Прежде, чем взлететь, нужно научиться падать

And I wanna kiss you, make you feel alright

I'm just so tired to share my nights

I wanna cry and I wanna love

But all my tears have been used up

Я чувствовала, как щекотно моему животу, но, боясь спугнуть, старалась не смеяться. Я ощущала, как внутри меня полыхает огонь неимоверной силы, который не нуждался в экстренном тушении — я сама положила себя на этот костер страсти. Я знала, что именно сейчас я, как героини любовных романов, разлечусь на тысячи осколков, а воедино меня сможет собрать только он. Я ждала, когда он наградит вниманием мои губы, хотя бы ненадолго отвлекаясь от того, что его язык творил между моих ног. Я надеялась, что это не закончится даже к утру, потому что мне было мало его рук, блуждающих по моему телу в поисках спасения. Я желала, чтобы он вновь произнес мое имя томным шепотом между долгими поцелуями. Я вновь жила, позволяя себе дышать полной грудью. Сквозь прикрытые веки сочился солнечный свет, обжигая своей прямолинейностью. Ночь закончилась — настала реальность. Распахнув глаза, я резко села на постели, шумно выдыхая и понимая, что она подозрительно больше, чем та, на которой я засыпала вот уже неделю. Оглядевшись по сторонам, я обнаружила незнакомую мне комнату, которая тонко намекнула о своем хозяине, сфокусировав мое внимание на стоявшей в углу гитаре, фоторамках со снимками и запахе знакомого парфюма. Любопытно, многие фанатки оставались на завтрак в спальне Серкана Болата или лишь я смогла вытащить счастливый билет, оказавшись, если не на шоколадной фабрике Вилли Вонки, то хотя бы в святая святых человека, твердившего, что мы друг другу не пара? Точнее, он говорил, что он мне не пара, но ломота в теле буквально вопила о том, что он успел пересмотреть свое мнение на этот счет. Осмотрев себя, я обнаружила, что на мне нет трусиков, а из одежды я имею лишь футболку с названием небезызвестной мне группы, где голова солиста удобно устроилась в ложбинке между моих грудей. Не сдержавшись, я потрогала соседнюю сторону постели и убедилась, что совсем недавно рядом со мной лежал Серкан. Откинувшись на подушку, я прислушалась к звукам в квартире, которые сообщали мне, что в ванной льется вода, а после я прислушалась и к своему сердцу, что желало выпрыгнуть из груди и подарить себя зеленоглазому негодяю, посмевшему его завоевать. Да, вот так быстро и просто, словно нить сглаживала многие углы и разногласия, оставляя лишь хорошее и светлое. Возможно, Серкан слишком суров в своем принципиальном отказе от благ связи? Может быть, сегодняшняя ночь стала для него поворотным моментом? Я честно пыталась вспомнить, как прошли ночные часы, и не была ли я слишком голодна в своих желаниях поскорее увидеть Болата без одежды и прикоснуться к его груди губами, но мои попытки раз за разом проваливались. Пленка воспоминаний остановилась на том моменте, как мы целовались в проеме двери в его спальню, в то время как я судорожно избавлялась от джинс, а после его шершавые пальцы избавили меня от белья, подхватывая на руки. После — темнота. Чистый лист, на котором мне только предстоит написать вчерашнюю историю. Найдя свой телефон на стоящей рядом тумбочке, я написала Мело сообщение о том, что в офисе не появлюсь, но на послеобеденном созвоне в видеочате обязательно буду. Не выбираясь из кровати, я думала, что же мне предпринять, чтобы Эфе дал еще немного времени на мою так и не начатую работу над интервью (расследование на волне злости и ревности — не в счет). Почему-то мне казалось, что вчерашний вечер вкупе с ночью позволят Серкану сделать небольшое исключение и дать мне пару комментариев насчет его отношения к происходящему в мире соулмейтов. Возможно, он расщедрится и на невинное фото, которое я могла бы вставить перед своим текстом.

[IOWA — Заболела тобой]

Мечты были прерваны тишиной со стороны ванной. Щелчок двери и хлопок. Уже знакомые мне шаги по направлению к спальне. Небольшая заминка перед распахнутой дверью. — Доброе утро, — голос, мгновенно пустивший адреналин по моим венам, а после ласкающий трепетные крылья моих бабочек, — Ты выспалась? С замиранием сердца я подтянулась к изголовью кровати, опираясь спиной на подушку и лицезрея то, что смутно отпечаталось в моей памяти: его волосы были влажными после душа, а аромат геля приятно щекотал ноздри даже на расстоянии пары метров. Рельеф его обнаженной груди напомнил мне греческие статуи, поражавшие воображение своей крепостью и монументальностью. Капли, блестевшие на его коже, медленно спускались к низу живота, где волнующая полоска светлых волос скрывалась под полотенцем, обернутым вокруг его бедер. Украдкой я ущипнула свою ногу, спрятанную под белоснежным одеялом, чтобы понять, не снится ли мне происходящее. — Эда? — обеспокоенно позвал меня Серкан, подходя ближе, тем самым не способствуя тому, чтобы я вернулась на Землю со своей орбиты под названием «Можно еще на тебя поглазеть?». — Я…— хрипло протянула я, поняв, как сильно саднит горло, — Я здесь спала? Наутро после проведенной вместе ночи ты задаешь такой тупой вопрос. Как с головой, Эда? Может, успела где-то приложиться ею и растерять весь свой шарм? Серкан улыбнулся, молча кивая. Капелька, сорвавшаяся с его плеча, остановилась на соске. Аллах, дай мне выдержки! — И мы…спали вместе? — очередной вопрос из серии: «Мы что, дышим одним воздухом? А у тебя что, под полотенцем не банан размером с Бурдж Халифа?». Нужно взять себя в руки. — Ты ничего не помнишь? — вопрос Серкана поставил меня в тупик, отчего пришлось признать поражение и отрицательно покачать головой, — Вчера, когда мы вышли из такси… — Я помню все до того момента, как мы переступили порог этой комнаты, — решила сообщить я, прежде чем полуобнаженный турецкий Аполлон начнет свой рассказ. — Хм, ладно, — сказал он, присаживаясь рядом со мной, не спеша одеваться, — Переступив порог моей спальни, в которую ты рвалась с того момента, стоило нам войти в квартиру, ты разделась полностью и звездочкой плюхнулась на постель. Он замолчал, а я почувствовала, как краснею. Аллах, что еще я могла вытворить в таком не свойственном мне опьянении? Упала в грязь лицом? Рассказала то, чего никогда не рассказала бы, даже под страхом смерти? Сообщила о своих сексуальных фантазиях о нем по ночам? — А потом ты…— я не закончила вопрос, боясь получить ответ. — А потом я увидел, что ты почти уснула, поэтому под твои сонные протесты нацепил на тебя футболку, чтобы тебе было комфортнее, укрыл одеялом и прилег рядом, пока ты говорила что-то про огромные небоскребы и фейерверки. Я так и не понял, о чем ты бормотала, — он пожал плечами, извиняясь, что не владеет языком пьяных девушек, желавших бурной ночи без передышек. — И ты не… — И я не делал ничего такого, о чем бы тебе стоило переживать. — Почему? — наконец-то уместный вопрос от той, что думала, будто кувыркалась всю ночь с этим ходячим тестостероном. — Эда, — вздохнул Серкан, почти невесомо прикоснувшись пальцами к моей щеке. — Мне показалось, что вчерашний вечер дал тебе понять, что я не против, — тихо сказала я, опасаясь, что Болат вновь затянет очередную песню про свои принципы, которые вчера успели отойти на второй план, пока его рука массировала мою грудь в темноте ночного такси. — Дело не в этом, — его ладонь коснулась моих волос, ласково их поглаживая, — Я не вступаю в половые отношения с девушками, которые находятся в алкогольном опьянении. — Сейчас я трезва, — мгновенно выпалила я, вызывая немного грустную улыбку Серкана, — Мы можем сделать вид, будто вчерашнего вечера не было. — Не думаю, что в этом есть смысл. Вечер был очень хорошим, во многом благодаря тебе. — Тогда давай забудем то, что мы делали в такси и весь путь до твоей спальни, — предложила я, мысленно отмечая, что эти воспоминания я сохраню, не смотря ни на что, — Только не становись снова тем Серканом, который делает вид, будто между нами не существует связи, которая буквально притягивает нас друг к другу, — в подтверждение этому я придвинулась к нему, ощущая, как он мгновенно напрягся, продолжая гладить меня по голове. На миг я прикрыла глаза, впитывая его прикосновения каждой клеточкой своего тела. Я хотела запомнить все, что связано с ним, боясь, что магия может исчезнуть. — Не буду врать — меня действительно тянет к тебе, Эда, но вчера алкоголь развязал мне руки, о чем я… — Не говори, что ты жалеешь, — прервала я, распахнув глаза, и умоляюще глядя в зеленые напротив. Мы завершали фразы друг друга, напрасно общаясь словами. Я и без слов понимала, что он находится в замешательстве, не зная, как поступить правильно, потому что его тело наверняка диктовало условия, не совсем вязавшиеся с его душой. — Я не жалею об этом, — успокоил он, но я знала, что это еще не всё, — Но такое больше не должно повториться. Внутри меня рухнуло все, что было построено нами за эту неделю. Одним взмахом Серкан снес всю инфраструктуру моего сердца, словно цунами, вот только спасатели не доберутся, чтобы вытащить меня из-под обломков, потому что я хотела остаться там и больше не вылезать на солнечный свет. Обмотавшись одеялом вокруг талии, чтобы скрыть наготу, выставленную напоказ, словно в прошлой жизни, я неуклюже вскочила и направилась в сторону гостиной, чтобы потом запереться в своей комнате и не видеть его лица какое-то время. Самодовольный гад, последний засранец! Да как ты смеешь прикасаться ко мне, говоря, что больше не будет ничего, что выдает в тебе человека, способного на чувства? Я прошествовала большую часть гостиной, но остановилась, как вкопанная, увидев цветы на кофейном столике, что выделялись на фоне сдержанных тонов комнаты. Красные розы. Хотел сгладить углы от остроты своих слов? Знал заранее, как я вспылю? Или, во что я не верила, уже нашел себе пассию, которая не устраивает сцен и не тянет его нить к себе, насильно цепляя удавку на шею? — Я понимаю, что своими действиями я дал тебе надежду на то, что передумаю по поводу разрыва связи, — его голос за моей спиной с каждым словом вонзал ножи в спину, — Но этого не будет, Эда. Он с силой прокручивал каждый из невидимых ножей, оставляя обильно кровоточащие раны. Он заклеймил меня шрамами, рубцы которых будут напоминать о том, как больно любить того, кто тебе предназначен. — Тогда зачем ты постоянно пытаешься прикоснуться ко мне? — я обернулась, замечая, что Серкан успел переодеться и вернуть свой привычный облик, мысленно благодаря Аллаха, что его обнаженный торс не сбавит градус моего гнева, — Зачем ты смотришь на меня так, будто не можешь ждать, чтобы остаться наедине? К чему это все, а? Зачем ты притворяешься тем, кем не являешься? — вопросы наткнулись на молчание Болата, почти не моргавшего во время моего болезненного монолога, — Ты бездушный и не способный на искренние чувства! Только нить и может подвигнуть тебя на что-то хорошее! — мой голос сорвался на крик, отчего я всхлипнула, свободной от держания одеяла рукой размазывая соль по горячим щекам, — И цветами ситуацию не исправить! Странно, что они не завяли от того, что побывали в твоих руках! Вытащив ножи из своей спины, я метнула их обратно, желая, чтобы мой соулмейт почувствовал, как сила его слов может сломить в один миг ту, что обещала себе держаться во имя будущего, которого уже не видела за пеленой слез. За окном пели птицы, солнечный свет заливал светлую гостиную сквозь открытые окна, а я старалась не взвыть от того, что мои чувства к Серкану не исчезли по мановению волшебной палочки. Он все еще молча смотрел на меня, словно ждал, когда я перейду грань, и моя истерика окропит проклятьями стены с дизайнерскими обоями, подушки вновь разлетятся по углам, а мирно стоявшая гитара потеряет свои идеально натянутые струны. Я все еще держала белоснежное одеяло на своих бедрах в качестве напоминания о том, как низко я могла бы пасть в своем стремлении получить хотя бы капельку его любви. — Пришло время познакомить тебя кое с кем, — сообщил Серкан, проходя мимо меня к столику, а после бережно беря в руки кровавые цветы, — Приведи себя в порядок. Буду ждать внизу. Хлопнувшая дверь ознаменовала очередной взрыв. Я не сдержалась от сдавливающих горло рыданий.

***

Мы молча стояли у одного из надгробий на католическом кладбище Пангалты, перед этим проведя незабываемые двадцать минут в тишине по дороге сюда. На светлом мраморе были выгравированы фамилия, имя и небольшая ветка жизни, составившая двадцать пять лет. Серкан не спешил положить цветы, а я не хотела спрашивать, почему мы здесь сейчас, потому что глубоко внутри знала, зачем я смотрю на буквы, складывающиеся для меня в совершенно незнакомое женское имя. Вокруг нас царила тишина и безмятежность, отчего я чувствовала себя лучше, вдыхая полной грудью, но учащенное сердцебиение подсказывало, что я намеренно обманываюсь временным улучшением своего состояния. Наконец мой спутник положил цветы на специально отведенное место, после чего руками очистил от грязи спрятанную эпитафию: «Мир — ничто без тебя».

[Tom Odell — Another love]

Вспомнив, почему мне знакома эта фраза, я вздрогнула, взглянув на Болата, который вновь встал по левую руку от меня, на этот раз прерывая молчание: — Думаю, у тебя много вопросов, — начал он, все еще сверля взглядом надгробие, — Я привез тебя сюда, чтобы ответить на большинство из них. И первое, о чем я хочу тебе сообщить, что девушка по имени Рейчел, которая покоится здесь вот уже полтора года, — он кашлянул, нервно сглатывая, — была моим соулмейтом, Эда. Моей истинной парой. В ушах противно пискнуло, сердце пропустило удар, дрожавшие руки спрятались в карманах вчерашних джинс, так неуместно надетых и сегодня. Этого не может быть. — Это невозможно, — тихо ответила я, спустя вечность, зная, что Серкан говорит правду. — Невозможно то, что я встретил второго соулмейта, которого не должно было существовать для меня, — резко отрезал он, пнув ногой невинный камешек, — Но, как видишь, у Судьбы есть свои шутки, которые она считает смешными. — Это не может быть правдой, — настаивала я, раз за разом, снова и снова читая слова на надгробии, с силой отпечатывающиеся на моем истерзанном сердце. — Когда я встретил тебя в метро, — начал он, заставляя мысленно перенестись в недалекое прошлое, — То не поверил, что такое возможно. В Сети я не нашел подтверждения, что такое у кого-либо случалось, но есть факты, Эда, с которыми не поспоришь, — он неожиданно взял меня за руку, отчего зеленый свет загорелся вновь, в очередной раз подтверждая правильность нашего нахождения рядом друг с другом. Я судорожно искала объяснения тому, что услышала: слуховые галлюцинации, ночной кошмар на фоне перевозбуждения, некачественный алкоголь, из-за которого я наверняка серьезно отравилась, видя то, чего не существует. Но рука Серкана, перебиравшая мои пальцы, явно говорила о том, что я нахожусь в здравом уме и трезвой памяти. Тогда как возможно иметь две родственные души? Ведь у людей не бывает двух сердец, верно? — Что с ней произошло? — я старалась игнорировать ком, застрявший в горле. — Она покончила с собой, — просто и без особых эмоций сообщил Серкан, продолжавший держать меня за руку, — Я слишком поздно заметил признаки депрессии и не сделал ничего, чтобы ей помочь, — боль постепенно просачивалась в его голос, обволакивая такие страшные слова горечью произошедшего, — Психотерапевт, с которым я работал несколько месяцев после трагедии, сказал, что ни один соулмейт не покончит с собой, пока жива его родственная душа. Как видишь, из всех правил бывают исключения, — Серкан горько усмехнулся, проведя по моей ладони своими пальцами прежде, чем оставить их в одиночестве. — И ты тоже пытался…— начала было я, но Болат отрицательно помотал головой, заставив с облегчением выдохнуть. Постепенно информация проникала в мой мозг, а дальше подвергалась жесточайшему анализу. Теперь я понимала Серкана, который решил, что после потери любимой ему не остается ничего, кроме как учиться жить в одиночку, выступая единым фронтом с теми, кто не хочет навязанных отношений. Вот только он не учел, что сбой в матрице вновь сведет его с той, которую Судьба так услужливо записала в родственные души. Смеяться от такой злой шутки совсем не хотелось. Неужели так много людей потеряли истинную пару? И почему система до сих пор не может решиться на то, чтобы регистрировать браки не соулмейтов, которые должны иметь одинаковые права с теми, кому повезло больше? Почему правительство боится, что люди массово захотят избавиться от связи? Ждать того самого всю жизнь и встретить его на закате жизни, обретя смысл перед скорой кончиной? Вопросов становилось все больше. — Расскажи мне про нее, — попросила я, посмотрев на своего спутника, который в непонимании взглянул на меня в ответ, — Пожалуйста, — добавила я уже тише. Мне нужно было узнать обо всем, что он мог мне доверить. Я хотела почувствовать его боль и забрать часть ее себе, потому что, если нить позволяла нам общаться без слов, то она наверняка могла разделить боль на двоих, ведь мы были словно сообщающиеся сосуды, которые не могут врозь. Пока. Лишь на два месяца. Серкан согнул руку в локте, молча предлагая мне схватиться за нее, что я и сделала. — Мы встретились около трех лет назад, когда я и ребята гастролировали по Европе, выступая в небольших клубах. Тогда о сегодняшней славе мы могли только мечтать, — мы двинулись в сторону главных ворот, перед этим в абсолютном молчании вновь взглянув на надгробие, — И на одной из вечеринок я встретил Рейчел. Оказалось, она приехала из Штатов, чтобы найти себя в фотографии и живописи. Ей казалось, что за океаном намного больше перспектив для этого. Мы не спеша шли в сторону оживленной улицы. Я поймала себя на мысли, что кладбище поселило спокойствие в моей душе, исцеляя от первоначального шока. — Она предложила устроить нам съемку, чтобы поместить на наши демки более удачное фото, и тем самым быстрее раскрутиться. Согласившись, я взял ее номер, и в этот момент коснулся руки, совершенно не думая о том, что она может быть моим соулмейтом. Мы оба поняли, что наша встреча не случайна, — Серкан смотрел себе под ноги, словно там был написан текст его рассказа, — Она ездила с нами по городам, мы сближались, и выяснилось, что она — свободный художник, у которого нет семьи и привязанностей. Мать отказалась от нее при рождении, поэтому Рейчел долго кочевала по приемным семьям, вырвавшись на свободу по достижению совершеннолетия. — Звучит печально, — прокомментировала я, когда он сделал паузу, — И ты стал для нее всем в один миг, когда она меньше всего этого ждала, но наверняка отчаянно желала. — Наши отношения развивались стремительно, — продолжил Серкан, когда мы вышли за пределы кладбища и двинулись в сторону дома, игнорируя привезшего нас сюда таксиста, — Она быстро осела в Стамбуле, живя со мной, но языковой барьер довольно сильно тормозил ее в плане работы. Ей сложно было адаптироваться и принять совершенно другой менталитет. Я проводила параллели, складывала детали паззла, которые успела получить, и поняла, что загадочная фотография с девушкой — это фото Серкана и Рейчел незадолго до трагедии в рамках тура группы по Европе, а комната, в которой поселилась я, наверняка принадлежала ей. Розовое кресло на колесиках теперь стало для меня более понятным, а следы потертостей на полу вполне могли быть напоминанием о передвигавшихся мольбертах. Прояснилось и отсутствие информации об отношениях фронтмена популярной группы, ведь кому захочется выставлять напоказ боль, которую обсудят и, возможно, осудят тысячи человек? — Но в какой-то момент она перестала ездить со мной на гастроли, предпочитая оставаться здесь и рисовать, снимать…в общем, она занималась тем, что любит. Спустя время, она начала погружаться в себя, порой устраивая сцены и обвиняя меня, что я постоянно где-то, но не с ней, — он вздохнул, покачав головой, — Мы мирились, разговаривали и приходили к выводу, что все идет так, как нужно: я исполняю свою мечту, а она реализовывает свои творческие задумки, надеясь, что однажды сможет создать полноценную выставку, куда обязательно поместит мой портрет, — улыбка тронула его губы, но ненадолго, — Она получила работу, стала выглядеть куда здоровее, чем раньше, даже немного поправилась, но я чувствовал — что-то было не так. Я не мог даже самому себе объяснить то, что ощущал в тот момент, но это было похоже на приближающуюся бурю. Да, ту бурю, которая снесла мои чувства одной мощной волной. — Мы чувствовали друг друга на расстоянии. Я знал, когда она грустила, а она знала, когда я жутко стрессовал из-за того, что очередное наше выступление отменяют из-за плохой продажи билетов. Но самый мощный по своей силе посыл я не смог считать, — горечь в его голосе была настолько явной, что я сжала его предплечье в попытке показать, что я рядом, хоть он и стремился этого избежать, вновь оставшись в одиночестве, как и полтора года до этого, — Мои амбиции затмили ее желания. Я оправдывал себя тем, что она поддерживает мои творческие порывы и не возражает против долгих поездок и кратких пребываний дома, но, если бы я хотя бы немного подумал о ней, каково ей было здесь одной…я бы бросил свои попытки жить на сцене и полностью сосредоточился на ее счастье. Софиты и эгоизм взяли свое — я бежал на свет, который погубил ее. Каково ему было жить? Думать о той, которой больше нет? Как он решился поставить крест на своей жизни, хороня себя заживо? И почему Судьба решила, что ему нужен второй соулмейт, то есть я — та, которая всю жизнь искала своего единственного и неповторимого? Где я успела нагрешить на отсутствие взаимной привязанности без призраков прошлого? Мы шли вперед, очутившись в плотном коконе воспоминаний, которые Серкан, словно фокусник, вытаскивал наружу из, казалось бы, небольшой шляпы. Я была лишь бесполезной ассистенткой в этом фокусе с исчезновением моего сердца в недрах чертового бездонного котелка. Серкан рассказал, что, уехав в очередной мини-тур, откатав который продюсер пророчил начало умопомрачительной карьеры, он попросил Пырыл — единственную душу, которой он доверял, помимо друзей по группе, с которыми отправился покорять слушателей за рубежом, присмотреть за Рейчел, потому что беспокоился за ее состояние. Перед его отъездом она все чаще закрывалась в комнате в одиночестве. Он думал повременить и остаться в Стамбуле, но его возлюбленная наотрез отказалась принимать подобную жертву, сообщив, что займется оформлением очередной выставки в галерее. Я поймала себя на мысли, что писала об этой необычной экспозиции портретов небольшую заметку, поставив себе целью поднять архивы и найти свои записи. Уехав, Серкан поддерживал связь со своей родственной душой, а та, в свою очередь, делилась с ним радостью, что все получается как нельзя лучше, и работа идет полным ходом. Повторный звонок Пырыл подтверждал сказанное Рейчел. В один из дней, когда группа гастролировала в Австрии, Пырыл написала Серкану, что несколько часов не может дозвониться до девушки, чтобы узнать, в силе ли их планы на вечер. Моего спутника это насторожило, но, с его слов, Рейчел бывала довольно рассеянной в последнее время (чему он, гонясь за славой и признанием, почти не уделил должного внимания), поэтому он списал все на беззвучный режим и большую квартиру, где телефон мог затеряться во множестве подушек в гостиной. Через некоторое время Пырыл направилась в квартиру Серкана, чтобы убедиться, что с Рейчел все в порядке, и успокоить Болата, который на расстоянии в тысячу километров начинал заметно нервничать, понимая, что уж за несколько часов его девушка должна была хватиться такого необходимого гаджета. Выступление началось. Сцена отняла его от всего мира. Сообщение о том, что Рейчел скончалась, он получил около восьми вечера. Прочесть его он смог лишь ближе к десяти, когда успешный концерт подошел к концу. Чтобы добраться до бездыханного тела девушки, Пырыл пришлось вызвать спасателей, наврав с три короба о том, что дверь квартиры внезапно захлопнулась, а внутри находится малолетний ребенок наедине с опасным пространством, таящим в себе спички, газ и многое другое. Спеша в тур, Серкан забыл оставить подруге запасной ключ. Рейчел лежала в пустой ванне с перерезанными венами, которые перестали кровоточить какое-то время назад. Ее телефон нашли среди подушек в гостиной. Никакой записки. Никаких намеков. Никакого смысла. О том, что Рейчел была на раннем сроке беременности, он узнал, экстренно вернувшись в Стамбул. Подтверждающие это документы вкупе со свидетельством о смерти таились в дальнем углу его огромного шкафа, куда он заглядывал ежедневно. Порой не только за тем, чтобы взять какую-то вещь, а еще и для того, чтобы однажды не обнаружить страшных бумаг, символизирующих уход части его самого. Но они были там долгие дни, растянувшиеся на полтора года, ежедневно напоминающие, как быстро можно потерять самого себя в погоне за призрачным счастьем. Серкан говорил, что после похорон он пытался найти ответ на единственный вопрос, который не давал ему спать по ночам: «Почему она это сделала?». Ответом служила звенящая тишина опустевшей квартиры и розовое кресло на колесиках. Болат предполагал, что ее психика могла претерпеть изменения из-за постоянных стрессов, с которыми она сталкивалась: незнакомый язык, новая страна со своими законами и традициями, отсутствие твердого плеча рядом на постоянной основе, небольшое количество людей, с которыми можно было бы поговорить по душам, переменчивый успех выставок и то, о чем наверняка Рейчел умалчивала во имя любви. Ведь любовь учит жертвенности, не так ли? И, похоже, Рейчел решила пожертвовать собой и своим здоровьем в угоду тому, чтобы звезда Серкана Болата засияла не небосклоне как можно скорее и ярче. По крайней мере, так думал сам Серкан, державшийся за свою вину как за спасательный круг. Ему нужно было объяснение, чтобы жить дальше и день за днем не вглядываться в пугающую неизвестность. И он предпочел водрузить на свои плечи груз, который со временем лишь становился тяжелее, а сейчас стал и вовсе невыносимым. По крайней мере, я считала, что, не дойдя до грани вчера вечером, Болат так и не рассказал бы мне о Рейчел, оборвав связь. После он наверняка продолжил бы горевать, вещая со сцены о горечи любви и ее последствиях. Его песни были гимном его ошибок, балладами о прошлом, напутствием на будущее. — Теперь ты знаешь все, — наконец подытожил мой спутник, когда мы в очередной раз обошли жилой комплекс, не решаясь подняться в квартиру до того, как ее хозяин выговорится. Я молчала, ощущая внутри себя боль, от которой едва не сгибалась пополам, в отличие от Серкана, который держал лицо до самого конца, впоследствии резко приложив ладонь к своим глазам, так же быстро убрав ее после пары секунд. Я понимала, что он выжжен этой горечью дотла, но каждый раз, как с его губ срывалось ее имя, внутри меня взрывался очередной болезненный спазм. Я знала, что во мне он видит лишь призрачную тень ушедшей любви, в то время как я видела в нем того, без кого не могла свободно дышать. Мы были по разные стороны стены под названием «любовь». Вот только я четко видела его лицо, а он не видел ничего, кроме ошибки пресловутой судьбоносной системы. Ему не нужна была замена, а мне не нужен был тот, кто остался в прошлом, лелея канувшую в лету историю истинной любви. Я наконец поняла, почему он так бежит от Судьбы, которая уже успела сыграть с ним партию, припрятав джокера в рукаве. Теперь я знала, что его влечет ко мне лишь потому, что нить диктует ему это — взгляда печальных глаз человека, у которого не осталось слез, было достаточно, чтобы прозреть. Я чувствовала, что нить манипулирует и мной, заставляя тянуться к огню, что хочет уничтожить наивного мотылька. Мы были заложниками системы, которая распорядилась так, словно родственная душа — восполняемый ресурс, а сердце — лишь расходный материал. Прервав молчание, я согласилась, что прервать связь необходимо. Серкан ответил, что ему жаль. Когда я уточнила, о чем именно он жалеет, он сказал, что я должна была встретить парня, который бы смог положить к моим ногам целый мир, а не историю о погибшей возлюбленной. Мы долго держали друг друга в объятиях, когда переступили порог квартиры, в очередной раз закрепив соглашение, которое связывало нас рукопожатием в вестибюле свадебных торжеств. Я сказала, что мне нужно немного поработать. Серкан напомнил, что сегодня моя очередь выбирать, чем заняться вечером. «Как насчет жалости к себе и ненависти к окружающему миру в качестве основного блюда в вечернем меню? На десерт предлагаю попробовать щемящую боль в груди и горькие рыдания. Говорят, что это рекомендует сам шеф». Закрыв за собой дверь комнаты, я взглянула на розовое кресло, вплотную придвинутое к столу, и, не сдержавшись, опустилась на пол, закрывая обеими руками рот, из которого рвались рыдания, так сильно сдерживаемые мною на протяжении нескольких часов. Солнечный свет, сочившийся из коридора, позволил увидеть тень, стоявшую за дверью комнаты. Я не открыла, возводя между нами преграду, которой не должно было быть. Он ушел, не пытаясь прорваться сквозь оцепление. Мы отвернулись, предпочитая не видеть, как нить, связывавшая нас все это время, гудит от напряжения, угрожая, что, если тянуть ее в разные стороны, она может затрещать по швам. Мой браслет с GPS-трекером с силой обрушился на противоположную стену, спустя секунду начиная пищать. Я не вставала с места достаточно долго, чтобы услышать новый звук, издаваемый аксессуаром для заключенных: «Дополнительные сутки добавлены в связи с невозможностью считать Вашу геолокацию в течение тридцати секунд. Общий срок: 54 дня. В случае ошибки, Вы можете обратиться в отдел по работе с населением». Ошибка была налицо: мы не должны были встретиться, а я не должна была чувствовать, что даже без нити я готова была держать за руку человека, чей мир стоял на руинах прошлого без разрешения на строительство нового. Сколько людей подверглось такому испытанию? Как они жили, зная, что любимые не вернутся, но им уже найдена замена? Почему это тщательно скрывалось? И было ли мне по силам что-то исправить, не оставляя за собой еще большие разрушения?

And I'd sing a song, that'd be just ours

But I sang 'em all to another heart

And I wanna cry I wanna learn to love

But all my tears have been used up