Можешь мной воспользоваться

Первый раз Геральт использовал Аксий при Лютике во время их стычки с бандитами, явно прибегнув к нему как к последнему средству, и когда Лютик забросал его вопросами, смутился. — Я видел, как ты использовал другие знаки, — выдохнул Лютик с восторгом. — А этот чего в секрете держал? Геральт нахмурился. — Я не люблю его использовать. Этот знак пугает людей. Им от него неуютно. Наверное, он и от Лютика ожидал такой же реакции. Наверное, тот и должен был так отреагировать. Да не тут-то было. — На что это похоже? — спросил Лютик несколько дней спустя, когда они карабкались вверх по крутому склону утёса. — Что именно? — Быть под Аксием, — ответил Лютик, и Геральт запнулся, опасно качнувшись на узком выступе. — Тебе чего до сих пор неймётся? — прорычал он, глянув через плечо, и выпрямился, опираясь на недовольно фыркнувшую Плотву. — Просто любопытно, — сказал Лютик, думая о своих тайных, до смущения коротких моментах уединения, когда он мог предаться «одиноким порокам», представляя при этом, что находится в полной власти Геральта — как те бандиты. Как мягко стекленеют глаза, как от одного слова застывает тело. Лютик судорожно сжал пальцы на ремешке лютни и широко улыбнулся, поймав на себе острый внимательный взгляд. Геральт быстро вдохнул и шумно выдохнул. — На тренировках нас заставляли применять его друг к другу. Это было… — он неопределённо взмахнул рукой. — Липко. В голове. Будто каждая мысль обмазана мёдом. Тропа перед ними стала шире, Лютик ускорил шаг и, забежав вперёд, успел заметить, как Геральт поморщился от одного воспоминания. — Тебе не понравилось. — А кому бы понравилось? Лютик открыл рот, но прежде чем он успел что-то сказать, Геральт вдруг едва заметно изменился в лице — уловил одним из своих обострённых ведьмачьих чувств его потаённые неозвученные желания. Но промолчал, терпеливо дожидаясь, пока Лютик сам не скажет ему, чего хочет.

***

— Зачем? — этот вопрос Геральт задал всего один раз. — А разве ты сам не хочешь увидеть меня таким? Послушным? — сухо спросил Лютик. Какое бы чувство ни зарождалось в каждом из них, какой бы ни возникал порыв — они оба выжидали. Хотя, пожалуй, вернее было сказать, что выжидал Геральт. Лютик уже был готов броситься тому на шею и надеяться, что его не оттолкнут. — Ты только представь! Ты сможешь велеть мне замолчать, и впервые в жизни я послушаюсь. Геральт скользнул по Лютику взглядом и отвёл глаза. — Дело не в том, чего хочу я, — пробормотал он. — Если бы речь шла о том, чего хочу я, не ты бы просил об этом. Вот именно, — с дрожью подумал Лютик. Всё это время у Геральта была возможность заставить его сделать всё, чего он хотел, в любой момент. А он ею… не воспользовался. — Мне просто любопытно испытать этот знак на себе, — наконец сказал Лютик. Глупая отговорка, трусливая, но другого ответа Геральт от него бы сейчас не принял. — Побывать в чьей-то власти, — Геральт бросил на Лютика нечитаемый взгляд. В твоей власти, — подумал Лютик, а вслух пояснил: — В Оксенфурте я как-то баловался ядом главоглаза, есть у него любопытные свойства, — в малых дозах этот парализующий яд значительно снижал мышечный тонус и делал человека… восприимчивым. Лютик не сомневался, что Геральту известно и об этом свойстве, и о том, для чего яд частенько используется. Геральт наклонил голову набок, но заметно расслабился, видимо, решив, что понял, о чём его просят. Я как кошка — всегда удачно приземляюсь на лапы, — подумал Лютик, тонко улыбаясь.

***

Если бы он ненадолго отвлёкся от бесстыжих сладострастных мыслей, то, вполне возможно, задался бы вопросом: с чего вдруг Геральт вообще согласился. В конце концов, ему явно не раз приходилось применять Аксий к людям, и не похоже, что это доставляло ему удовольствие: чтобы контролировать кого-то, особенно не желающего подчиниться твоей воле, явно нужно приложить немало усилий. И на другие просьбы Лютика Геральт всегда с лёгкостью отвечал отказом, не колеблясь. И нередко ещё до того, как Лютик эти просьбы озвучивал. Просто говорил нет. А на этот раз на удивление почти не возражал, настоял только, чтобы Лютик подождал, пока они не окажутся в комнате с крепким засовом. Через три дня, спустившись в долину, они сняли комнату на постоялом дворе. В ней они сейчас оба и были: плотно задёрнутые занавески, тишина, Геральт — стоящий посреди комнаты, и Лютик, замерший перед ним на коленях. — Ты мог бы просто сесть на кровать, — произнёс Геральт натянутым голосом. — Я сказал, что у тебя могут подогнуться колени, но не говорил на них опускаться. Лютик отмахнулся. — Давай уже, — ему эта поза казалась восхитительной: даже если между ними ничего такого не будет, это же не значит, что он не может насладиться подтекстом. Геральт фыркнул, легко согнулся в поясе, и последним, что Лютик успел заметить, было прикосновение его длинных волос к ключицам. А потом… — Ну, и на что это похоже? — спросил Геральт. Лютик больше ничего не мог прочесть ни в тоне его голоса, ни в выражении лица, ни в позе. Остались только слова — самые важные из всех, что он когда-либо слышал. — Мне… тепло, — Лютик вздохнул, отстранённо почувствовал, как дёрнулись пальцы лежавших на коленях рук. — Словно я стою под солнцем. — Встань, — сказал Геральт, и Лютик повиновался не раздумывая. Казалось, слова Геральта управляли движением его лёгких, биением его сердца, реакциями его тела. Между ними не было ничего — ни желаний, ни надежд, ни единой зудящей мысли. Лютику не нужно было понимать, что ему говорит Геральт, достаточно было слышать. Словно в мире существовали только его слова и тепло солнца. Они уже не раз обсуждали, чего хочет Лютик: но с ним было несложно — он всегда хотел удовольствий. Досадно, что они так и не обсудили, чего хочет Геральт, потому что Лютик отчаянно хотел ему угодить. Но ведь иначе и быть не могло? Лютик швырялся своими желаниями в Геральта, бился о непробиваемую стену его эмоциональной сдержанности и надеялся, что когда-нибудь она даст трещину. Эта была всего лишь игра, ещё одна часть спектакля, сцены которого Лютик проигрывал в своих мыслях. Не более того.

***

Всё закончилось очень быстро. Но не потому, что Аксий не накладывался надолго. И не потому, что у Геральта не хватало сил — в знаках он был искуснее многих ведьмаков. Просто Лютик, размякший и безмятежный, дрожал от одного-единственного отчаянного желания — впитать в себя любое, оброненное Геральтом слово, как если бы оно включало в себя всю правду о его естестве, а Геральт задал ему всего один вопрос: — Скажи, зачем ты попросил меня об этом, но на этот раз правду. И Лютик ответил, не колеблясь ни секунды: — Потому что люблю тебя. Потому что устал предлагать себя и бояться быть отвергнутым. Потому что я хочу, чтобы ты наконец взял предложенное.

***

Когда Лютик пришёл в себя, голову у него ломило от пульсирующей боли. — Ох, — простонал он и вздрогнул, осознав, что лежит, уткнувшись лицом Геральту в шею, а тот упёрся своим подбородком прямо ему в макушку. — Надо было тебя предупредить, — пророкотал Геральт, мягко поглаживая ладонью по его спине. Вверх-вниз, вверх-вниз. — То есть ты… — начал Лютик и замолчал. Он боялся спрашивать, не желал тешить себя пустыми надеждами, хотя ответ на незаданный вопрос был прямо перед ним. Во плоти. В его руках. — Вечно ты выбираешь самый трудный путь, — фыркнул Геральт, и Лютик кивнул, крепче сжимая его в объятиях. По окнам нудно, перебивая все остальные звуки, барабанил дождь. Солнце спряталось, но ненадолго.