Искупление

      Эльфы уничтожили кровать, которая больше не пахла ее волосами, а была осквернена этими убогими животными. Легче мне не стало, спальня теперь выглядела пустой. Я не мог пересилить себя и войти, так и стоял подолгу возле открытой двери. В доме так много комнат, но стерва решила пометить именно мамину, обратить в прах последнее, что от нее осталось.       Стоило отцу уйти, сука исчезала вслед за ним, но всегда возвращалась до его появления. Главное — больше ко мне не лезла со своими задушевными беседами и нездоровым желанием пощупать. На улицах стало совсем неспокойно, после смерти Темного Лорда прошлась волна волнений не только среди Сопротивления, но и в высших слоях. Они не смогли долго скрывать его кончину, и я бы ничего из этого не узнал, если бы «случайно» не попал в отцовский кабинет. Мне запрещено интересоваться войной, но я же не виноват, что он бросает личную переписку на столе, а мне нужно было перо. Пришлось, конечно, повозиться с замком, но оно того стоило. Семьи раскололись даже не на два лагеря, как минимум 5 династий предлагали нам союз! Уж в этом ему не было равных, отец легко мог заключить с каждой из них сделку, что, собственно, он и сделал, судя по ответным письмам. Старик просил у одного и это же предлагал другому, и так по кругу, никогда не рискуя своими ресурсами. Это было первое, чему я пожелал у него научиться еще в детстве. «Изворотливость - лучшая черта Малфоев», - говорил он, естественно, пока матери не было рядом. Она это не одобряла совершенно, а я хотел быть как он. Даже теперь, читая все это, не могу не восхищаться им, и тут же ненавижу, безумно и неконтролируемо, за эту дрянь в нашем доме. До сих пор помню, как он поставил старшего ублюдка Розье на место за маму, как он вел дела, как осторожно подбирал слова. И как дал мне пощечину… Отец никогда не извинялся ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Ведь такой совершенный человек просто не может оказаться не правым.       Вернуть все как было не составило труда, да и замочек защелкнуть на место тоже. «Мадам» носилась по первому этажу с документами и листовками, я поднял одну с пола, пока она исходила своей желчью. Военные буклеты зазывали молодежь распрощаться с жизнью во имя великой цели, сплошная жалкая пропаганда, в школе постоянно такие раздают. И ведь кто-то ведется на эту чушь о высшем благе, некоторые даже возраст подправляли, чтобы в ряды вступить, дабы карать грязнокровок и предателей крови. Я вот бы тоже одну покарал, к остальным претензий не имею. Хотя, учитывая, как она поджала свой хвост после сопливой драмы на рассвете, отец справился и сам. Он появился почти бесшумно, моментально меняясь в лице, когда увидел у меня цветную бумажку. Ему потребовалось минимум движений, чтобы вырывать из рук военный буклет и медленно смять. Клянусь, я видел, как она вздрогнула, стоило ему так жутко на нее посмотреть - сучка все же его побаивалась.  — Еще раз в моем доме появится эта гадость, или ты подойдешь к моему сыну со своими либеральными идейками, я убью тебя! — еле слышно прошептал он. Никогда не видел его таким взбешенным, раньше он часто выходил из себя, у него проблемы с контролем гнева, но чтобы так — ни разу. Эта леди явно действовала ему на нервы и все же продолжала жить с нами. Его угроза и взгляд даже во мне заставили все сжаться, никогда не думал об отце как о Пожирателе Смерти. Мама говорила, что он отошел от основных дел незадолго до моего рождения, но всегда держал руку на пульсе режима, то есть он все это время был одним из них. Убивал ли он когда-нибудь, я не знал и не хотел знать до этого момента. Сейчас он выглядел как человек, способный лишить жизни другого. Я много думал о том, чтобы младший Розье со своей компашкой сдохли или потерялись, но никогда, чтобы самому убить их. Интересно, сложно убить человека? Думаю, он бы справился на раз-два и бровью бы не повел, в отличие от меня. Еще одно разочарование в нашу с ним копилочку.       Время близилось к ужину, мелочь проснулась и уже спустилась со своей заспанной мордашкой. Отличный момент для бегства, пока еще вместе с этой сукой под раздачу не попал и я. На улице стояла чудесная погода для вечерних полетов, которые раньше мы никогда не практиковали. К столу ни один из них так и не спустился, мы ели с мелочью вдвоем, буклетов больше в доме не наблюдалось.       К полуночи домовик попросил меня в кабинет отца, и мое юное сердечко слегка напряглось. Я расположился перед ним в своем излюбленном кресле, судорожно вспоминая, вернул ли все на места, как и было. Он долго говорил на отвлеченные темы, разглагольствовать определенно его конек, у него бы чудесно получилось быть зазывалой на митингах. Я только раз слышал его напутствия для бойцов на верную смерть. Кричал он о том, во что не верит сам, очень красочно и горячо, сердечно, как сказала бы маман. Мы с ним тогда долго это обсуждали, да я и сам все понял, что все это пустое и работа есть работа. После он несколько дней мне мозги полоскал. Только троглодиты верят в такую чушь, обидненько, что папа считает меня таким же, если брать во внимание то, что он с самого детства учил меня никому не доверять и не верить, полагаться только на себя.       За окном ненавязчиво шумели листья, а я кивал подобно болванчику под каждую паузу, пока она не стала подозрительно длинной. Он смотрел в направлении холма, который не было видно из кабинета и болезненно вздохнул, игнорируя моё присутствие. Мне стало неуютно, не хотелось говорить о ней сейчас, гадкая и липкая злость, может обида, все еще сидела во мне. Я быстро попрощался и рванул к двери, мне в спину прилетело то, что я не надеялся услышать от него никогда. — Это неправильно, я поступил недопустимо по отношению к тебе.       Могла ли земля закрутиться в обратном направлении? Меня даже замутило. Смешно, кажется у старика крыша съехала окончательно. Невозможно было не обернуться на него, я ожидал, что он захлебнется собственной слюной, но отец только поджал губы и жестом предложил мне сесть на место. Я послушно проследовал к креслу, как под гипнозом в очередной раз. Умел он как-то вот так резко сгладить углы, при этом ничего не делая, не доводя конфликт до апогея. Мы долго молчали, как раньше, чаще всего он давал мне время подумать, если не находился в ярости. Мыслей в голове вертелось много, но ничего стоящего. Разум прояснился, и тут до меня дошло: он ведь не извинился! Этот узурпатор только признал себя неправым, маленький шаг для человека и огромный для человечества. И все же, это не одно и тоже… Ярость вспыхнула резко, эмоции подчинялись мне все сложнее. Думаю, он все понял по моему виду, в очередной раз напрягая челюсть. Разочарование расползлось по нему неспешно, и снова этот взгляд с примесью призрения. Не знаю точно, считал ли он мое несовершенство своим пороком, ведь мы с ним плоть от плоти все-таки. Мать всегда сторожила дверь при вот таких разговорах. Я не мог не обернуться, по телу прошла судорога - больше не стоило ждать поддержки оттуда. — Ее там больше нет, ты ведь это понимаешь? — спросил отец мягче, чем мог бы. У меня вдруг защипало глаза и сжало грудь, противное чувство засело в носу, почти болезненное. Конечно, я понимал, что ее там нет. Другое дело, как с этим смириться. Он встал позади, не изменяя своим привычкам, и опустил руки на плечи. Такая тяжесть легла вместе с его кистями на меня, что внутри все натянулось до треска. Я сгорбился, ровняясь со столом, и капля упала на ворс ковра, мгновенно исчезая, пока я следил мутным взглядом, как дрожали мои руки.       Странная штука — время. Часы пролетают в один хлопок, а секунды превращаются в вечность. Отец сильнее сжал меня костлявыми пальцами, проводя подушечками по голой шее, как делала мама. Дрожащая мембрана внутри лопнула, воспоминания о ней посыпались из глаз солью, разъедая лицо. Меня перекосило, я не мог вздохнуть в этом полусогнутом состоянии, как будто ублюдок Розье заехал мне со всей дури в грудь. Отец поднял меня, перехватывая под шею рукой, и я вцепился в него, как в гребанный спасительный круг. Он стоял молча за моей спиной, несколько раз тяжело вздохнув, крепко удерживая за плечи. Эта слабость во мне переродилась в стыд перед ним: все еще недостойный, я жалко рассыпался перед человеком, которому нельзя показывать слабость. С трудом, но я взял себя под контроль, мамина техника дыхания помогла. Часы на столе говорили, что я провел в кабинете в общей сложности 23 минуты, а как будто вечность.       Отец щелкнул пальцами, повелевая пригласить гостью, а сам двинулся к окну. Я расценил это, как конец разговора, пытаясь вырваться, но дверь мне не поддалась. Сучка открыла ее с другой стороны, и мне пришлось отступить назад, дабы не опорочить честь этой «дамы». Она сердито взглянула на меня, бегая по мне глазами, как стая муравьев, и тут же злобно зыркнула на отца. Естественно, он остался равнодушным к ее смешным вольностям, разглядывая тьму за окном. Дверь щелкнула на замок, и я оказался между ними в западне, тревожность накрыла в своем темпе. Дрянь сделала шаг ко мне, я два от нее. Она поджала губы и на глазах выступили слезы, но она не разрыдалась, как какая-то сопливая дамочка. Она вздернула голову, втянула побольше воздуха в легкие через нос и напряглась каждой мышцей тела. Слезы все-таки упали из глаз, но плакал не человек, а мраморная статуя с застывшими эмоциями. — Прости меня, — давясь слезами, зашептала наша гостья. Отец продолжал стоять темнее тучи, отвернувшись к окну, все время поглядывая на наручные часы. Его тело оставалось напряженным, челюсть сжималась до хруста. Тетка вздрагивала от любого шороха, исходившего от него. Мы с ней были одного роста, влажные карие глаза метались из стороны в сторону, смаргивая крупные слезинки. Сучка могла запихнуть себе свои же извинения в места, навсегда лишенные света, мне они ни к чему. Молят о прощении, когда обижают, а она очернила, растоптала, уничтожила мою последнюю связь с мамой, осквернила чистоту ее существования, сожгла мое последнее пристанище. — Тебе пора! Я выполнил твою просьбу, а теперь будь добра исполнить условие нашей давногодичной сделки и больше никогда не появляться в моем доме, — его руки опять легли мне на плечи, толкая к выходу. Он распахнул дверь, мы медленно зашагали по коридору, пока он держал меня за шею, крепко, так по-свойски, контролируя мои движения. — Драко! Посмотри на меня, пожалуйста, — произнесла она, рванув за нами в коридор, но отец не обернулся. Остановился, напрягся, но не обернулся. И только у моей комнаты крикнул ей со всем своим ехидством: — Тик-так, Грейнджер! Опоздаешь на свою войну, любовь моя!       Меня бесцеремонно запихнули в комнату и хлопнули дверью перед моим же носом. Отец в жизни столько раз не говорил, что я его сын, сколько за то недолгое время, что она жила с нами. Словно пытался отвоевать свое, как будто это было неочевидно. Да она и не спорила с ним, но он из раза в раз так ревностно ей это доказывал. Она делала его странным, заставляла вести себя необычно. Он стал нервным, а после ее ухода первый раз напился при мне, даже не мог стоять на ногах, только что-то бессвязно бормотал, распластавшись на ковре своего кабинета. Когда я попытался ему помочь подняться, снова поймал этот его неодобрительный взгляд, только не смог понять, что уж теперь я сделал не так. И в следующий момент его ладонь притянула меня за голову, и влажные губы приклеились к моему лбу. Порыв необычной для него нежности продлился долго, а потом он сгреб меня и обнял. — И меня прости, — тихо прошептал он со своим ужасным ароматным дыханием и опять поцеловал в лоб, а потом заплакал. Сложно описать, что я почувствовал в тот момент, кроме того, что мне было чертовски не по себе. С трудом я дотащил его до кровати, моя палочка опять лежала неизвестно где, он еще бормотал то мое имя, то этой суки, пока не отрубился наконец.       Она ушла, как я понимаю, окончательно, и в доме стало удивительно тихо и свободно. Рассвет коснулся маминой комнаты, мне хватило сил шагнуть внутрь. В открытое окно ворвался порыв ветра, переворачивая пустую вазу с туалетного столика. Я подошел, чтобы вернуть ее на место. Там, у ножек, немного отошла вентиляционная решетка, что раньше была спрятана за кроватью. Не знаю, для чего толкнул ее ногой, она с грохотом отпала. Я уже хотел позвать домовика, но там внутри что-то блеснуло, и я попался на крючок интереса, как глупая рыбешка. Толстый дневник в фиолетовом переплете с нежными цветочками и маленькими блестящими бусинами лег в мои руки…