Sunsets and sunrises

       Ник зевает, потягиваясь. Недосып и легкое похмелье после вчерашнего бурного вечера — признаться, такая себе смесь; а к этому добавляется и то, что оставшийся на ночь друг, с которым все слишком сложно, какого-то черта лежит рядом вместо положенного места на диване. Он все же решает не возмущаться на этот счет. В конце концов, за ночь Карлу вполне мог присниться какой-нибудь кошмар, а значит, это могло быть вынужденной мерой.       — Карл, просыпайся. — тихо будит его он, осторожно трогая за плечо, — Нам сегодня еще на учебу идти.       Джейкобс недовольно, но мило ворчит, переворачиваясь на другой бок, и Сапнап закатывает глаза. А чего еще следовало ожидать?       Видимо, придется предпринять более серьезные меры.       Придвинувшись ближе, Ник подносит свои пальцы к чужому телу, следом резко начиная щекотать. Джейкобс, уже проснувшийся, дергается и пытается убежать от прикосновений, но затем не сдерживается и вскрикивает, начиная громко смеяться.       — С-Сапн-нап, хва-атит! — с придыханием лепечет он в перерывах между приступами. Его тело, незаметно даже для Ника, оказывается на краю кровати, и спустя секунду тот уже слышит приглушенный «бум!».       Сапнап покатывается от смеха. Карл, поднявшись, смотрит на него с наигранно обиженным видом.       К своему удивлению, Ник чувствует странную правильность происходящего.       — Ладно, хорошо, хватит, хватит! — в парня летит подушка, и он хохочет, уклоняясь от нее, — Стоп, пожалуйста, давай остановим это! — спустя минуту летит еще одна, и на этот раз попадает в цель, — Карл, кому я говорю!       Джейкобс выглядит поразительно счастливым. Он ярко улыбается, поднимается на ноги и приближается к кровати, где сидит Ник, а затем вдруг невесомо целует его в непричесанные волосы, должно быть, прямо сейчас забавно торчащие в разные стороны.       — Чт… — выдавливает парень, краснея до кончиков ушей, но Карл уже исчезает за дверью. Собственная реакция пугает его, потому что Джейкобс делал подобное и раньше. Вот только именно сейчас это кажется чем-то новым, волнующим самые укромные уголки души.       Просидев так, глупо глядя в стену, еще минут с шесть, Сапнап наконец заставляет себя встать и переодеться. Спустя некоторое время он уже стоит на кухне, где Карл, напевая незамысловатую мелодию себе под нос, что-то готовит. Этот парень уже знает все в доме Ника лучше его самого, что в какой-то степени даже пугает. Однако на Джейкобса, создающего атмосферу спокойствия и уюта одним лишь своим присутствием, слишком приятно смотреть.       — Садись давай, чего там застыл? — не поворачиваясь, с ноткой озорства в голосе тянет шатен, и Сапнап повинуется.       Они завтракают, параллельно беседуя о всяких глупостях, и Ник почти заставляет себя не думать о Джордже, который до сих пор не отправил ему ни одной весточки.       Утро кажется идеальным, словно так и должно быть. Парень не думает ни о чем, кроме мягкого, успокаивающего голоса Карла, пока тому вдруг не приходит сообщение.       Прочитав его, друг еще долго сидит, нахмурив брови и приоткрыв рот.       Плохое предчувствие, до этого будто сдерживаемое за слабым засовом, прорывает оборону и накатывает на Сапнапа снежной лавиной.       — Джордж… — Карл не поднимает взгляда, словно все еще не верит в то, о чем сам же говорит, — Ник, кажется, он в большой опасности.       — Что? — бессильно спрашивает Сапнап, его хватка на вилке ослабевает, и столовый прибор выпадает из пальцев с отвратительным звуком.       Джейкобс смотрит на него так, как смотрит, разве что, один утопленник на другого такого же.       — Есть вероятность, что его похитили.       Ник поднимается из-за стола настолько резко, что Карл вздрагивает.       Решительность тона поражает даже его самого, когда он чеканит твердое:       — Едем к нему. Сейчас же.       Джейкобс даже не думает возражать. Они наспех собираются, а затем выезжают, наплевав на учебу.       В салоне автомобиля прохладно, и это лишь усиливает навязчивое чувство тревоги. Сапнап не знает, почему этот вопрос крутится на языке именно сейчас, но сдержать его не может.       — Кто тебя информирует, Карл?       Нику, ведущему машину, хватает короткого взгляда вбок, чтобы без труда заметить побледневшее лицо.       — Я ведь предупреждал тебя, помнишь? — тихо произносит друг, голос его дрожит то ли от волнения, то ли от чего-то еще, — Предупреждал, что на некоторые вопросы не смогу дать ответа.       

***

      Внизу раздается стук в дверь.       Джорджу не хочется открывать. Он понимает, что кроме него сделать это явно некому, но тяжелая боль в висках, должно быть, вызванная стрессом, утягивает к земле, мешает сделать лишний вдох.       Ему врали все вокруг.       Эта мысль, отчаянно болезненная, острыми кинжалами вонзающаяся в душу снова и снова, обжигает его легкие в который раз за вчерашний и сегодняшний день. Тогда, когда Ванесса рассказала ему всю правду, он просто застыл, сам того не заметив, и просидел так неизвестно, сколько времени. Должно быть, он пытался осмыслить все это: заставить себя поверить в то, что на первый взгляд казалось откровенным бредом. Мама не пыталась до него достучаться.       Наверное, она чувствовала вину, и недаром это делала: Фаунду казалось, что подругому и быть не могло, только если на деле эта женщина действительно не являлась тем бесчувственным существом, которым ей так долго приходилось притворяться.       Он не плакал. Он не проронил ни единой слезинки, хотя узнал и про смертельную болезнь, и про связь с Клэем, и про ложь со стороны стольких людей, которых когда-то считал искренними. Он чувствовал, что боль плескалась в нем как в заполненном до краев сосуде, готовая вот-вот пролиться, стань причиной этому брешь или переполненность. Но сейчас он ощущал внутри себя лишь бескрайнюю пустоту, такую до ужаса, до дрожащих в истерике пальцев знакомую: пустоту, сравнимую с той, которая поселилась в его сердце в тот страшный день женитьбы. Вот только на этот раз она казалась еще глубже, еще смертельнее — Джордж не знал, каким образом до сих пор удерживал себя от того, чтобы выброситься из окна второго этажа вниз головой.       Стук раздается еще громче, неприятно воздействуя на слух. Парень не реагирует, ему слишком сильно плевать на то, что творится вокруг. Но лишь до тех пор, пока разуму вдруг не чудится знакомый голос, переходящий в крик.       Или ему не кажется?       — Джордж! Джордж, пожалуйста, ответь! Ты здесь?!       Это действительно Сапнап. Желание откликаться и вовсе пропадает наотрез, стоит только вспомнить о том, сколько всего утаил человек, которого он когдато считал самым искренним в своей жизни.       Крики затихают, но Фаунд не пытается прислушиваться. Быть может, Ник ушел, быть может, ему открыл кто-то другой. Джордж отдал бы все за то, чтобы правдой являлся первый вариант.       К сожалению, молитвы запаздывают. Дверь в необжитую комнату уже не принадлежащего ему дома распахивается настежь, и когда отяжелевший взгляд поднимается на застывшего на пороге парня, Джорджу удается заметить у того за спиной взволнованную Ванессу.       «Это вот так она заботится обо мне?» — проносится в уме ядовитая мысль.       Ник выглядит так, словно он счастливее всех на свете. Кажется, в уголках чужих глаз даже собираются слезы, Джордж не уверен; ему становится тошно.       Сил на разговоры нет, как и на гнев, что бескрайним морем колких фраз плескался в нем еще вчера.       — Джордж, ты… Ты здесь! — Сапнап срывается с места, чтобы опуститься на колени перед его кроватью. Кажется, он замечает тяжелый взгляд Фаунда, потому что вмиг начинает выглядеть виноватым, — Боже, ты в безопасности. Как же я рад, я так рад…       Друг упирается лбом в поверхность постели, на которой Джордж лежит. Он похож на пса, провинившегося перед хозяином, но Фаунд уже не настолько глуп: он прекрасно понимает, каким актерским талантом в действительности обладает этот человек.       — Ты ведь узнал… Узнал обо всем, так? — Ник понижает тон голоса практически до шепота. Он не пытается смотреть Джорджу в глаза; Джордж знает, что в этом Ник уверен и без него, потому оставляет вопрос без ответа.       Плечи Сапнапа начинают подрагивать.       — Мне так жаль… Мне правда очень жаль. У меня не было выбора, понимаешь? Я никогда не хотел лгать тебе. — дрожащим голосом добавляет он, и Фаунду чудится горький привкус на кончике языка.       Но ведь ты снова лжешь, разве нет?       — Это не мешало тебе врать мне с самого детства. — холодно отвечает Джордж. Ник издает странный звук, похожий на всхлип.       — Я не отрицаю свою вину. Но ты должен… Д-должен понимать, что если бы я рассказал хоть что-то раньше, я мог бы убить тебя, — Сапнап поднимает голову, и глаза его действительно наполнены влагой. Фаунду все еще не верится. — Я никогда не хотел потерять тебя.       Из Джорджа против воли вырывается истерический смешок. Он приподнимается, садясь на постели, и кидает на Ника взгляд.       «Кажется, такое мы с тобой уже проходили. Не помнишь? В тот раз я тебя простил.»       — О, правда? — собственный голос словно чужой, он ледяными, неприятными иглами вырывается из горла, — А тогда, когда я мог умереть в любую минуту? Когда все зависело лишь от воли случая, от той идиотской идеи наших с Клэем отцов? Ты тоже не хотел меня потерять?       — Я…       — Когда этот придурок начал пытаться привязать меня к себе только ради того, чтобы использовать? Когда я начал по-настоящему тонуть — боялся ли ты, что я вдруг не смогу выдержать? — он испускает тихий смешок, прикрывая глаза ладонью, — Хотя о чем это я говорю. Джордж ведь «непробиваемый, он все стерпит». Скажи, таким девизом вы все пользовались?       Сил смотреть на Ника больше нет. Фаунд чувствует, как его тело предательски дрожит, а к горлу подкатывается тошнотворный ком. Хочется закричать. Закричать, ударить Сапнапа по-настоящему, расплакаться так, чтобы в конце концов охрипнуть — Джорджу слишком больно. Ему впервые в жизни настолько жаль себя, настолько хочется просто все бросить и сдаться.       Жить на этом чертовом свете — вот что больно.       И нет, он не позволит Нику утешать себя. Что угодно, но только не снова эти жалкие попытки друга (наверняка, уже бывшего) успокоить его; только не притворные объятия и лживые слова о верности и преданности.       Да, быть может, Ник и правда хотел защитить его, а не следовать чьим-то приказам. Быть может, все его чувства и порывы, поддержка и помощь не являлись ложью, а были действительностью. Но тогда какого черта Джорджу вообще рассказали обо всем этом вчера? С какой целью легкомысленно раскрыли все карты, поставили на кон жизни? В чем был смысл так долго скрывать нечто настолько масштабное, чтобы в один день просто взять и вывалить одним разом на его голову?       Или это еще не всё?       Сапнап молчит. Джордж пользуется этим, продолжая говорить.       — А может быть, это далеко не всё, и есть множество вещей, которые вы от меня утаили? К примеру, то, что я завтра умру? Или кто-то потеряет память? Или у меня вдруг обнаружится какой-нибудь новый вид смертельной болезни? — он выпаливает все это почти на одном дыхании. Джордж видит, как с каждой фразой Ника словно придавливает к полу все больше: тот выглядит так, словно груз вины убивает его, не давая вставить и слова.       Впрочем, ни одно слово сейчас ему не поможет, и Ник наверняка это понимает. Потому что они оба знают, что Фаунд слишком устал обжигаться, давая шанс, но в конечном итоге лишь вновь наступая на одни и те же грабли. Огромная стена из недоговоренностей, из вынужденной или не очень лжи вперемешку с притворством словно встала между ними в мгновение ока, отделив Джорджа от человека, когда-то являвшегося едва ли не единственным смыслом его глупой жизни.       И он изо всех сил старается зацикливаться именно на этом, на Сапнапе. Потому что ложь всех остальных, в том числе Клэя, так подло воспользовавшегося его наивностью, ударяет по избитому в кровь сердцу в разы сильнее.       Клэй.       Признаться, Фаунду даже интересно узнать, что творится в голове у этого манипулятора и эгоиста, столь искусно играющего с чувствами людей. Должно быть, он по-прежнему ненавидит его, возможно, испытывает самое настоящее отвращение. И все-таки даже такое не смогло остановить этого человека на пути к поставленной цели… Разумеется, когда на кон поставлена жизнь себя любимого.       Джордж ненавидит свою наивность. Он словно в один момент потерял возможность видеть хоть что-нибудь вокруг, надел чертовы розовые очки, поверив в искренность намерений окружающих его людей, как последний идиот.       Истерика, самая настоящая, готовая разбить все его существо пополам, подкрадывается все ближе, заполняет бесконечную, казалось бы, чашу терпения до краев. Джордж теряет возможность дышать.       — Я даром тебе не сдался, ведь так? — выдавливает он сквозь зубы, зачем-то улыбаясь сквозь боль, — Ты наверняка делаешь это за деньги, что бы вы все ни говорили. Я больше не могу… — голос хрипит, но он заставляет себя закончить фразу, — Я больше просто не могу доверять такому как ты, ясно?!       Слезы все-таки душат его. Впервые за вчерашнюю бессонную ночь, за сегодняшнее мучительное утро. Это все еще не та истерика, что способна выломать все его ребра до одного, Джордж чувствует; но все же это хоть какоето проявление эмоций. Парень бессильно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней.       И плачет-плачет-плачет, стараясь выдавить хотя бы малую толику той боли, что заполняет его до краев.       Должно быть, он не замечает, как все-таки повисает на его шее Сапнап. Джордж ведь обещал себе не позволять ему делать этого; но бессилие вперемешку с каждой секундой усиливающимся давлением в висках не позволяет ему оттолкнуть чужие руки.       Ник сжимает его так крепко, что становится больно. Он словно через одни лишь объятия, лучше всего понимая, насколько бессильны в данный момент слова, хочет передать: «Мне не плевать на тебя». Горячая влага течет по щекам еще обильнее, и Фаунд не сдерживается — утыкается лбом в чужое плечо, в знакомом уже жесте сжимая ткань одежды друга. Наверное, он пытается уцепиться за того, как за последнюю соломинку, как привык делать всегда: но разве этот факт вообще должен волновать его в данный момент?       Это больно, чертовски больно. Однако он все равно продолжает прощать, поддаваясь своей слабости, рискуя вновь совершить ошибку, но, возможно, в глубине души просто чувствует, что прав.       Джордж не замечает, как его садят в машину с умоляюще-убедительным: «Так будет безопаснее».       Он просто поддается, потому что ощущает ужасную усталость, а после проваливается в беспокойный сон.       

***

      Стоит сделать шаг внутрь, и с разных сторон слышатся разноголосые приветствия, неприятно воздействующие на слух. Клэй незаметно морщится, занимая место для Панза, чтобы рядом с ним, не дай Боже, не села какая-нибудь осточертевшая уже девчонка. Конечно же, это в любом случае не спасает от излишнего внимания: они облепляют его парту со всех сторон, начиная донимать своими вопросами.       Из всех заданных и успешно проигнорированных, Тэйкен выделяет лишь один. — Почему Джордж сегодня не пришел в школу?       Он на секунду застывает, вспоминая события вчерашней ночи. Честно говоря, ответ на этот вопрос ему хочется знать и самому: перед глазами застывает картинка покрасневшего до кончиков ушей лица, приоткрытых влажных губ и тот запах.       Клэй втягивает носом воздух, чудом удерживаясь от того, чтобы раздраженно фыркнуть. Все эти приторные ароматы, густым туманом смешавшиеся вокруг, заставляют его ощущать нечто, схожее с отвращением.       Не то. Неправильно.       Панз, явно заметив недовольство, написанное у него на лице, прогоняет столпившихся кругом людей, и Клэй благодарен ему за это, как никогда. Панз — хороший приятель, довольно искренний и настоящий, не из тех, что ведутся на одни лишь деньги. Этого бету волнует революция, свобода, он за то, чтобы отстаивать свои права, хотя и имеет собственные интересы и выгоды от всего этого, не до конца известные даже самому Клэю. Впрочем, Тэйкен действительно уважает его.       — О чем задумался? — спрашивает одноклассник, рисуя что-то на полях тетради. Клэй показательно зевает.       — Ни о чем. Просто не выспался.       Панз кивает, принимая такой ответ. Урок, как и прочие оставшиеся, проходит на удивление быстро. Тэйкен не успевает оглянуться, как уже оказывается дома.       Где Джорджа, конечно же, нет.       В конце концов Клэй не сдерживается. Пишет Нику, потому что нечто колкое и болезненное вконец опоясывает грудную клетку, заставляет чувствовать нечто, подозрительно напоминающее вину, а затем и вовсе побуждает взять в руки телефон.       DreamWasTaken: как Джордж?       Ответа нет довольно долго. Наконец Дриму удается его дождаться.       Sapnap: Вау, ты что, волнуешься?       Sapnap: Сам догадайся. Ванесса все ему рассказала.       Клэй замирает, не в силах поверить в написанное. Пальцы застывают над клавиатурой, а целый шквал из мыслей и эмоций понемногу нарастает в легких.       Что значит… рассказала?       То есть, Фаунд теперь знает абсолютно обо всем? Тэйкен нервно усмехается. Волнение тисками сжимает грудную клетку, когда он набирает в поисковике нужный номер.       DreamWasTaken: слушай, Джордж, нам нужно поговорить       DreamWasTaken: я знаю, ты не ответишь, но не делай поспешных выводов, ладно?       Парень прикрывает руками веки, в отчаянии пытаясь понять самого себя. Что за чушь он вообще несет? Разве его не должна волновать собственная жизнь, что теперь находится в огромной опасности?       Какого черта желание оправдаться перекрывает в нем все другие?       Клэй рычит, зарываясь пальцами в волосы. Безысходность настигает его едва ли не впервые, и он лишь огромным усилием воли заставляет себя не натворить и не написать Джорджу глупостей прямо сейчас.       Слишком многое на данный момент зависит от его действий.       Телефон вдруг уведомляет о новом сообщении. Тэйкену не верится; он подходит к нему, отброшенному на кровать, снимает блокировку…       И видит совсем неожиданного отправителя.       WilburSoot: Нужна твоя помощь, Дрим.       

***

      Туббо смотрит вперед. Холодный ветер продувает сквозь тонкую ткань ветровки, одетой по глупости и банальному незнанию погоды во внешнем мире, пока взгляд изо всех сил пытается уцепиться за сплошную темноту, царящую в месте, напоминающем огромный гараж, указанный Томми для их встречи.       Снег неприятно хрустит под обувью, гулом отдаваясь в ушах. Липкий страх понемногу начинает окутывать все нутро Тоби, пока крик застревает где-то глубоко в горле. Ничтожный шаг назад, совершенный в смехотворной попытке отменить собственную глупость, оказывается единственным, на что становится способным застывший в ступоре юноша.       Потому что высокий силуэт, понемногу выплывающий из тьмы, уж точно нисколько не напоминает Томми.       Какой же он глупый.       Неужели Туббо и правда повелся на такую очевидную ловушку? Неужели правда привел себя в лапы верной смерти, наивно доверившись собственному всплеску чувств?       И теперь он вынужден с трудом, короткими глотками хватать кислород, силясь сделать хотя бы одно движение или выдавить хоть один звук. Но ужас, парализовавший тело, не позволяет сделать ни того, ни другого, потому Тоби может лишь ощущать, как катятся по его щекам непроизвольные слезы отчаяния.       Идиот.       — Ну здравствуй, мой милый Туббо. — раздается знакомый приторно-сладкий голос, и Тоби всхлипывает, узнавая в появившемся из тьмы здания лице своего бывшего «коллегу» — Питера Вуда — ужасного человека, всегда находившего время поиздеваться над ним.       Ему конец.       И ведь хотел же предупредить Ранбу, но нет, побоялся, что тот не позволит идти в одиночку. А должен был с самого начала заподозрить неладное, хотя бы потому, что для разговора Томми не стал бы организовывать все столь странным образом. Разумеется, тот всегда был простым в вопросах, подобных этому, не пытался изобрести что-то новое. Да и слово свое держал — пусть даже оно было сказано в порыве всепоглощающей ярости.       Туббо с трудом сглатывает, наконец отмирая, и делает еще один крохотный шаг назад. Питер смеется наигранно, и этот звук могильным холодом отдается гдето в горле.       — Ну надо же, а ты все такой же забавный. — он подходит ближе, и Тоби с ужасом замечает в чужих пальцах поблескивающий сталью пистолет, — Может, еще и споешь для нас? Ну так, знаешь, напоследок.       Туббо не сразу понимает, за что именно цепляется его ум в сказанной бывшим коллегой фразе. «Для нас» — наконец осознает он, и все внутри падает вниз от пробирающего насквозь страха.       Из темноты, как и следовало ожидать, появляется второй человек. Это Квакити, Биг Кью, как его почему-то любят называть многие: Тоби боялся и боится его, как огня, пускай точную причину этому подобрать не в силах.       Лицо Алекса расслаблено. Он кидает на него лишь один-единственный взгляд, полный показного равнодушия, и не испускает ни одного комментария.       — Ну что же ты молчишь, Туббо? Обижаешь своих старых добрых друзей.       — издевательски тянет Питер, вытягивая губы, а затем поворачивается к Квакити, — Ну что ж, раз так, я предоставляю это тебе, Биг Кью. Зуб даю, ты ненавидишь этого засранца. Небось долго задница-то болела после Шлатта в день его побега, а?       И Вуд противно, хрипло хохочет, проходя мимо Алекса, чтобы «по-дружески» дотронуться до его плеча ладонью.       Туббо перестает обращать на него внимание. Квакити одним взглядом и кивком головы велит ему зайти внутрь темного гаража; именно в этот момент варианты побега отчаянной рулеткой крутятся в голове, пока время неизбежно утекает. Преодолев себя, Тоби сдается. Деревянные ноги отказываются слушаться, но он заставляет себя идти за Алексом на верную смерть, потому что в ином случае та застигнет его врасплох тут же, вырвавшись из дула направленного в его голову пистолета Питера.       Решений нет. Есть только одно лишь заключение — он сам виноват, сам и отвечает за свои грехи.       По приказу Вуда встав около стены на негнущихся ногах, Туббо широко распахивает глаза, после изо всех сил зажмуриваясь. Квакити, кажется, не слишком торопится вытаскивать оружие: он заметно медлит, однако вскоре до ушей все же доносится приглушенный звук перезарядки.       Тоби всхлипывает. Ему хочется упасть на колени, хочется закрыться хоть как-то, лишь бы не чувствовать этот смертельный ужас от осознания, что ему в любой момент могут отпустить пулю в лоб. Насколько же это будет больно?..       — Стоять.       Туббо распахивает веки также резко, как пару секунд назад сделал обратное. Этот голос он не спутает ни с каким другим. Уилбур, за спиной которого еще два незнакомых юноше человека, направляет невесть откуда взявшийся у себя пистолет на Квакити. Тоби не знает, радоваться его появлению или страшиться еще больше: что, если все это — просто ловушка? Что, если Шлатт узнал об их планах и решил пресечь все вот так?       От страшных мыслей юношу отвлекает визгливый возглас Питера:       — А ну ни с места, иначе я выстрелю! — он, в свою очередь, направляет пистолет на Уилбура, и Туббо молит о том, чтобы этому психопату не приспичило его убить, — Ну что ты застыл?! Стреляй давай, Биг Кью! Чего стоишь?!       Квакити медлит. Тоби, вновь парализованный от страха, все-таки замечает откровенную панику в чужих глазах. Чего он боится? Своей смерти? Или же смерти другого человека?       — Ты идиот! — шипит Питер. Проходит мучительное мгновение, прежде чем он вдруг толкает Алекса в бок, а следом…       А следом Туббо скорее слышит, чем видит, что происходит.       Квакити с кратким «Нет!» набрасывается на Вуда, дергая его руку. Тоби слышит выстрел и думает о том, что ему стоит лечь на землю… Но оказывается слишком поздно.       — Туббо! — сквозь плотную дымку наплывших на глаза слез юноша видит спешащий к нему силуэт Уилбура. Боль яркими, обжигающими узорами окрашивает район плеча, но Тоби не чувствует тепла пропитывающей куртку крови.       Больше не в силах сопротивляться, он проваливается в блаженную бесчувственную темноту.       

***

      Все происходит словно в замедленной съемке.       Квакити видит перед собой человека, которого, в сущности, должен был ненавидеть — но на деле, даже встретившись с ним, он все равно не чувствует этого.       Жажды крови.       Туббо виноват лишь в одном инциденте, произошедшем между ним и его боссом. О, Алекс помнит эти сверкающие чистой яростью глаза и грубые руки, придавливающие к поверхности рабочего стола его запястья в тот день.       Но Туббо не был виновником того, что Шлатт сделал с ним в остальное время. Того, что Шлатт делал не только с ним, но и с десятками других — и практически в том же смысле с тысячами обитателей этого города.       Этот человек был монстром, а его поступкам нельзя было найти оправдания, пусть даже Алекс старался делать это по собственной глупости так долго. Именно поэтому было бы максимально по-идиотски обвинять ни в чем не повинного мальчишку в том, к чему тот даже не имел отношения.       Вернуться в реальный момент, где он по-прежнему держит в руках полностью заряженный пистолет, ему приходится вынужденно. Окружающий мир приобретает очертания мучительно медленно.       — Ты идиот! — слышит он приглушенный крик Питера, а затем видит, что тот собирается выстрелить.       Собственные действия бегут куда быстрее мыслей и хоть какого-то обдумывания будущих раскладов. Алекс успевает вспомнить лишь о том, как в действительности ненавидит Шлатта, как по-настоящему жаждет крови своего мучителя, пока тело уже успевает сбить бывшего союзника с ног и выхватить оружие.       Питер смотрит на него широко распахнутыми глазами. Квакити не моргает, глядит в эти пустые стекляшки, так долго донимавшие его, портившие ему жизнь… И подносит пистолет к чужому лбу.       — Т-ты что творишь?! Совсем с ума сошел?! — кричит Вуд своим отвратительным голосом, и Алекс почти заставляет себя нажать на курок, чтобы впервые в жизни омыть руки чужой кровью. Но выстрел сбоку раздается раньше, чем он успевает это сделать.       Окровавленная гримаса, скорченная болью, вызывает тошнотворные позывы. Квакити отшатывается от трупа, сжимая зубы, а после натыкается на убийцу, как ни в чем не бывало вытирающего руки салфеткой.       — Не стоило тебе даром пачкаться. — произносит Техно прохладно-ровным тоном, и Алекс с трудом сглатывает, поднимая на него взгляд.       Бог крови. Недаром про этого человека так говорят. Убивает и даже бровью не ведет.       Наверное, это даже к лучшему. Алекс всегда подсознательно желал этому мудаку смерти; и он в любой момент может отказаться от своих действий, совершенных минутой ранее, потому что к убийству собственного коллеги, по сути, не причастен.       Однако станет ли он делать это?       Скорее нет. Да пусть Шлатт хоть собственноручно убьет его — это все надоело слишком сильно, вплоть до непрекращающейся головной боли.       — Эй. — Квакити поворачивается с трудом, слыша знакомый голос. Глаза поднимаются на равнодушное лицо, обрамленное чуть отросшими белокурыми прядями: это Дрим. Пожалуй, будь Алекс в обычной для себя ситуации и состоянии, отпустил бы идиотскую шутку рода: «Вот это сборище», но сейчас он явно не в таких условиях.       Потому что, все также не выражая ровно никаких эмоций, Клэй лениво склоняет голову набок, вместе с тем направляя на него оружие.       — Думаю, тебе бы не мешало отправиться вслед за своим дружком. Слишком уж часто мелькаешь перед глазами.       — Ой, заткнись.       Квакити вздрагивает от глубокого резкого тона, только сейчас замечая приблизившегося к ним Техноблейда. Паника невольно подбирается все ближе к разуму, он почти уверен, что Техно убьет его, не поведя и бровью. Но тот лишь отводит чужую руку в сторону, испепеляя Тэйкена одним взглядом, а затем оборачивается к нему.       — Я видел, на что ты шел, — Блейд допускает паузу, пряча оружие в складках своей куртки, — Видел сомнение в твоих глазах всякий раз, когда наблюдал за выполнением миссий со стороны.       Алекс сжимает губы, пальцы предательски начинают дрожать. Техноблейд… Так значит, он понимал все с самого начала?       Значит, все еще может быть… шанс?       — Но теперь, если хочешь подтвердить мое доверие к тебе и не распрощаться с жизнью, — чеканит он каждое слово прямо ему в лицо, — Ты ответишь мне, куда, черт побери, вы дели Томми.