Прежде, чем взлететь, нужно научиться падать

Это там, где бывают сны Это лёгкое «Обними» Это делает нас одним

[Сабрина — Она]

Я встала с пола лишь тогда, когда запас слез иссяк, до этого подпирая своим содрогающимся от рыданий телом и так закрытую дверь, за которой не было слышно ни звука. Я надеялась, что все это время Серкана не было поблизости, потому что мне казалось, что мое состояние может усугубиться, стоит взглянуть на его лицо. Приняв вертикальное положение относительно пола, что стал пристанищем моего разбитого сердца на довольно долгое время, я взглянула на часы, обнаружив, что до созвона с Эфе осталось жалких полчаса. Меня мгновенно охватила паника, стоило осознать, что я все еще не продвинулась в своем стремлении подняться по карьерной лестнице. Что я имела сейчас, когда собирала себя по кусочкам? Только пару строк в текстовом редакторе без намека на сенсационное интервью, которого я лишилась, узнав историю Серкана Болата — мрачного романтика с красивой душой. Решив, что заручиться поддержкой лучшей подруги будет самым лучшим вариантом для того, чтобы пресечь мою подступающую паническую атаку, я набрала номер Фифи. Гудки тянулись целую вечность, и я была готова повесить трубку, как на том конце провода ответили сонным голосом: — Кто это? — мужской голос заставил меня проверить, действительно ли я звоню Фифи, а не кому-то другому. — Прошу прощения, — начала я, сверившись с именем на дисплее, — А Вы кто? — Я… — Аллах, дай мне телефон! — перебил знакомый мне голос, который стал громче, спустя пару секунд, наверняка выиграв борьбу за гаджет, — Алло, Эда! — Что у тебя там происходит? — вопросила я, вызвав хихиканье подруги. — Все отлично, дорогая, — промурлыкала Фифи, томно вздыхая, — Мы с Эрдемом еще не отошли от вчерашней вечеринки. — С Эрдемом? — пропищала я. — Ты говоришь так, будто мне нет восемнадцати, и я не могу общаться с мужчинами, — фыркнула моя собеседница, — Будто ты, скромняжка, провела спокойную ночь в своей постели под одеялком, — Фифи громко рассмеялась, вызвав недовольное бурчание своего соседа по кровати, — Так что не тебе удивляться тому, что после твоего переезда я здесь не то чтобы сильно тоскую. Фифи шутила, но я знала, как все выглядело вчера: мы с Серканом уехали раньше остальных, перед этим проведя незабываемые часы в веселой компании с заданиями и шутками, которые были далеко за зоной моего комфорта еще вчера. Сегодня же, по размышлением госпожи Фиген, я должна была нежиться в объятиях Болата и сгорать от страсти, которая должна была захлестнуть нас с удвоенной силой, потому что мы были соулмейтами. Видимо, мое молчание затянулось, потому что Фифи спросила: — Эда, так как все прошло? Или у тебя не осталось сил рассказать мне об этом? Что я могла ответить? Что вместо жаркой ночи я получила сладкий эротический сон и не более? Что Серкан не может справиться с травмой своего прошлого? Что я планирую соперничать с его возлюбленной, которая скончалась? Что я понятия не имею как быть дальше? — Эда? — в ее голос просочилось беспокойство, — Он тебя обидел? — Нет, — поспешно ответила я, — Конечно нет. — Тогда почему мне кажется, что ты звонишь мне не для того, чтобы похвастаться, какой у него большой… — Аллах, прекрати! — оборвала я Фифи, расхаживая по комнате в попытке собраться, — Все оказалось намного сложнее, чем я думала. Мы…мы целовались в такси и… — Хвала небесам! — воскликнули на том конце провода, не дослушав. — Фифи! — одернула я, понимая, какая нежность и счастье переполняли и меня, стоило утром открыть глаза, но как все поменялось, когда я окончательно избавилась от своих грез, — Пожалуйста, дай мне договорить. — Прости. Я слушаю тебя, дорогая. — И этот поцелуй не привел ни к чему хорошему. Я была пьяна настолько, что вырубилась! Ничего не было из того, что могло бы привести тебя в восторг, — я вздохнула, — А потом…потом весь мир перевернулся. Я рассказала Фифи все, не утаивая ни единой детали, зная, что могу доверить ей не только секреты своей души, но и свою жизнь, веря, что она будет в сохранности. Подруга не перебивала, принимая на себя бессвязный поток мыслей и чувств, которые искали выхода, чтобы не убить меня изнутри. Когда я закончила, динамик безмолвствовал, демонстрируя шоковое состояние девушки, чье утро началось намного лучше, чем мое. — Я думаю, что тебе не стоит бросаться в омут с головой, — наконец отозвалась Фифи, — Вряд ли это приведет к чему-то хорошему. — Не ты ли пять минут назад радовалась нашему поцелую? — Эда, вчера я видела, как он смотрит на тебя. Как улыбается тебе, держит за руку, прикасается…но я не знаю, что из этого правда. Возможно, ты напоминаешь ему Рейчел? Или это все действие вашей связи, которой наплевать на его большую потерю? Разве ты сама не хочешь в этом разобраться? Понять, где истинные чувства, а где разновидность стокгольмского синдрома? — Да о чем ты вообще говоришь? — я нахмурилась, плюхнувшись на розовое кресло, — Мне кажется, ты не до конца понимаешь значение этого «синдрома». — Подумай сама: вы находитесь вместе 12 часов в сутки в ограниченном пространстве, — начала объяснять Фифи заговорщическим шепотом, — У вас появляется психологическая связь, и вам кажется, что вы друг для друга нечто большее, чем заложники общей ситуации. — Хочешь сказать, что все это — иллюзия? И нас специально посадили в эту воображаемую тюрьму, чтобы, сблизившись на почве своеобразного заключения, мы уже не оборвали связь? Так, что ли? — голова раскалывалась от обилия мыслей и теорий, что в один момент мне показалось, будто я сейчас закричу от одолевающего меня напряжения. — Если у человека в жизни может быть больше одного соулмейта, то почему не может быть так, что второй зеленый свет — это просто иллюзия? Об этой ошибке знают где-то сверху и, чтобы избежать скандала с потоком заявок на разрыв связи, придумали этот психологический эксперимент, чтобы… — Я поняла, — устало отозвалась я, не решаясь погружаться в мировой заговор с непонятной мне целью, — Мне пора. Нужно работать. Попрощавшись с подругой, я не стала дожидаться ответа от нее, швырнув телефон на кровать. Мне было невыносимо думать, что все чувства, которые я успела взрастить для Серкана, могли оказаться лишь побочным эффектом большой мечты под названием «взаимная любовь». Я не хотела разбираться и уж тем более убеждать себя, что Фифи может быть в чем-то права, потому что одно я знала точно: мое сердце нельзя запрограммировать или заставить чувствовать то, чего оно не хочет. Оно хотело Серкана Болата на постоянной основе, пускай он и обрек себя на вечное одиночество. Компьютер ожил, напоминая мне, что пора присоединиться к групповому рабочему звонку, пока я не потеряла не только себя, но и работу. Шумно выдохнув и шлепнув себя по щекам ладонями, я нацепила дежурную улыбку и надела наушники, принимая приглашение от Эфе Акмана. — Наконец-то все в сборе! — воскликнул Эфе, глядя в монитор своего ноутбука и приветствуя меня, — Как ты себя чувствуешь, Эда? Окончательно встала на ноги? Я не сразу поняла, о чем говорит мой босс, потому что тот обморок на репетиции ребят был будто в прошлой жизни. Дни летели так стремительно и насыщенно, что я бы сбилась со счета, если бы некоторое время назад на мой телефон не пришло сообщение с итоговым сроком нашего заключения — 54 дня. — Да, спасибо, все в порядке, — коротко отозвалась я, нервно сжимая в руке шариковую ручку. Пока Эфе оглашал повестку дня, я скользила взглядом по присутствующим, заметив ободряющую улыбку своей подруги Мелек. Мои губы дрогнули, посылая ей молчаливую благодарность за поддержку. Джерен, что вполне очевидно, тоже присутствовала, почти не сводя взгляда с моего начальника, который был настолько поглощен делом, что не замечал плотоядных взглядов блондинки. — Итак, — продолжил мой палач, — перейдем к самому важному. Время идет, а значит, что юбилейный выпуск все ближе. Как вы помните, у нас есть две темы, которыми занимаются Эда и Джерен, — он поочередно кивнул каждой из нас, — Поэтому сейчас дамы расскажут на какой стадии находятся их разработки и можем ли мы чем-нибудь им помочь. Да. Просто пристрелите меня и дело с концом. — С Вашего позволения, я начну, — сообщила Джерен, будто ей требовалось разрешение на будущий перформанс. Выпрямившись, демонстрируя присутствующим свое катастрофическое декольте, она принялась вещать о том, как прекрасно продвигается ее работа: как люди, обреченные на жизнь под одной крышей на протяжении шестидесяти дней, охотно идут с ней на контакт; как она заинтересована докопаться до истины, чтобы обличить ущемляющие горожан законы; как она рьяно борется против несправедливости и как отчаянно желает, чтобы у всех были одинаковые права, позволяющие заключать браки не с родственной душой, а с тем, кого ты выбрал сам, не взирая на отсутствие благостного света между вами. Мои коллеги ахали, хватаясь за сердце, кто-то постоянно кивал, а кто-то чуть ли не аплодировал уверенности Джерен в том, что она сможет помочь несчастным. Я же старалась не признаваться даже себе самой, насколько я заинтересована во всем, о чем она говорила, и как сильно я ее в этом поддерживаю. — Далее я планирую подать официальный запрос в канцелярию, где хранятся сведения о заявлениях на разрыв связи, — госпожа Башар торжествующе откинулась на спинку кресла, тряхнув волосами, — Думаю, смогу найти кого-нибудь из знаменитостей, чтобы репортаж вышел еще более интересным. На этом моменте я перестала слушать, осознав, как близко Джерен подбирается ко мне, своими наманикюренными пальчиками планируя разорвать в клочья остатки моей относительно спокойной жизни. Если она обнаружит мою фамилию рядом с фамилией Серкана, то никакое интервью не спасет ни меня, ни уж тем более карьеру Болата, что наверняка проклянет меня и захочет вышвырнуть, не смотря на штраф. Все катилось в пылающую бездну — я уже чувствовала жар скандала на своей коже. — Эда? — позвал Эфе, и я поняла, что он уже не в первый раз пытается достучаться до меня сквозь монитор, — Ты в порядке? — Да, — я кивнула, крепче сжав ручку, — Просто задумалась. — Не над тем ли, чтобы рассказать о том, как ты вчера провела вечер в компании рок-звезды? — вопросительно изогнутая бровь Джерен пробила брешь в моей обороне. Сердце предательски пропустило удар. — Точно! — Эфе шлепнул себя по лбу, — Хоть фотографии оперативно изъяли, но парочку из них я видел. Госпожа Йылдыз, объяснитесь! — широкая улыбка моего начальника заставила зажмуриться и ущипнуть себя вне поле зрения компьютерной камеры. Я надеялась, что это лишь кошмар, и совсем скоро меня разбудит назойливый будильник. Молчаливо я умоляла его прозвенеть как можно скорее. — Я тоже работаю над своим интервью, — с трудом выдавила я, понимая, что происходящее — моя реальность, — И решила начать с закрытой вечеринки группы. — Но как тебе удалось? — все внимание Эфе было направлено на меня. Взгляды присутствующих тоже были обращены в мою сторону. Казалось, что даже Джерен совсем не против, что ее речь мгновенно забылась, стоило всплыть информации о вчерашних фотографиях папарацци, снявших меня и Серкана, выходящих из машины. Хотела бы и я на них посмотреть, но Дениз честно отрабатывал свою зарплату, довольно быстро подчистив за своим подопечным. — Я не раскрываю личности своих источников, — загадочно ответила я, решив, что буду играть до последнего, — Но могу сказать, что работа идет полным ходом, — очередные общие слова, чтобы избавиться от клейма самозванки как можно скорее. — Можем ли мы рассчитывать на какой-нибудь эксклюзив до публикации юбилейного номера? — Эфе крепко схватился за возможность выжать максимум из моего судьбоносного знакомства с Серканом Болатом, — Может быть, группа анонсирует выступление? Съемку клипа? Сбор средств на нужды ущемленных новым законом? — Я обязательно пришлю заметку на согласование, если что-нибудь из этого наметится, — притворно улыбнувшись, заверила я, мечтая как можно скорее нажать на красную кнопку и отключиться, — Пока я сосредоточена на будущем интервью. Ну что, подлая лгунья, не хочешь признаться в своих планах главному герою твоего будущего краха? — Мы будем с нетерпением ждать, Эда, — крикнула Джерен на прощание, — Ждем сенсации! Опустив крышку ноутбука, я тут же опустилась на нее своей отяжелевшей головой, мыча от бессилия. Мне нужно было выбираться из той ямы, в которую я сама же себя и посадила, решив, что будет проще простого взять интервью у человека, который потерял любимую и чей голос намеренно пытаются заглушить, чтобы его мысли и чувства не погубили карьеру всего коллектива. Могла ли я рассчитывать на его понимание и благосклонность? Мог ли он проникнуться ко мне жалостью и позволить напечатать пару эксклюзивных строк о том, как он относится к родственным душам? Что думает по поводу принятого закона? Чью сторону он принимает в этом противостоянии? Ирония состояла в том, что я знала его ответы на каждый мой вопрос, и это не тянуло даже на заметку в конце выпуска. Оживив компьютер, я кликнула по одной из вкладок, ища нужный раздел. Когда появилось обсуждение «Разрыв связи», я нажала в нем на пропущенные сообщения, с головой погружаясь в мир анонимной поддержки, где я могла не бояться быть поднятой на смех.

Женский форум «Сильная женщина»

Раздел: Любовь и отношения Тема: Разрыв связи соулмейтов Сегодня в 15:04: *Роковая Эда*: Похоже, я влипла по полной программе. Сталкивались ли вы с тем, что уже не так уж и хотите обрыва связи с вашим соулмейтом, прожив с ним всего неделю? *Горячая пампушка*: Когда я увидела его без футболки в первую ночь, то подумала, что шестьдесят дней пройдут не так уж и скучно ;) *Сели_на_мели*: Хоть я и не хочу признаваться в этом самой себе, но скажу честно, девочки: связь сильнее с каждым днем. И если по началу мне казалось, что я целиком и полностью отдана тому, в кого влюблена в реальной жизни без связи и иллюзий, то сейчас, смотря на своего соулмейта, ловлю себя на мысли, что в моей жизни вряд ли сможет появиться кто-нибудь более важный. Это пугает. *Девчонка с помпонами*: Мы игнорируем друг друга, перекидываясь сообщениями исключительно бытового характера. Это работало, пока однажды на кухне он случайно не коснулся рукой моего локтя. Я окончательно пропала. *Роковая Эда*: И как же понять, где настоящие чувства, а где те, что навязала нить? И вообще, это возможно?! *Сели_на_мели*: Попробуй игнорировать нить, когда вы рядом. Обычно она завязывается в тугой узел и словно притягивает вас друг к другу, но мысленно развяжи ее, сделай длиннее, определи дистанцию. Все это — в нашем мозге: все связи и чувства, в том числе и зеленый свет. Открой свое сердце — это единственное, что тебя не обманет и не предаст. На глаза и руки не надейся.

***

[Линда — Мало огня]

Спустя пару часов активного чтения обсуждения, которое я сама же и затеяла, мои глаза начали предавать меня, намекая, что пора бы немного отдохнуть и абстрагироваться от животрепещущей темы. Желудок был с ними согласен, издав звук невыносимого голода. Взглянув на часы, я обнаружила, что до злополучных шести часов вечера оставались жалкие пятнадцать минут, а это значило, что пора выбираться из своего убежища и явить миру Эду Йылдыз, активно прислушивающуюся к своему сердцу. Взявшись за дверную ручку, я помедлила, представляя, как скажу Серкану, что сегодня вечером я предпочла бы остаться дома и отдохнуть, потому что нынешний день уже успел принести достаточно поводов для переживаний, а очередной наш совместный выход в свет мог принести только порцию навязчивых мыслей перед сном и фантазий, которые вряд ли воплотятся в реальности. Выдохнув, я открыла дверь, оказавшись в полумраке коридора. — Серкан? — несмело позвала я. В ответ не раздалось ни звука, кроме приглушенных криков торговцев за окном и шума автомобильного потока. — Ты здесь? — очередная попытка, не увенчавшаяся успехом: в гостиной было пусто, как и на открытой кухне. Сквозь прикрытые занавески проникали лучи вечернего солнца, очерчивая своим светом исписанные листки с нотным станом, небрежно раскинутые на диване. Обладателя порывистого почерка нигде не было видно. — Серкан? — уже громче позвала я, стучась в приоткрытую дверь его комнаты. Не осмелившись открыть ее полностью, я заглянула в щель, открывавшую вид на постель, в которой я коротала прошедшую ночь вместе с хозяином белоснежной простыни. От этой мысли сердце забилось быстрее. Вытащив телефон из кармана, я убедилась, что Серкан не звонил и не писал мне во время моего добровольного заключения в комнате. Мысль о том, что я могла пропустить весточку от него, заставила безмолвно рассмеяться. Когда я набрала его номер, то ответом мне послужил автоответчик, с фальшивым огорчением сообщавший, что вызываемый мной абонент не может ответить на мой звонок. Когда у меня появилась возможность оставить голосовое сообщение, я сбросила вызов, шумно выдыхая. Где он мог быть? Могло ли что-то случиться, пока я куталась в одеяло своих печалей? «Он взрослый мальчик, Эда, и может не сидеть под твоей дверью, ожидая, когда ты соизволишь открыть и честно поговорить с ним обо всем, что тебя тревожит», — услужливо сообщил мозг, охлаждая мой пыл. «Но тебе ведь было бы достаточно просто знать, где он сейчас, правда?» — тихонько поинтересовалось сердце. — Аллах, ну где же ты? — пробормотала я себе под нос, косясь то на входную дверь, то на часы, что начали обратный отсчет последней минуты, оставшейся в запасе. Когда браслет запикал, оповещая, что у нас есть всего тридцать секунд для того, чтобы сократить расстояние, не нарвавшись на штраф, я молниеносно схватила ключи с тумбочки в прихожей, буквально впрыгнув в первые попавшиеся туфли, и выбежала за дверь. Коридор жилого комплекса казался бесконечным, но я бежала по нему так быстро, как только позволяла моя довольно средняя физическая форма. — Ну давай же! — я отчаянно колотила по кнопке вызова лифта, наивно надеясь, что успею отыскать Серкана в многомиллионном городе за тридцать секунд. Мозг говорил, что мои попытки тщетны, потому что невозможно найти иголку в стоге сена, но сердце твердило, чтобы я не бросала на полпути то, что уже начала. Двери наконец распахнулись, и я ворвалась в кабину, не выпустив находившегося там пассажира, отчего с силой влетела в него, выбив из широкой груди сдавленный стон. — Простите, я очень тороплюсь! — воскликнула я, пытаясь вернуться на свою орбиту и нажать на кнопку первого этажа, молясь оказаться там прежде, чем браслет прибавит очередные сутки к и без того бесконечному заключению. Но браслет больше не пищал, в то время как я была уверена, что у меня все еще есть несколько секунд. Покашливание откуда-то сверху вернуло меня в реальность: — Эда, что происходит? — голос Серкана мгновенно окутал кабину ореолом безопасности, а мою грудь теплом от его близкого присутствия. — Хвала небесам, — только и смогла прошептать я, обнимая свою пропажу за талию. Какое-то время я молча обнимала Серкана, а он неподвижно стоял, словно мраморная статуя — холодная и безмолвная. Мне хватило минуты, чтобы осознать произошедшее, и отстраниться от его широкой груди, вопрошая: — Где ты был? Ты видел время? Нам могли влепить штраф! Ты даже не предупредил, что уйдешь! — я задыхалась, стараясь не обвинять Серкана во всех смертных грехах, но дать ему понять, что такие выходки не пройдут бесследно ни для одного из нас. — Ну наконец-то, — сказал Болат с улыбкой, вытесняя меня обратно в коридор, — А я уж было подумал, что тебя подменили, когда ты полезла обниматься, не сказав мне и пары приятных слов. Я шлепнула его по руке, отвечая на замечание: — Это было так опрометчиво с твоей стороны — молча уйти и выключить телефон! — Разрядился по дороге, — ответил Серкан все с той же улыбкой, — Да и я думал, что приеду раньше шести часов — пробки на улицах жуткие. — Почему ты улыбаешься? — я остановилась, уперев руки в бедра, — Что смешного в том, что я места себе не находила, гадая, в порядке ли ты? — Абсолютно ничего смешного, — Серкан достал ключ и вставил в замок, но поворачивать его не пришлось, так как в спешке я даже не успела закрыть дверь, — Просто впервые вижу тебя такой взвинченной — это немного забавно. Самую малость, — он прищурился, показывая маленьким расстоянием между большим и указательным пальцем, насколько ему сейчас весело наблюдать за моими натянутыми нервами. — Какой же ты бесчувственный, Серкан Болат! — в сердцах воскликнула я, прошествовав мимо его ухмыляющейся физиономии на кухню, — Больше никогда не буду за тебя переживать, ясно? Ты того не стоишь! — в порыве злости, которая не имела ничего общего со смертельной обидой, я наполнила стакан водой и залпом выпила, стараясь утихомирить разбушевавшееся сердце. — Мне кажется, я смогу тебя убедить быть со мной помягче, — произнес он, опуская на кухонный островок два фольгированных свертка. — Что это? — я нахмурилась, но знакомый запах уже щекотал ноздри. — Угадай, — Серкан пожал плечами, явно не собираясь подсказывать. — Нет, — я покачала головой, — Это не может быть правдой. — Почему? — Ты не мог поехать на окраину города, чтобы купить дюрюм. — Почему я не мог этого сделать? — он был искренен в своем недоумении, в то время как я боялась осознать, что подобный жест был сделан в отношении меня, а не кого-то другого. — Потому что ты…ты просто…— я пыталась найти нужные слова, но они застревали в горле, не позволяя Серкану услышать то, что он явно был не готов воспринять, — Просто в этом нет никакого смысла. — Почему? — очередной вопрос из топа любимых у трехлеток: а почему трава зеленая? А почему небо голубое? А почему Серкан купил Эде дюрюм в ее любимом месте, куда она привезла его всего один раз, признавшись, что чувствует к нему то, что нельзя описать словами? Почему Эде хочется плакать от банального проявления заботы? Почему Серкан смотрит на Эду так, что она хочет задушить его в объятиях? Почему эта чертова нить снова вяжет крепкие узлы? — Потому что, Серкан, — со вздохом ответила я, присаживаясь на один из высоких стульев, — Зачем бы тебе это делать? — Чтобы ты улыбнулась, — просто ответил он, садясь напротив и двигая в мою сторону один из ароматных свертков, — Потому что, когда ты ела его тогда, ты постоянно улыбалась и была счастлива. Может быть, и сейчас получится поймать то настроение? Сейчас у меня получилось лишь попасться в твои сети, Серкан, а вот сделает ли это меня счастливее — вопрос довольно спорный. — Спасибо, — пробормотала я, шурша бумагой, — Это очень мило. — Прости, что не предупредил об уходе, — ответил он, следуя моему примеру, — Думал, получится сделать сюрприз. — О, у тебя получилось! — съязвила я, делая первый укус остывшего лакомства, — У меня чуть сердечный приступ не случился, когда я обнаружила, что тебя нет, а на часах почти шесть вечера! Серкан расхохотался, прикончив дюрюм в несколько укусов, а после обращаясь ко мне, смеша остатками соуса, окропившего его аккуратную щетину: — Всегда к Вашим услугам, госпожа. Какое-то время мы просто улыбались, думая о своем, и я могла поклясться, что в этот момент я почувствовала, как одна из умерших бабочек шелохнулась внутри меня, задевая ребра своими тонкими крылышками. Мог ли кто-то остаться в живых после бойни? И стоит ли хранить эту маленькую жизнь в секрете? — Ты решила, чем мы сегодня займемся? — Серкан нарушил молчание, облизывая губы, а после вытирая рот салфеткой, вызывая внутри меня небольшое возгорание. — Я думала посидеть дома, — честно призналась я, чувствуя себя сытой и довольной. Болат лишь кивнул, молча соглашаясь с моим решением, но что-то в этом безобидном кивке меня насторожило, отчего я спросила, — А ты? — Я…что? — не понял он, нахмурившись. — Чем бы ты хотел заняться? — Но сегодня не моя очередь, Эда, — Серкан пожал плечами, — Так что, это не имеет значения. — А если бы была твоя очередь? — не отставала я, чувствуя правильность своих действий, — Что бы мы сегодня делали? По тому, как Серкан долго смотрел мне в глаза, пытаясь прочитать в них искренность моего вопроса без капли подвоха, я поняла, что сегодня ему нужно было дать себе волю — выйти из дома, занять свои мысли чем-то, помимо четырех стен, где за последние несколько лет произошло слишком много травмирующих событий. Свое появление я тоже отнесла к ним. После того, как он открылся мне утром, я считала своим долгом залечить ту рану, которую успела подцепить острым ногтем, выпуская наружу призраков прошлого, все еще витавших неподалеку от нас. Ему нужно было лекарство, и я хотела получить от Серкана рецепт на него, чтобы рассчитать дозу для его душевного спокойствия. — У тебя есть вечернее платье? — внезапно поинтересовалась причина моих мгновенно взлетевших вверх бровей.

***

— Мы едем в ресторан? — Нет. — На прогулку по набережной? — Нет. — Аллах, ну скажи, пожалуйста! Серкан лишь усмехнулся, покачав головой, вновь обращая все свое внимание на дорогу. С тех пор, как я вышла из комнаты в вечернем облегающем платье изумрудного цвета со спущенными плечами и рукавами три четверти, которое надевала лишь однажды, когда пыталась соблюсти дресс-код на одной из выставок, о которых я намеревалась написать, прошло около получаса. Примерно столько же прошло после того, как Серкан сдавленно произнес самый скромный из всех комплиментов, на которые я рассчитывала при своем эффектном появлении в гостиной: «Ты прекрасно выглядишь». Этого хватило, чтобы выжившая бабочка вновь напомнила о себе. Я мысленно твердила себе: «Слушай только сердце, не надейся на свои глаза», когда увидела Серкана в несвойственном для него черном костюме в сочетании с белой рубашкой, чьи верхние пуговицы были расстегнуты, открывая впечатляющий вид на ключицы. Но мои глаза пожирали его с таким голодом, будто я ни разу не видела мужчины, которому бы так шел подобный образ, учитывая тот факт, что на светских мероприятиях было очень много искусствоведов и галеристов, чей стиль ограничивался костюмом или смокингом. Мысленно одернув себя и призвав вернуться в реальность, где моя голова трезва и чиста, я с охотой схватилась за протянутую руку Серкана, позволив вывести меня из квартиры. О том, что я надела туфли на самых неудобных каблуках, я старалась не думать — уж очень хотелось произвести впечатление там, куда мы направлялись. Но, к моему сожалению, пункт нашего назначения так и оставался загадкой, пока Болат уверенно вел машину по вечерним улицам Стамбула. — Может быть, хотя бы намекнешь? — вновь попытала удачу я, на что Серкан хмыкнул, а после, останавливаясь на красный сигнал светофора, набрал что-то в телефоне. Салон заполнил чарующий женский голос.

[Etta James — At last]

Я пристально взглянула на водителя, безмолвно задавая ему миллион вопросов, который возникли в моей голове, стоило девушке запеть о том, как она нашла свою любовь, отчего ее жизнь превратилась в песню, но он не отвечал, словно намеренно игнорируя меня. Решив, что могу сыграть в его игру, я отвернулась, запечатлевая в памяти картины городского великолепия. Сегодня джазовые мотивы как нельзя кстати подходили к тому, что я видела на улице: город утопал в зелени и цветах, пары прогуливались среди каменных джунглей, разбавленных яркими всполохами цветочных клумб, и не стеснялись своих чувств, срывая быстрые поцелуи на пешеходных переходах, отчего мое сердце начиналось биться чаще, представляя, что все это могу испытать и я. Но когда? Когда упущу единственный шанс в жизни, оборвав связь? Или же когда освобожусь от этого наваждения, открывая себя новым отношениям без зеленого света и ощущения нереальности происходящего? Закрыв глаза, я позволила музыке проникнуть внутрь меня, почти сразу же ощущая легкость, которая была во мне в те моменты, которые я могла назвать по-настоящему счастливыми. Поездка в неизвестность не казалась мне чем-то страшным — скорее, она была тем необходимым толчком, который мог расставить все по своим местам, дав волю тем чувствам, что я намеренно держала взаперти, боясь, что, дав слабину, я обнажу те участки своей души, которые можно было бы осквернить даже неосторожным словом, сказанным невзначай. Но сейчас, мчась в машине с Серканом в загадочное место, я ощущала безопасность и комфорт, словно между нами не было недосказанностей и бесконечного чтения между строк. Сейчас был лишь джаз, доверие и ночь, что неумолимо наступала на пятки раскинувшегося над городом вечера. Обогнув площадь перед зданием городской оперы, я хотела спросить, уж не туда ли мы держим путь, но машина направилась за величественный памятник архитектуры, сбавляя скорость, отчего вопросов стало на порядок больше. Когда Серкан вышел из машины, подойдя к пассажирской двери с моей стороны и протянув руку, я не сразу осознала, что мы достигли конечного пункта нашей поездки: перед глазами предстала невзрачная дверь, рядом с которой стояли две дамы в вечерних нарядах в сопровождении седовласого мужчины, облаченного в смокинг. Их пропустил охранник, что не выглядел типичным вышибалой — он тоже был одет согласно общему дресс-коду, а на его губах сияла улыбка, с которой он пожелал проходящим прекрасного вечера. Спустя пару мгновений мы тоже удостоились его галантности, оказываясь за загадочной дверью, которая хранила тайну, к разгадке которой я неумолимо приближалась. — Но сейчас-то ты можешь мне рассказать? — шепотом поинтересовалась я у Серкана, что держал меня за руку, ведя по коридору, где царил интимный полумрак, — Куда мы приехали? С каждым шагом я все отчетливее слышала гул голосов и ощущала запах сигарет, которые не тянули на дешевый табак, от которого непременно хотелось разразиться затяжным чиханием. Болат хранил молчание, а я покорно шла за ним, совершенно не представляя, где окажусь, спустя минуту. Отодвинув тяжелую портьеру, Серкан пропустил меня вперед, позволяя первой окунуться в атмосферу американских баров двадцатых годов прошлого века, где небольшая сцена с огромным количеством музыкальных инструментов собирала вокруг себя несколько десятков круглых столиков, прятавшихся в полумраке зала. Единственный источник света — прожектор, направленный на сцену, позволял атмосфере зала быть более тайной и неофициальной, словно блаженный полумрак мог скрыть то, что не хотелось выставлять напоказ. — Идем, — прервав молчание, сказал Серкан, увлекая меня за собой к столам, что располагались рядом со сценой. Идя за своим спутником, я разглядывала все, что попадалось мне на пути, отмечая, что никому нет дела до нашей пары: никто не таращился на Болата, выкрикивая просьбу об автографе; никто не пытался украдкой сфотографировать его; никто даже не повернулся в нашу сторону, когда мы попали в свет прожектора. Потихоньку я начинала понимать, почему Серкан выбрал сегодня именно это место. Отодвинув для меня стул, рок-звезда последней пары лет галантно усадил меня, после чего присел рядом, двигая свой стул ближе ко мне. Такой жест был расценен моим телом как приказ к срочной эвакуации здравого смысла. — У тебя еще остались вопросы? — спросил Серкан, наклонившись ко мне. — Возможно, — ответила я, сглатывая комок, образовавшийся в горле, — Это что-то типа джаз-клуба? — Вроде того, — подтвердил он, наклоняясь ближе. Я почувствовала, как его рука опустилась на спинку моего стула, — По большей части здесь собираются солисты оперы, чтобы расслабиться и дать волю своим голосовым связкам — никто не хочет быть заложником одного жанра. Я тут же принялась оглядываться, чтобы увидеть именитых исполнителей, но Болат тихо рассмеялся, заставив меня обернуться к нему с немым вопросом. — Здесь не принято пялиться, Эда, — сообщил он, вогнав меня в краску, — Люди приходят расслабиться и спрятаться от назойливых глаз. — Хочешь сказать, что это пристанище для уставших от славы знаменитостей? — я вопросительно изогнула бровь, получив положительный кивок от Серкана, чьи глаза буквально отполировали мое тело, избегая глаз. Я мысленно записала очко в свою пользу, удовлетворенная тем, что мне удалось произвести впечатление, пускай виной тому был простой кусок материи на моем теле. Я могла бы купить еще десяток таких платьев, лишь бы Серкан Болат продолжал скользить по мне взглядом, словно впервые смог разглядеть меня поближе — смущенную и такую жаждущую его внимания Эду Йылдыз. Когда мой спутник поднялся, я растерялась, интуитивно схватив его за руку. Привычный свет вторил цвету моего сегодняшнего платья. — Я закажу нам напитки, — только и произнес Серкан, прежде чем перевернуть мою руку и прикоснуться к ладони своими губами. Трепетное прикосновение длилось около секунды, но этого времени хватило, чтобы мое сердце прокричало: «Вот оно!». Болат ушел, оставив меня наедине со своими мыслями и присутствующими клуба за спиной, чьи разговоры не смолкали, иногда разбавляясь звонким женским смехом. Я прижала трепещущую от поцелуя ладонь к груди, стараясь унять зашедшееся сердце, но я быстро осознала глупость такого стремления, позволив ему чувствовать все, что оно может — страх, испуг, трепет, желание, влюбленность, что витала в воздухе, стоило двум соулмейтам оказаться рядом. Не оборачиваясь, я знала, что Серкан неподалеку — в этом был неоспоримый плюс браслета, что уже не так сильно раздражал меня, став неотъемлемой частью жизни всего за неделю. Но пока я размышляла о стремительном течении времени и о том, как я позволяю бурной реке жизни нести меня вперед, прожектор погас, заставив присутствующих дружно ахнуть, а потом разразиться аплодисментами. Я последовала примеру, похлопав со всеми и пытаясь разглядеть в темноте своего спутника, который мог пропустить начало шоу. Когда прожектор вновь выхватил сцену, на ней было несколько человек: пара людей с начищенными до блеска трубами, и пианист, восседающий за роялем. Мужской пиджак был небрежно накинут на стул, рукава белоснежной рубашки закатаны, позволяя первым рядам разглядеть дорожки вен. Начало шоу было положено — и этим началом был Серкан Болат, сосредоточивший все свое внимание на черно-белых клавишах инструмента.

[Panic! At The Disco — Impossible year]

There's no sunshine

This impossible year,

Only black days and sky grey,

And clouds full of fear,

And storms full of sorrow

That won't disappear,

Just typhoons and monsoons

This impossible year.

Остальные звуки перестали существовать — его голос вел меня в темноте, приближая к блаженному свету. Я не могла оторвать глаз от его лица, что приобрело нечто новое в заведении, пропахшем алкоголем и сигаретами. Нечто такое, что он не показывал с того момента, как мы встретились.

There's no good times

This impossible year,

Just a beachfront of bad blood

And a coast that's unclear;

All the guests at the party,

They're so insincere,

They just intrude and exclude

This impossible year.

Он откровенно рассказывал о том, что чувствовал: как время, несущееся вскачь, дарило лишь темное и мрачное, напоминая о потере, которую нельзя было забыть; как прошедший год не принес ничего, что могло бы хотя бы намекнуть на грядущее солнце и счастливое будущее; как люди, появляющиеся в его жизни были лишь отблесками прошлого, которое когда-то было для него центром Вселенной.

There's no you and me

This impossible year,

Only heartache and heartbreak

And gin made of tears,

The bitter pill I swallow,

The scars souvenir,

That tattoo, your last bruise

This impossible year.

Серкан пел, обнажая свою душу, но я могла поклясться, что для большинства присутствующих это было лишь красивой и печальной лирикой творца, который при каждом исполнении переживает свой шедевр. Но я знала, что все это он пережил в действительности, воспевая шрамы своей души, показывая, как сильно они повлияли на него и его мироощущение. Это было дополнением к утреннему разговору, когда он не смог до конца открыться мне, предоставляя лишь сухие факты о трагедии, произошедшей с Рейчел. Он глушил свой голос, позволяя сердцу писать песни, но не позволяя самому себе исполнять их так, чтобы любой, умеющий слышать, мог воскликнуть: «А этот парень знает, о чем говорит!».

There's never air to breathe,

There's never in-betweens,

These nightmares always hang on past the dream.

Длинный проигрыш позволил Серкану оторваться от инструмента и найти меня в зале, заставив мои глаза наполниться слезами. Я чувствовала его боль и отчаяние, которые вряд ли отпускали его даже в часы отдыха, когда он был предоставлен своим мыслям, раз за разом возвращающим его в прошлое, где непрочитанное сообщение стало наточенной стрелой, вонзившейся в его сердце. Мои губы дрогнули, когда он послал мне грустную улыбку, словно извиняясь за то, как начался этот вечер, и что он выбрал именно такое времяпрепроводждение. Я не винила его, а лишь мысленно благодарила, понимая, что не нить заставляет его открыться мне — он хочет этого сам, впуская меня в свою жизнь не на правах взбалмошной незнакомки, а хотя бы в качестве того, кому он может доверить свои тайны. Поняв, что я не могу ответить ему тем же, скрывая свой обман на работе, не находя в себе силы признаться в том, как сильно я хочу, чтобы мы стали ближе, чем сейчас, позволила слезам пролиться, не спешив вытирать их со своего лица.

There's no sunshine,

There's no you and me,

There's no good times,

This impossible year.

Его глубокий низкий голос, окутавший меня своей бархатностью, закончил исполнение, сорвав шквал аплодисментов и свист с дальних концов зала. Я аплодировала стоя, все еще обливаясь слезами, в которых смешалась не только горечь за произошедшее с Серканом, но и гордость вперемешку с неподдельным восхищением его талантом. Из рокера с темной душой и электрогитарой он перевоплотился в Серкана, чьему сердцу не чужды человеческие чувства, а душе — эмоции и искренность. — Спасибо за теплый прием, — выйдя из-за рояля, сказал Болат в микрофон, расположенный на высокой ретро-стойке, — Рад вновь выступать на этой сцене. Я не была удивлена тому факту, что Серкан уже выступал здесь, но смотреть на него в непривычном амплуа с первого ряда было лучшим занятием на сегодняшний вечер. Мысленно я записала, что необходимо будет обязательно поблагодарить его за то, что доверился мне и позволил нам обоим не провести этот прекрасный вечер перед телевизором. — А теперь, если позволите…— начал он, пытаясь предоставить сцену следующему исполнителю, но с разных сторон зала послышались крики: «Синатру!», «Давай еще!» и «Не останавливайся!». Засмеявшись в микрофон, Серкан заставил улыбнуться не только меня: — Вы сами напросились! Повернувшись к музыкантам, чье количество выросло, наверняка собираясь аккомпанировать следующему выступающему, господин Болат что-то объяснял, размахивая руками и тыча в бумаги, которые лежали у каждого из играющих на пюпитре. Я не сразу заметила, что принесли заказанные Серканом напитки, потому что я ни на секунду не отрывалась от сцены.

[Panic! At The Disco — Death of a Bachelor]

Когда раздались первые аккорды новой мелодии, я затаила дыхание, наблюдая за тем, как Серкан извлек микрофон с креплений, свободной рукой облокотившись на стойку. Щелкая пальцами в такт мелодии, он мгновенно перевоплотился в одного из тех исполнителей, что могут держать внимание зала одной своей харизмой, а все остальное — это дополнение к прекрасному. Он скользил по сцене, двигаясь так, будто он всегда был, если не актером на сцене, то довольно раскрепощенным певцом. Смотря на досуге выступления группы (да, такой грешок за мной водился вот уже пару дней), я бы никогда не могла подумать, что солист, обнимающий свою гитару и делавший максимум пару прыжков за все выступление, может спуститься в зал к присутствующим, обращаясь к каждому из них с помощью песни, делая зрителя причастным к магии, что он творил. Серкан пел, наклонившись в сторону дамы средних лет, чей спутник не возражал, когда она наградила певца поцелуем в щеку, вызвав аплодисменты. Болат же подмигнул ей, перемещаясь к другим столикам, стоящим в непосредственной близости от сцены. Пойдя к очередной паре, он, не прерывая истории о «кончине холостяка», легко подкинул безучастную мужскую руку на женские плечи, призывая обнять свою пару и не отпускать хотя бы до конца песни. Оба из участников этого перформанса расплылись в улыбке. Когда причина моего объятого тахикардией сердца присела на стул рядом, мелодично вопрошая: «Разве ты не думаешь, что я — лучшее, что было в твоей жизни?», я мысленно ответила на этот вопрос согласием, понимая, что внутри меня появились новые жители, диктовавшие свои условия — бабочки были посланниками моего сердца, отвлекая глаза и руки от обманчивого состояния эйфории от увиденного. Я поймала блаженство от того, что почувствовала сердцем, с трудом развязывая тугие узлы между нами. Когда Серкан подал мне руку, призывая подняться, мне показалось, что и он почувствовал нечто новое — не происки и игры нити, а то, что только сейчас соединило нас в объятии, когда его свободная рука опустилась на мою талию. Он пел, а я таяла от того, как его дыхание опаляло открытые участки моего тела, а голос, такой близкий и уже такой знакомый, забирался в потаенные уголки, спрятанные от чужих глаз. Мы плавно двигались, смотря друг другу в глаза, но Болат не останавливался ни на секунду, продолжая петь и истязать меня своим близким присутствием, похожим на нахождение в жерле извергающегося вулкана. Когда он отпустил меня, возвращаясь на сцену, я медленно опустилась на свое место, умоляя, чтобы ноги не подвели меня, и я благополучно приземлилась, игнорируя блаженную истому во всем теле. Если бы меня попросили описать, на что были похожи эти ощущения, то я незамедлительно провела бы параллель с оргазмом. Правда, в моем случае он был исключительно ментальным, но не менее мощным. — Аллах, как же он хорош, — с придыханием произнесла женщина, занявшая стул Серкана рядом со мной, — Никогда бы не подумала, что человек в его возрасте может выдавать такое вибрато. Я не возмутилась ее дерзости, стараясь не спугнуть волшебство момента, поэтому лишь кивнула, ненадолго задерживаясь на ней взглядом: на вид ей было около пятидесяти лет с хвостиком, довольно ухоженная дама с длинными светлыми волосами и грациозной осанкой. Она, как и я, с трудом оторвалась от сцены, ответно разглядывая меня. Обменявшись дежурными улыбками, мы вновь сосредоточились на выступлении, которое подходило к концу. — Как жаль, что он бросил все силы на работу в другом жанре, — вновь подала голос незнакомка, — Его мог ждать такой успех в джазе, или даже в опере! — она вздохнула с досадой, но в ее голосе не было ни капли обвинения. Она, как и я, была восхищена Серканом, чей микрофон вновь оказался в тисках пресловутой стойки, а его руки сложились в жест благодарности всем, кто позволил ему ненадолго выпустить хранившееся внутри рвение. Раздавшиеся аплодисменты, что были намного громче первых, не смогли заглушить голос моего сердца. Он твердил одно и то же, словно заевшая пластинка, вынуждая меня произнести это вслух, не смотря на то, что вокруг гремели овации, а дама рядом со мной не спешила уходить, рукоплеща зазнобе моей души. В конце концов, я сдалась, с улыбкой замечая, как Серкан направляется в мою сторону: — Кажется, я люблю его. Мой голос потонул в стихающих хлопках людских ладоней.

Это только не надо надо слёз

Это только не надо слов Это только в последний раз