Что сияет ярче звёзд

Тело не слушается, как его не проси. Сердце бьется неимоверно быстро, будто вот-вот покинет грудную клетку. Глаза все никак не хотят закрываться, лишь бы не видеть. Лишь бы не видеть больше этого, лишь бы не видеть как это нечто медленно отрывает твои конечности, смотря прямо в душу, улыбаясь. Ацуши кричал себе: вставай, ну же! Три года — это большой срок. За такое время хоть чему-то, но научишься, хоть что-то да сумеешь. Ацуши был убежден в своей силе, в своей непоколебимой воли. Однако, ранее не видев подобного рода тварей, Накаджима просто не смог шевельнуть и пальцем. Он просто смотрел на своего врага с надеждой, что тот просто примет Ацуши за неживого. Мысли погребены заживо, мозг не слушается и мечется туда-сюда в попытках найти выход там, где он лишь один: поднять меч и показать, на что ты способен. Однако, кажется, Ацуши так и не смог взять пример со своих товарищей, которые уже успели повидать нечто, головы которых победители гордо преподносили своим наставникам, как трофей и доказательство своей удачной службы. Но что взять с Ацуши? С юного мальчишки, который даже от вида крови простых свиней воротило до ужаса, не говоря уже о своей собственной. Стражей учат одинаково, ссылаясь на то, что все они в ответе за себя и сами должны взрастить в себе воина. Несмотря на то, что Фукудзава категорически против такого метода тренировок, Огая Мори все устраивало, а этот человек железной закалки возражений не потерпит. Фукудзаву Огай даже и слушать не стал, явно намекая, что они оба — заклятые враги, и никакой совместной сплоченной службы им не сыскать. Ацуши стоит припечатанный к стене, не успевая разглядывать лица Стражей-сослуживцев, которые мечутся туда-сюда, впопыхах набрасывая ножны на спину и завязывая ремни. Минуло шесть месяцев с момента последней охоты, и это значит лишь то, что начался второй этап. Жестокая битва один на один с чудовищами, которые ничуть не превосходят тебя по силе, зачастую и вовсе сметая с лица земли твой прах и останки. Однако главной задачей, кажется, не является типичное выжить, нет. Здешние ребята соревнуются лишь в том, насколько сильно они себя покалечат и насколько крупный улов прыгнет к ним в руки. Однако коль ты попадешься в лапы той неведомой твари, которая обитает за пределами города, о твоей чести забудут вовсе. Поражение — конец. Конец твоей жизни, начало твоей славы — вот как думают некоторые особы, ведь если ты отдашь жизнь в бою, это, считай, почитается. Почитается среди народа, однако в служебной обстановке дела идут совсем иначе: если Страж отдаст свою жизнь в когти существам из Бестиария Монстров, то он, считай, там и остается. Остается его честь, его слава. Его имя, фамилия… то, кем был Страж, то, кем бы он мог стать — все это принято просто вычеркивать из головы, и из сердца вон выбрасывать. Ацуши Накаджима — это тот, о котором забыть будет не сложно. — И как бы прискорбно это не звучало, но плакаться по нему даже и не подумают, — Рюноске звучал полностью в своем репертуаре: спокойный, но в то же время неимоверно устрашающий тон, колкие фразы, ранящие самую душу, если таковая имеется. Прямая осанка, фарфорово-бледная кожа выдают в нем знатную особу, однако таковым он вовсе не является. Ведь Рюноске — выходимец из самых глубин трущоб, жизнь в которых будет пострашнее любой сказки. А все потому что реальность зачастую оказывается страшнее любых сказок, что так и норовят напугать читателя глупыми призраками. Акутагава боится призраков, ведь в детстве мама не говорила ему, что призраков не существует. Она говорила лишь: «Заботься о своей сестре, Рюноске, будь сильным, Рюноске. Не плачь, Рюноске, ты же сильный мальчик, а сильные мальчики не плачут». Мальчики не плачут лишь тогда, когда у тех нет души и сердца. То есть тогда, когда они мертвы. А Акутагава живее всех живых, хоть и с виду все выглядит совсем иначе: запястья его, кажется, вот-вот сломаются, словно ваза из хрусталя. Тонкая шея, окроплённая синими венами, при малейшем нажатии сама по себе повернется на все триста шестьдесят градусов, и худощавое тело Акутагавы Рюноске наконец-то лишится сердца и души. И Акутагава больше не будет плакать. Но как быть, когда сердце и душа все еще на месте и уходить не собираются? — Этот глупый мальчишка не ведает что творит! — Рюноске пылал от ярости. — Как можно так просто отдаваться своим чувствам?! Он позорит всех Стражей, как мы будем отчитываться перед Огаем, если он увидит как этот сопляк рыдает навзрыд посреди миссии? Что ты на это скажешь, Дазай? — Глуп здесь только ты, — Осаму звучал холодно и безразлично, в то время как в его томных глазах читалась угроза. — Ты завидуешь белой завистью, а все потому, что Ацуши не скован теми цепями, что и ты. Ацуши может плакать, когда захочет. Ацуши живой и не собирается мучать себя изо дня в день, не позволяя эмоциям выйти наружу. — Он слаб и бесполезен! — По-твоему он слаб? Как по мне, он сильнее, пусть и не меня, но тебя этот мальчишка обходит уж точно. По всем фронтам обходит. Берегись, как бы твое место ног у Старшего Стража не занял этот бесполезный и слабый тигренок. А ведь однажды ты не вернешься, и это ему удастся еще проще. — И тебе будет плевать. Тебе будет абсолютно плевать, если я не вернусь. — Мне не будет плевать лишь тогда, когда я буду собственноручно тащить твою хилую тушу в котёл, — Осаму с громким хлопком закрыл книгу, которую так долго и упорно буравил глазами, — а так, пока ты жив, здоров и на ногах, дай Ацуши шанс. Это мой тебе приказ, на твои жалкие попытки отказаться я лишь закачу глаза, уйду и молча захлопну за собою дверь. Так и произошло: Дазай кинул на пыльный стол книгу и поспешил ретироваться из этой неприятной компании, ну и конечно же не забыл захлопнуть за собой дверь. Осаму всегда сдерживает обещания. Осаму всегда помнит о своих словах, о своих приказах, всегда знает каждый пункт наперед. Всегда выходит из битвы победителем. Что не скажешь о Рюноске. Рюноске восхищался Дазаем куда больше остальных, и вовсе того не скрывал. Рюноске восхищался Накаджимой, но держал язык и правду за зубами. Но что же скроешь от учителя? Правильно — ничего. А потому каждое слово ненависти в сторону Ацуши из уст Рюноске звучала как чистой воды нелепица, даже слушать смешно, вот-вот разразишься громким смехом, заплевав все вокруг. — Не пытайся меня обмануть, Акутагава. Осаму был прав. Зависть сковывала, зависть заставляла пылать красным пламенем. Зависть открывала настежь каждую черную точку в душе Рюноске, и тот выплескивал все что только могло быть на уме. Накаджима Ацуши, Страж с серебристыми глазами, о которых Рюноске мог только мечтать. Ах, какие бы подвиги совершал Акутагава, будь у него столько же сил и мощи, как у Накаджимы. Было бы у него столько же смелости показаться самим собой в обществе, где эмоции и слабость из века в век считались чем-то зазорным. У Стражей. Ах, как бы Акутагаве хотелось быть совершенно обычным человеком. Как бы хотелось ему сгнить в трущобах еще тогда, в далеком-далеком детстве, когда он еще не оказался в этом загнивающем месте. В этом месте, где каждое твое движение и мысль запирают в клетку, контролируя каждый твой шаг. Ацуши был вовсе не таким — он не поддавался отчаянию, с улыбкой смотря на мир за окном. С улыбкой смотря на луну и небо, которое когда-то так надругалась над ним, заставив всю жизнь мучаться в теле Стража. От Накаджимы веяло свободой, веяло теплом и искренностью, то есть в нем, казалось, есть все, чего нет и в помине не было у Рюноске Акутагавы. И все это отзывалось в его сердце чем-то до боли непонятным. Сердце стучит так же сильно, едким страхом впиваясь в солнечное сплетение. Точно будто в первый раз. В первый раз, когда страх окутал сердце Акутагавы. Тогда, когда он боялся потерять. Боялся и потерял. Акутагава Гин, должно быть, сейчас была бы неописуемой красоты девушкой. Возможно, стояла где-нибудь повыше Акутагавы, а возможно, и вовсе жила бы как ни в чем не бывало. Жила бы среди огромных стен, которые защищают город, не боясь за свою жизнь. Не боясь однажды не проснуться. А может оно и к лучшему, что сейчас ей не нужно бояться. Гин спит спокойно, и лишь во снах напоминает о себе, убивая в Акутагаве остатки человечности. Забирая понемногу то, чего и так не много. И вот она — Гин. Сестра, которая плакала так же искренне, как и… Ацуши Накаджима. Была ли Гин слабой? Определенно. Была ли Гин жалкой? Определенно нет, и винить Рюноске ее не стал бы ни при каких условиях. Ацуши смеется точно подобно жизнерадостной девице, которая изо дня в день проникает в мир снов Акутагавы, обнимая невесомо и ласково, даря то, чего Акутагаве так сильно не хватает — тепло. Простых людских банальных слов любви, пусть и «людского» в Стражах есть разве что чувства, что требуется убить в себе как можно скорее. — Но как убить то, на что рука даже не поднимется? — и звучит Ацуши точно словно ласковая сестренка, шепчущая на ночь колыбельную. Рюноске снова дома. И кто знает, потеряет ли он этот дом вновь, или же ринется в бой вместе с ним, не боясь позорного поражения? Об этом история поневоле умалчивает.