. Тут спасение. Каждый день, проведённый в гостях у герра Генриха отзывался теплом в застывшей груди, заставляя лед таять, пока руки все смелее гладили его тело столь нежно, с особыми ощущениями и трепетом, относясь как к маленькому ангелу, собственному сыну, а Вилберт был лишь рад поддаться теплу. Отец же оставлял сына у своего друга, не подозревая, что у них происходит. Это был их маленький секрет. «Маленькие беззащитные люди, попав в безвыходную ситуацию, всегда цепляются за ближайшее спасение, даже если оно таковым не является. В том их слабость. Их и их чувств.»