Ситх

«На ладонях — обратная сторона бесконечности. Так позволь же мне стать твоей вечностью».

♾

Chase Atlantic — Into it (slowed & reverb). — Мразь, — рычат сквозь стиснутые зубы. Свежая алая густая жидкость медленно стекает меж тонких пальцев, задевая полоски папиллярных узоров на ладонях. Запах крови. Горячей. Сочной. Бита с прибитыми длинными острыми гвоздями в испачканной руке. Убийственный взгляд хищных глаз. В змеиных зрачках — мёртвые обнажённые силуэты чудовищ. Вдох. Выдох. Острые гвозди застревают в грудной клетке амбала. Сдирают кожу. Сердце — в кровавое фаршированное мясо. Вокруг разносятся звуки автоматов, гул криков, последние хрипы умирающих. — Сучка, — скалится альфа, проходясь битой по голове врага, разнося в мясо мозги. Уродует лица. Не оставляет живого места. Жестокий и беспощадный. Непримиримый. Сзади резко набрасываются, выбивая из окровавленных рук биту. Альфа шипит сквозь зубы, моментально перекидывает крепкое тело через себя, больно опрокидывая на пол. Подхватывает с грязного пола впитывающий в себя ежесекундно свежую кровь автомат M4a1. Спуск. Две пули. Одну — в грудь. Вторую — в лоб. Чон Чонгук — глава мафии мощнейшей группировки Южной Кореи, король жестокости. Звереет на глазах сотни людей; чудовище, монстр. Безжалостен, не щадит никого. Стирает всех с лица земли; превращает в порошок; калечит, губит, уродует. Прах. Пепел. Чон Чонгук — ситх, дьявол, страх. Наслаждается тем, что собственными руками устроил. Выуживает из кармана дорогого пиджака сигареты, зажигая фитиль зажигалкой — чистое золото. Закуривает на ходу, оставляя кровавые следы от туфель на грязном полу. Закрывает. Открывает. Звук, похожий на щелчок. Звон. В форме квадратной коробки зажигалка вспыхивает огнём. Угасает. Выученные движения. Сухих губ касается хищная улыбка. Зажигалка снова вспыхивает ярким рыжим огнём. Падает ненужной игрушкой на асфальт. Прямо в разлитый ранее бензин. Под свист босса огонь быстро вспыхивает маленькой дорожкой: — Бум, суки. Разгораются порочные языки пламени за мощной спиной. Здание за считаные секунды взрывается, выбивая с каждого этажа окна — осколки разлетаются во все стороны быстрым эффектом. Пламя сопровождает нечеловеческий смех альфы, который поднимает ввысь к небу автомат, выпуская пули. — Сгиньте все, твари, — продолжает смеяться. Псих. Не странно. У босса движок в голове отключен. Включается редко и не по назначению. Шарики, ролики — так именно описывают. Качели, завязанные без тугих верёвок. Жужжание жуков. Звон в ушах. Впрочем — ничего нового. Ничего старого. Дальше — будущее. В прошлом — ушедшее. У альфы — здесь и сейчас. Момент. Мгновенье. Вкус и запах крови. Сочный плод, за который острыми когтями цепляется, удерживает, впиваясь клыками в бешенстве. Дикость. Пули. Много пуль. Имеют свойство быстро кончаться. Что-то типа человека, кончающего во время секса. Пули — оргазм. Главное — не присунуть и вставить. Главное — целиться прямо, что-то сродни головки, которая проезжается по простате. Пули — секс. Долгий. Тягучий. Получаешь невъебическое удовольствие. Пули для любовников. Пули для тех, кто себя потерял. Пули для тех, кто себя убил. Пули для Чонгука. Как та, которая у него в лёгких застряла. Вытащить нельзя — сгинет. Не выживет. Последняя пуля-убийца падает на асфальт. Яркие блики огня застревают в расширенных зрачках. Отпечатываются на обратной стороне, словно татуировка. Кровь на холодно-тёмном костюме сохнет. Сигарета тлеет быстро, с каждой затяжкой. Через нос и рот, выходит густой сизый дым, сливаясь с воздухом, и уносится прочь быстрым потоком летнего ветра. Сигарета привычно дерет горло. Дарит спокойствие. Ничего нового. — Чилипиздрик, ебаный, — доносится глубокий, хриплый голос до чёткого слуха. Блять. Нет — пиздец. Возможно намного хуже «блять» и «пиздец». Привычный звук автомата. Новое убийство. Новый труп. Три пули. — Схавали все, — радостно взвизгивает источник глубокого голоса, направляясь к боссу. — Мы — закон, сучки, — обращается к мёртвым, смотря на блики огня. Хуже любого закона. Тело ровняется с Чонгуком — плечом к плечу. Пули кончились в автомате. Как некстати. Единственная — в лёгких. Вытащить — не самый лучший вариант. Смирись, зверь. Волчонок. В паре метров видны фигуры Юнги и Хосока, стреляющие из автоматов. Двое бешеных альф. — У меня сиги закончились, найдутся? — звучит почти рядом с ухом. Фигурка в форме сердца громыхается. Отзывается так некстати. Так не вовремя каждый раз. Жаль — не хрустальный. Разбить невозможно. Пулей промазали. В стрелах смысла нет. Что, Чонгук, опять за своё, да? Босс достаёт последние две сигареты из красной пачки, бросив ту на асфальт, — подносит одну к своим губам, вторую — к чужим. Чужие губы обхватывают сигарету мгновенно. Задевают тонкие пальцы, измазанные в крови. Чисто случайно. Только не дрожи маленьким ребёнком, волчонок. — Зажигалки нет, — чеканит босс. Тэхён за считанные секунды достаёт зажигалку из заднего кармана классических брюк, поджигая свою сигарету. Чонгук выгибает бровь, видя как зажигалку прячут обратно в задний карман. Издевается. Альфа затягивается, втягивая щеки — заостряются скулы. Слышится звук треска. Чонгук теряется. В человеке напротив, — когда в лицо ему выдыхают облако густого дыма, притянув к себе за заднюю часть крепкой шеи, задевая седьмой позвонок, — растворяется. Тёмные зрачки смотрят прямо томно. Убивают заживо. Сигарета босса вспыхивает на кончике маленьким огоньком. Чонгук взгляд не отводит. Смотрит издевательски, глубоко затягиваясь, стоя всё так же близко. Фигурка бьётся так… Непонятно. Странно. Хочется себе когтями грудь исполосовать неровными линиями. Не смотри так. Так — дико, долго, пристально. Чонгук где-то на двадцать второй секунде вечно теряет счёт. — В девять заеду за тобой, — отзывается Тэхён, не сводя всё ещё взгляда с босса. Просить «перестань смотреть» — невозможно. Сродни самоубийству. Чонгук испепеляет выбившуюся смоляную прядь из маленького пучка на макушке. Прядь обзор закрывает на самые прекрасные глаза на планете. Пальцы покалывают. Пульсируют. Медленно, потом резким скачком до ста двадцати ударов в минуту. Не тянись. Держи себя в руках. Приём. Тянется лапой осторожно. Продолжая затягиваться, Чонгук пальцами зачесывает смоляную прядь, чувствуя на себе странный взгляд. Избегай кожи. Не зверей. Мизинец задевает. Кожу, которую стоило избегать. Тело бросает в жар. Может из-за пожара, который сам устроил? Возможно. — Разнесём их всех, — ухмыляется босс, топча сигару носком туфель. Раз-раз. Раздаются вои сирен. Цветная мигалка. Ебаные копы. Ебаные полицейские. Два-два. Тэхён салютует двумя длинными пальцами — меж них зажата сигарета. Медленно проводит языком по нижней пухлой губе. Чонгук действие прослеживает юрким взглядом. Ниже губ — острый подбородок. Шея. Заметный острый кадык, который дёргается. Песочная кожа. Крылья ключиц… Прекращай. Прекращай. Прекращай. Три-три. Тэхён разворачивается и садится в машину. Заводит камаро, оставляя полосы шин на асфальте. Босс тихо смеётся под нос, толкая язык за щеку, когда улавливает высунутый из окна средний палец Кима, адресованный ему. Босс заводится. Сходит с ума. Ничего нового. Лишь игры разума и дебилизма.

♾

Кровать скрипит. В крови — бешенство, дорогой виски и пару дорожек чистого кокса. Забыться на пару минут. Вычеркнуть из мыслей образ, отпечатанный на обратной стороне век. Босс позволяет себе нюхать лишь в одном случае — когда понимает, что держать себя в руках больше не может. Тут нет никакой зависимости, кроме той, у которого из имени — пять букв. Из фамилии — три. Это происходит так: когда телом и душой просишься к одному конкретному человеку. Этот самый человек: везде. Выгравирован на стены сердца королевской печатью. На конверте, внутри — бумага с чёрными кляксами. Душат мысли. Невидимые собственные руки. Тут захлебываешься. В огромной пучине уродливых мыслей, из кровавых сгустков эмоций и порочных желаний. И, сука, пару дорожек чистого кокса не помогают. Шлюха, которая задушенно стонет в подушку — тоже. Альфа в душе себе вопит: «Не прикрывай глаза, придурок». Везде «не». Не делай. Не касайся. Не думай. Не чувствуй. Не люби. Умом-то всё понимает — сердцу не прикажешь. Рвётся спешно уже многие годы. Клапаны тянет — не получается. Просится всё. Истекает густой нефтью, сочится ядом мерзко. Вспарывает грудную клетку. Сжимается до минимума фигурка в виде точки. Толчки быстрые. Размашистые. Остался порядком ещё час. Чонгук трахает шлюху перед собой грязно. Берёт грубо со спины. Пытается забыться. Пытается. И снова за своё, Чонгук! И снова: не. Глаза прикрываются. Не выдерживают. А там, под ними, на обратной стороне — обнажённый силуэт. Пухлые губы, которых хочется испить. Песочная кожа — точно пустыня Сахара, — хочется подушками пальцев коснуться. Обжечься. …Теплое тело. Ореховые глаза. Впалые скулы. Смоляные волосы. Толчки сами замедляются. Шлюха скулит, просит большего, быстрее — не слушают. Расширенные зрачки уставляются в потолок. Тело парализует. Перед альфой не тот, о ком он думает. И просто член… опадает. В сотый раз. Сука. Чонгук рычит. Прогоняет шлюху из гостиной. Из особняка. Осталось сорок минут. А сердце то, стучит бешено. Просится всё равно. — Прекращай, — просит, укладывая ладонь в районе груди, чувствуя быстрые ритмы, — прекращай. Не стучи так сильно, не просись. Никогда не прекратит. Будет проситься каждый раз. Из семи миллиардов человек проситься к единственному. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Безумие. Уже в который раз кончить по-человечески нормально не может. Осталось тридцать минут. Густой туман окутывает гостиницу, обустроенную под характер хозяина. Везде всё тёмное. Сигареты не помогают. Тут просто ничего не помогает. В пальцах — новая серебристая зажигалка. Альфа перекатывает её меж пальцев. Играется. Щелчок — маленький яркий огонёк загорается. Щелчок — исчезает. И так пару раз. Щелчок — пальцы замирают. Тёмные зрачки ловят силуэт в языках пламени. Тэхён буквально везде. Его настолько много, что он буквально везде: в каждом предмете, маленьком уголке, мелких трещинах на стене. Везде, где не должен быть. — Чтоб тебя, — себе под нос бубнит. Острый кадык дёргается. С губ слетает шумный вдох. В пепельнице — семь окурков. И каждый подписан именем того, кого любить запрещено. Во всех смыслах. Подписан чёрными кляксами мёртвого сердца. Не делай, Чонгук. Рука касается крыльев, — схожие с дьявольскими, — ключиц. Пальцы круговыми движениями очерчивают яремную впадину, медленно движутся к крепкой груди, задевая твёрдые ареолы сосков; шести кубиков пресса; касаются паха — невыносимо горит. Стоит по стойке смирно и ждёт указаний. Голова откидывается на спинку кожаного дивана. Ноги раздвигаются шире. Глаза прикрыты. Подбрасывают живые картинки маслом — пухлые губы, горячий рот, в который толкаться одно удовольствие. Тихие стоны, мычание с членом во рту. Член в руках дёргается. С губ слетает шумный выдох. Большой палец касается набухшей головки, размазывая предэякулят. Остановись. Ладонь скользит по всей длине. Спина выгибается по-кошачьи насколько позволяет пластичность. Движения верх-вниз. Со временем скорость увеличивается, с губ срываются еле слышные стоны и хрипы. Перед глазами — отсасывающий Тэхён. Водит языком по всей длине, очерчивая венки. Чонгук в свой кулак толкается, распластываясь на диване. — Что же ты делаешь… со… мной, — с предыханием. — Так сильно хочу тебя… в себе. В мыслях — Тэхён целует в шею. Тягуче медленно. Оставляет мазки поцелуев везде, распуская оранжереи цветов разных сортов. Целует в сухие губы, увлажняя своей слюной, пока мучительно медленно входит в растянутый сфинктер. Смотрит голодно прямо в глаза. Хрипит в губы, водит ладонями по телу. Касается. Касается. Касается. Везде. Тёплыми руками. С ума сойти. Оставляет свои отпечатки на молочной коже, отмечая свою территорию. Пиздецки нежен. Снова целует. Голодно. Жадно. Пьёт громкие, сладкие стоны, хрипы, скулеж. Ощущается настолько реально… Рука ускоряется. С губ слетает несдержанный грудной стон с именем лучшего друга из пяти букв. Чёрт бы подрал. — Такой чувствительный, — усмехается в мыслях Тэхён, сжимая в кулаке густые каштановые кудри. — Мой волчонок, кончи для меня. Ладонь пачкается в густой вязкой сперме. Грудь тяжело вздымается. Чувство в груди — отвратительное.

Я правда пытаюсь не думать о тебе каждую секунду. Я слишком слаб перед тобой. Ни один человек в мире не имеет надо мной такую власть, как ты. Я схожу с ума. Смогу ли я хоть раз поцеловать тебя, а, Тэхён? Просто прижаться к твоим губам на пару секунд и раствориться?

— Псих, — сам себе проговаривает, размазывая сперму о кубики пресса, тяжело дыша. Прижимает чистые пальцы к губам, чувствуя эфемерный привкус мягких губ Тэхёна. Абсурд. Самообман. Иллюзия. Там, под слоями кожи — уродовано. Разукрашено. Сломано. Давным-давно. Они с Тэхёном лучшие друзья пятнадцать лет. А Чонгук влюблен уже все тринадцать. Влюблен в альфу, сам же им являясь. В лучшего друга. В свою правую руку. В сына мэра. Смешно. До истерики. Настолько, что хочется каждый раз застрелиться из-за одной только мысли. Той самой, когда понимаешь: одержим. Связан по рукам и ногам. По самые «по», с тринадцати лет, ещё будучи мелким ребёнком. С огромными невинными глазами, которые познали все извращенные страницы глав жизни. Остальные главы ещё не дописаны. Конец ещё не известен. Привязан дико. Проводами души и сердца. Привязан телом. Каждой клеткой организма. Захвачен. Очарован. Влюблен. Осталось пятнадцать минут. А Чонгук все так же: захвачен, очарован, влюблен. Водит медленно пальцами по груди, задыхаясь. Кто бы поверил, что мафия Южной Кореи, готов на колени опуститься лишь от одного взгляда ореховых глаз? Смерть. Она верит. Возможно, любовь тоже. Которая стоит над душой и тринадцать лет неровно дышит (душит). И, да, сейчас, стоя во дворе возле своего особняка, Чонгук всё также влюблен. Потому выпадает из мира, из реальности. Разум не реагирует попросту. — Ебанный в рот… — выдыхает альфа сквозь стиснутые зубы. Пафосная походка и хищная ухмылка. Играется, сука. Темно-красный костюм тройка, который идеально подчёркивает каждый изгиб крепкого тела. Жакет на голую песочную кожу, открывающий вид на острые ключицы и грудь. Поверх — пиджак. Тэхён издевается. В прямом смысле и в глубоком. Над Чонгуком. Заставляет хотеть по новой. Фигурку в форме сердца громыхать. Тело бросает то в жар, то в холод. Парализует конечности. — У тебя ебаные сердечки в глазах, — тихо смеётся Тэхён. — Знаю, насколько я ахуенный, Чон. Эти ебаные сердечки появились ещё в тринадцать лет, Ким. Так что нечему удивляться. «Возьми моё тело» — единственная мысль в голове. Вспомнить бы механизмы дыхания. Вспомнить бы механизмы правильного ритма сердца. Абсурд. Самодур. Ебаный Тэхён в ебанном красном костюме — передозировка и инсульт одного альфы. Откачивать нет смысла. — Самовлюбленный ебарь, — а ты влюблен, Чонгук. — Мы должны заехать к папе, сучара. Иначе нам обоим члены отрежут. — Как прикажете, господин Чон, — и издевательски прикладывает ладонь к груди, имитируя поклон. — Пристрелю. Потом себя. Обязательно. За Тэхёном — по следам, по тонкому льду; в ад и в рай. А пока босс наслаждается. Тэхёном. Глазами пожирает крепкую спину и покатые плечи, обтянутые пиджаком. Прильнуть хочет. Тыкаться носом слепым волчонком; обвить лапами; прижаться крепко и намертво. Забыть на пару секунд кем является. Почувствовать, каково это, ощущать — тепло того, кого любить запрещено, кого пытаешься разлюбить всю жизнь. В салоне камаро тепло, пахнет свежестью и чистотой. Чонгук закуривает (лёгкие и так разодранны кляксами), поджигает сигарету Тэхёна зажигалкой. Тишина ненавязчивая. Спокойная. Одно удовольствие на двоих. Сигареты. Дым. Тэхён барабанит длинными пальцами по кожаной обивке руля, удерживая сигарету губами, плавно ведёт машину, обгоняя другие. Чонгук следит краем глаз за ним. Вспоминает, чем занимался несколько минут назад. Какое имя срывалось с искусанных губ, когда кончал. Кого представлял. Кого жаждал и жаждет. Хотел и хочет. До сих пор. Очень сильно. Влюбленные — сумасшедшие люди. Обезумевшие. Двинутые. Альфа укладывает ладонь на коробку передач, останавливая камаро на красном светофоре. Чонгук не сдерживается. Перехватывает теплую ладонь, разнося сизый дым по салону. Начинает медленно перебирать пальцы. Успокаивается. Водит по костяшкам большим пальцем, чувствуя, как там, под рёбрами, заходится в бешеной пульсации. У Чонгука эта привычка появилась ещё в пятнадцать. Когда, будучи подростком, нервничал — просто хватал ладонь друга, начиная перебирать пальцы, сам того не замечая. Игрался и… успокаивался. До сих пор помогает. Тэхён сегодня немногословен. Не выпуская из своей тёплой руки ладонь друга, опускает на коробку передач, медленно выруливая на зелёный. Соединить бы пальцы в крепкий замок. Уткнуться бы во внутреннюю сторону лицом, задохнуться бы в запахе. Сойти с ума, выжить из ума, потерять рассудок. Это ненормально — хотеть такого с лучшим другом. Ненормально хотеть альфу. Думать о нём. Представлять. Искать везде. Возбуждаться. Кончать. Стонать его имя. Быть одержимым — тоже ненормально.

Позволь мне любить тебя, быть с тобой.

Позволь мне стать частью твоей Вселенной.

Позволь обнимать тебя по утрам и засыпать ночью в твоих удушающих объятьях.

Просто позволь мне всё, что связано с тобой.

Расширенные зрачки цепляются за магазин детских игрушек, когда камаро в очередной раз останавливается на светофоре. Пальцы всё так же продолжают перебирать родные-чужие. Чонгук смотрит на среднего размера пингвина с маленькими глазами, улыбкой-линией и треугольным жёлтым носом. Дитя смерти. Приходит время, когда в нас умирает ребёнок. Но иногда то мёртвое в груди, часто отзывается. Просится. Чонгук с этим до сих пор плохо справляется. Пытается. Делает что может, но сам себе помочь попросту не в силах. Слишком отчаян в своей печали. Слишком такой, что никому его не понять. Чонгук сам себя моментами не понимает. Перестаёт узнавать человека в отражении, когда ловит свой взгляд случайно. Боится своих мыслей, желаний. Любви. Привязанности. Боится себя. Любовь — для слабаков. Любовь — для дураков. Альфа давно им является: и слабаком, и дураком. Сжимает тёплые пальцы в своих замёрзших, проводя большим пальцем по каждой костяшке. Тэхён на его точеный профиль смотрит. Глубоким, задумчивым взглядом. В глазах — скрытое вожделение, ненужная нежность и «посмотри на меня своими космическими глазами». Обычные люди такие чувства не поймут. Это когда: друг за друга — спиной, под пулю, на жизнь и смерть. Чувствам тут не место. Любви — особенно. Её выскоблить невозможно никакими способами. Зелёный. Красный. Жёлтый. Жизнь — светофор и каждый водитель обязан соблюдать её правила. Остановиться. Выруливать. Направо. Налево. Иначе не выживешь. Попадёшь в аварию. На светофоре сейчас зелёный. Машины пролетают мимо космическим кораблём, а камаро — без движения стоит посередине дороги. Некоторые сигналят. Просто, Тэхён — не здесь. Плывёт так отчаянно. Глаз от друга оторвать не может, который в задумчивости крепко его руку, в своей холодной держит. Это не тот Чонгук, которого знают все. Этот Чонгук — другой. Этот Чонгук — всё ещё с пухлыми щеками, большими, космическими глазами, которые сейчас направлены на мягкую игрушку пингвина. Только Тэхён знает его таким. В Чонгуке умер ребёнок в тринадцать лет, одиннадцатого августа, когда пришлось впервые взять в руки оружие и убить невинного человека — не выплатил вовремя долг. Отец Тэхёна — Ким Хисок — научил всему; заменил отца, который погиб от рук предателей. Чонгук всем отомстил. Ни одного предателя в живых не оставил, когда занял место отца. Чонгук — живой человек, со своими слабостями и желаниями, которые душат противоречиями. Чонгук — ситх. Для всех тех, кто с ним не знаком. Для Тэхёна — целая Галактика. Босс проводит язычком по нижней губе, прикусывает нетерпеливо. Хмурится мило, поворачивает голову в сторону друга, встречаясь с потемневшим взглядом. Ведь машина всё ещё стоит без движения. «Приласкай меня. Дай мне снова понять, что такое тепло. Не отпускай мою руку. Будь моим» — наизусть читают ореховые глаза в глазах напротив. Нет сейчас ничего вокруг. Мир заснул крепким сном и маячит цветным маяком в центре Вселенной. Кажется, оба забывают, как правильно дышать. Попросту задерживают дыхание. Смотрят друг на друга так, будто видятся впервые, спустя годы мучительной разлуки. Не важно, что там, за салоном машины, кем являются, сколько убийств совершили, каким грязным делом занимаются. Самое чистое, непорочное — здесь, в их медовых сотах, полных загадок и кроссвордов. Тэхён сжимает сильнее холодные пальцы в своих. Согревает. Теплом делится. Жёлтый на светофоре мигает пару раз. Красный. И в мягкой тишине салона слышится ласковое: — Гуги. Выброс адреналина в крови. Дикая пульсация в висках. Желание прижаться своими губами к губам напротив. А на деле — прикрывает глаза. Босс к себе прислушивается, ощущает, насколько сильно Тэхён делает его живым. Вдыхает жадно воздух, глотает, чтобы дыхание в норму привести. Второй ладонью родную-чужую накрывает, сдерживая себя, чтобы не наброситься. Не свойственно быть таким. Внутренний альфа тоже тянется. Волчонок тоже. Двое против одного — нечестно. Кого это волнует и ебёт? Чонгук — маленький слепой волчонок, идущий на зов теплоты и нежности. Маленький слепой волчонок, который сворачивается в небольшой комочек из серебристой шерсти, поджав дрожащие ушки, прикрыв пушистыми лапами большие, испуганные угольные глазки. Волчонок боится — под боком нет никого, чтобы согреться и не чувствовать февральский мороз. Отчужденно. — Ты в порядке? — из мыслей вырывает мягкий вопрос. Нет. Не в порядке. А ты? Альфа кивает слабо. Тэхён накрывает щеку и скулу своей тёплой ладонью. Не впервые, но каждый раз, как первый для влюбленного сердца, отзывается. Расширенные зрачки смотрят прямо в ореховые напротив. Теплую ладонь из своих лап выпускать не хочется. Человек делает нас слабым. Любовь же — слабаком. Тэхён подаётся вперёд. Красный меняется на зелёный. Опять по ту сторону сигналят, возможно, матерят. Поймите, злые люди, тут — центр Вселенной. Здесь — влюбленные слабаки, которые не могут сдерживать свои желания. Пухлые губы накрывают хмурый лоб (жаль, что не губы). Задерживаются. Оба прикрывают глаза от ярких комет. Наслаждаются. Тэхён целует медленно пару раз хмурый лоб, гладя щеку большим пальцем. Оба не здесь, заблудились в эпицентре космоса и путь к возвращению забыли. Карту потеряли. Намеренно.

У меня так сердце скачет, чувствуешь, Тэхён?

Задыхаюсь из-за тебя, знаешь, Чонгук?

Зелёный. Жёлтый. Красный. Люминесцентные блики играют на молочной коже. Освещают ладонь, которая мягко водит большим пальцем по щеке, задевая нос, елейные длинные нижние ресницы. Случайно уголки губ… Держаться. Удержаться. Не натворить глупостей. От одного до десяти. Отсчёт. Выдерживает Тэхён только до цифры шесть. Тычется тёплым носом в щеку босса. Такая мягкая… Шумно вдыхает запах молочной кожи, чувствуя звёздную приятную пыль. Подушки пальцев горят неистово от бархата кожи. Тэхён свои отпечатки оставляет, чтобы потом Чонгук задыхался ночью от мыслей. Лишает разума, и себя, и его. Двигает носом медленно по всему лицу, щекоча кожу, трётся. Чонгук морщит нос, улыбаясь уголком губ. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Что они делают? Что они творят? Волчонку теперь тепло. Может спокойно засыпать. Тэхён сталкивается с чужим лбом своим, вплетает пальцы в каштановые волосы, проводит по ним пятернёй пару раз, зачесывая мягкие, густые кудряшки назад. Принюхивается. Ребёнок. — Ты серьёзно до сих пор пользуешься детским яблочным шампунем? А ведь на деле сходит с ума от запаха. Мафия. Безжалостный, машина-убийца, которого боятся все — пользуется детским яблочным шампунем. Давным-давно. Не отвык ещё. Смеяться или плакать? Или же одновременно? Тэхён в душе ликует. — Не пизди мне тут, — тихо выговаривает босс, млея от теплоты и касаний. Ему тут не до шуток. Держится, сам удивляется своей выдержке. В жалких сантиметрах — губы. Такие желанные, сука, но такие грешные. Босс любит совершать грехи, но сейчас не самое подходящее время. Тэхён тихо посмеивается, окутывая губы своим горячим дыханием. Да так сойти с ума можно… Мелодия айфона вырывает из эпицентра космоса, призывая на землю так не вовремя. Хотя бы чуть-чуть ещё насладиться. Растечься, как желе, умереть и вновь воскреснуть. Тэхён оставляет новый поцелуй на лбу, проводя пальцем по скуле. Отстраняется. Кожа горит везде, где касались и коснулись. Вставляет лучше любой чистой дорожки наркоты. Айфон снова вибрирует. Жёлтый по новой сменяется на зелёный. С сухих губ срывается еле слышный вздох. Тэхен давит на газ, пулей обгоняя машины, не выпуская из захвата теплеющую лапу. Теряются. Я не выдержу. Ты тоже. Насколько же сильны должны быть эти ебаные чувства, что оба идут против самих себя, спустя столько лет? …Вечными? А-б-с-у-р-д. И, да, — ничего нового.

♾

Chase Atlantic — Swim (slowed & reverb). Массивные чёрные ворота медленно разъезжаются в разные стороны, пропуская матово-черный камаро. Охранники низко кланяются двум вышедшим альфам в приветственном поклоне. Чонгук кивает Тэхёну, первым подходя к двери и нажимая на звонок. Ким становится рядом с ним плечом к плечу, держа в руке небольшой букет маков, завернутых в небесную обёртку, перевязанную тонкой белой лентой. Пахнет вкусно. Ещё вкуснее, слаще, пахнут мягкие кудряшки Чонгука. Альфа поворачивает голову в сторону босса, вжимается носом в каштановые кудри, вдыхая запах яблочного детского шампуня. До чего же вкусный ребёнок… Чонгук толкает друга локтём, что-то бурча под нос, ярко улыбается, освещая все мрачные пути души Тэхёна, когда дверь перед ним открывается. Мужчина напротив хватается за цветастую рубашку в районе груди, охнув мило. Король драм. В хорошем смысле. — Самые сексуальные мужики в мире, — восхищёно лепечет папа Чонгука. Альфы выпускают одновременно смешок. — Добрый вечер, Ли, — первым приветствует Тэхён, протягивая букет. Лиён вместо того, чтобы взять букет, тянет вперёд руки для объятий, крепко прижимает альфу к своей груди, целуя в макушку по-отцовски. — Я скучал, милый. Чон недовольно дрыгает ногой, втягивая щеки, на что Лиён смеётся, второй рукой прижимая сына к себе. — По тебе тоже скучал, — гладит нежно по кудряшкам. — Мои любимые мужики. В объятьях близкого человека всегда создаётся ощущение защиты, если даже возраст перевалил уже за шестьдесят. Просто хорошо. — Как обстоят дела? — спрашивает Лиён, когда они вместе усевшись за накрытый большой стол принимаются за горячие блюда. Тэхён отвечает на все вопросы старшего Чона, неторопливо потягивая игристое в бокале. Сын же дышит молча. Чонгук сосредоточен: ровные брови нахмурены, глаза следят за собственными руками, которые тонко нарезают сочный кусок говядины в остром соусе. Старший Чон следит за единственным сыном; каждым его движением; взглядом, направленным на лучшего друга из-под густых каштановых кудрей… Ким к еде не притрагивается и широко растягивает пухлые губы в улыбке, когда Чонгук ставит свою тарелку перед ним: нарезанное мясо на маленькие, тонкие кусочки; предварительно убраные дольки лимона и мяты. Старший Чон щурит глаза — сваха. У Лиёна сердце яойкается уже который год. — Мясо просто восхитительное, — прикрыв глаза и качая головой, выдаёт Тэхён. — Хитрая подлиза, — усмехается старший Чон, обжигая горло шампанским. — Как твоё здоровье, папа? — спрашивает сын, проглатывая небольшой кусок мяса. Лиён задерживается с ответом, следя за тем, как Тэхён наполняет бокал Чонгука красным вином, тысяча девятьсот сорок седьмого года. — До твоей свадьбы доживу, не волнуйся, — подшучивает папа. — Таким умыслом постареешь, Ли, — саркатически от Тэхёна. — Уже, — Лиён понимающе кивает, злорадно хмыкнув. Чонгук… просто угукает, беря протянутую салфетку из рук Тэхёна. Старший Чон вскидывает брови. — Ещё нарезать? — спрашивает босс у Тэхёна. В ответ качают головой, тепло улыбнувшись и встречаясь с мягким взглядом. Кажется, у старшего Чона плохое обоняние, или что-то не так с головой, либо в гостиной действительно пахнет влюблённостью. Такой невинной, чистой, с нотками боязни и страха. Лиён улыбается, глядя на двух альф, которые весь вечер пожирают друг друга взглядами и чисто случайно дотрагиваются до оголенных участков кожи. Не впервые, конечно, но Лиён всегда удивляется их отношениям. Не важно кем человек является, какой у него характер. Какие грехи совершал и совершает. Если под рёбрами всегда вздрагивает, значит живой. И глядя на двух альф напротив Лиён думает: «Влюбленные, живые, опечаленные». Сердце сжимается в маленький кубик от трепетных и осторожных касаний. От того, насколько мягко и нежно смотрят друг на друга. От того, как пытаются скрыть свои истинные чувства, боясь потерять. Настолько непорочны в своей влюблённости. Насколько хотят друг друга. Желают. Тянутся слепо, бездушно. Раскрываются нараспашку, читают поверхностно, скользя между строк. Тут нужно быть слепым и глухим, чтобы запах влюблённости, — который окружает альф, — не видеть и не слышать. Этот страх. Привязанность с малых лет. Одержимость. Лиён утирает подступившие слезы, глядя на сына. Чонгук прошёл через многое. Слишком рано познал жестокость мира. Слишком рано узнал о том, какими бывают люди. Альфу ранили те, кто обещал быть верным до смерти. Предавали. Пытались убить. Чонгука отныне не сломать. Безразличного сломать невозможно, сколько не пытайся. Суров со всеми, жесток, справедлив. За своих убьёт и глазом не моргнув. Зарежет, надо будет, свою жизнь отдаст. В космических глазах альфы читается разрушенное детство. Чонгук тоже человек. Живой. Со своими слабостями, страхами, желаниями. Чонгук не выбирал себе жизнь, не выбирал, кем станет и кем должен стать. Чонгук покалеченный душой. Жизнь — чёрный юмор. Вот настоящий Чонгук: сидит напротив папы, улыбается кроличьей улыбкой, отвечая на незамысловатый вопрос. Настоящий Чонгук, который любит искренне. Вот настоящий Тэхён: рассказывает их юношескую историю, не принимая угрозы Чонгука убить. Заразительно смеётся, не чувствуя на себе завороженный взгляд космических глаз. Странно. Именно — странно, когда в жалких сантиметрах сидит тот, кому готов жизнь свою отдать, и не можешь произнести пару слов. Которые начинаются на букву «л» и заканчиваются на «в». Любовь. Вечность. Люблю вечно. Любить вечно. Любовью вечно. Смешно. В этом жёстком мире нет такого понятия. Не приемлемы такие чувства. С-т-р-а-н-н-о. — Мы часто противоречим себе, — начинает вдруг погрустневший Лиён, отпивая шампанское, — хочу сказать: делайте всегда то, что желает ваше сердце. Отключите разум на пару минут, прислушайтесь к желанию сердца и если вам оно нравится, то сделайте то, что требуется, иначе потом будете жалеть. — старший Чон смотрит с гордостью в глазах на альф, беря в свои шершавые ладони каждого. Чонгук и Тэхён переглядываются. Люби. Живи. Борись. Любовь существует в виде нестандартной формы. Жизнь — моногамной. И всё, что объединяет эти слова — человек. Подсознание. Разум. Органы чувств. Человек существует в виде песочных часов. Их переворачивают, когда истекает время. Так и с чувствами внутри. Иногда они угасают, иногда с каждой микросекундой зарождаются новые. И, поэтому, Чонгук стеклянным взглядом смотрит на старшего Чона и выдавливает из себя годами копящуюся правду: — Желание сердца противоречит желанию разума. Нельзя основываться на том, чего хочет сердце, — Чонгук ощущает, как покрывается холодным потом от собственных слов. — Делай я то, что оно желает, не сидел бы сейчас напротив тебя, папа. Ведь убили бы давным давно. Лиён грустно вздыхает — ранят слова сына. Понимает и поделать ничего не может. — Порой легче жить разумом, чем сердцем, — тихо добавляет Тэхён. Легче жить во лжи за стеной, которая строится годами. Стена покрывается плесенью и сыростью, мелкими трещинами. Легче жить в выдуманных приоритетах. Легче жить без любви, без чувств. Легче — не существовать. Не знать: что такое мир, жизнь, судьба. Их загадки, кроссворды, которые невозможно разгадать. Легче — не касаться, когда в жалких миллиметрах тот, кого жаждешь всю жизнь. Легче — не быть. Легче — когда не работают светофоры. Не работает спусковой механизм автомата, не слышать собственные стоны от образа в голове. Легче — когда не хочется вырвать сердце когтями и вручить тому, с кем хочется быть вечность. «Хуже не то, что человек горит желанием стать самоубийцей. Хуже то, что человек живёт с этими мыслями» — как-то раз процитировал Юнги, куря на пару с Тэхёном. Альфа много думал. Всё думал, думал, думал. Нет, не хуже стать самоубийцей и жить мыслями о суициде. Хуже — любить. Ким до сих пор так думает, сжимая под столом холодную ладонь в свою тёплую. Тут не боязнь чужого осуждения, непринятия. Тут не: грязно и порочно. Тут — страх потерять. Не видеть больше, не касаться, не слышать. Не видеть — космические глаза, родинку на правой щеке и ниже под губой. Не касаться — бархатной оголенной кожи, ледяных пальцев. Не слышать — грубый тембр голоса и ласковый только с Тэхёном. Не дышать. Не спать. Не думать. Внутри всё разуродовано. Разукрашено. Разодрано. Разломлено. Раздосадовано. Внутри — жидкие сгустки осадков порочной любви. Так невъебически хуево. Время протекает быстро. Грусть сменяется на поддельное счастье. Лиён прижимает к своей груди два опечаленных комочка, оставляя поцелуй на макушках поочерёдно. Не выпускает, держит крепко. — Люблю вас, мужики, — признается старший Чон, на что в ответ тихо смеются. И в ответ любят безгранично. Сам знает. Чонгук и Тэхён уезжают. Окрашиваться в кровь, заносить в тетрадь новые убийства и грехи. Включить режим «жестоки и беспощадны». Маленькие непутевые дети. Слишком слабые друг перед другом и слишком сильные для других. Жестокие со всеми и ласковые, когда остаются наедине. Изящные и печальные в свои «хочу» и «желаю». Дети улиц, окостенные морозом. Исковерканные. Такие влюбленные для всех и непонятные для них самих. Странные, но в то же время очаровательные. Убийцы. Мы не выбираем — выбирают нас. — Ты тоже чувствуешь? — тихо спрашивает у охранника Лиён, видя, как закрываются ворота. — Чувствую что, господин Чон? — охранник смотрит непринуждённо. — Запах. — Запах? — Именно, — улыбается уголком губ Лиён, — запах невинной детской любви. Охранник не понимает и потому вскидывает брови, смотря на господина. Лиён выдыхает: — Доброй ночи. Доброй ночи, дети улиц, которым пришлось слишком рано повзрослеть…

♾

Камаро с громким шумом тормозит, оставляя после себя слой поднятой пыли и чёрные полосы резин. Сзади останавливаются пять тонированных джипов. Чонгук хрустит шеей, выходя из салона, кивает мелко Хосоку и Юнги, вышедшим из джипов с автоматами. Прибыл страх. Разрушать всё вокруг. Из широких тёмных дверей вываливаются пять вооружённых врагов. Звуки автомата. Свист босса и спустя несколько секунд все пятеро дохнут в луже собственной крови, с дырками во лбу. Босс ухмыляется, глядя на правую руку, что стоит рядом с ним плечом к плечу. Чонгуку подмигивают игриво. Тэхён подходит к своей машине, выуживая из багажника два автомата, протягивает один Чонгуку. Забрасывает в рот два кубика арбузной жвачки. — Убьём эту тварь, — игривый голос и чавканье. Кровавый бой начинается. Раз, два, три… Альфа крутит в правой руке бейсбольную биту — протянутую Хосоком, — с торчащими поверху гвоздями, туго перевязанную колючей металической проволокой, — подобно самураю. Любимая игрушка босса. Большие стеклянные двери раскрываются в разные стороны, босс ступает пафосной походкой в казино. В левой руке — автомат. В правой — бита. Рядом — Тэхён, который надувает небольшой пузырь из жвачки. За спиной — вооружённые верные люди. Пузырь во рту Тэхёна лопается. Дин-дон. Город засыпает — просыпается мафия. Звук автомата. Люди прикрывают уши, кричат. Покидают за считанные секунды казино. Из укрытия выходят враги. Начинается перестрелка. Пули пролетают мимо Чонгука, ни один мускул на лице не дёргается. Порочное наслаждение — любимый звук автомата. Бита, которая разносит за пару секунд чужие мозги, кишки, превращая в рубленное на мелкие кусочки, мясо. Серый костюм тройка, впитавший в себя аромат тёплого дома папы, — мгновенно окрашивается свежей, сочной кровью. Босс в очередной раз проходится по спине врага битой: кровь хлещет в разные стороны фонтаном; содранный кусок кожи, повисший на гвозде, словно на крючке, отлетает в лужу алой жидкости. Повсюду валяется пара выколотых глаз, новые пары катятся по грязному полу. Красивые лица превращаются в объедки для собак. Звук сломанного позвоночника, костей. — Шлюшка, — издевательски орёт Тэхён, меняя магазин на автомате и за мгновенье разносит череп амбалу, который целился в Чонгука. Босс скалится. За пару минут атмосферное казино превращается в ложу заклятых смертных врагов. Чернота забирает в свои лапы грешных. Не щадит никого. В зале стоит невыносимый запах сочной густой крови, который смешивается с запахом мятной сигареты, зажатой сухими губами; дым пуль и смерти. В паре метров, Юнги обвивает вокруг горла головореза кнут, начиная душить. Тот брыкается, пытаясь высвободится, хрипит. Без толку. Валится спустя пару секунд на пол рядом с трупами безжизненной тушей. — Расхерачили, — смеётся дьявольским смехом Тэхён, на пару с Чонгуком закуривая. — Заебали, суки, — недалеко слышится рычание Хосока, который ножом пронзает височную долю врага. К Хосоку сзади подходит Юнги, укладывает кровавые ладошки на его плечи и успокаивающе массирует. — Пидоры, — усмехается Тэхён, глядя на них. — От пидора слышу, — доносится голос Хосока. Юнги заходится в диком смехе. Чонгук спокойно курит, ощущая тепло рядом с собой. Ни одного в живых не оставили. Восемьдесят пять, восемьдесят шесть. Возле трупов виднеются погибшие верной смертью люди Чонгука. В глазах босса — гордость за них, но никак не скорбь. Кто-то умирает трусом, кто-то храбрым. У всех один путь — смерть. Никто не вечен. Ничто не вечно. — И где же ты, псина, прячешься? — стальной голос эхом распостраняется в зале. — Ненавижу ждать, — босс отбрасывает бычок сигареты куда-то в сторону, ставит кровавую биту меж своих ног, прожигая змеиными зрачками черную, кожаную дверь в паре метров. — Этот пидрик издевается, не пойму? — выгибает бровь Ким, заряжая автомат. Кожаная дверь медленно открывается. Чонгук отсюда видит, как ему издевательски улыбается крепко сложенный альфа. Лим Кай — бывший друг Чонгука, который зарезал его людей, спиздил оружие, сжёг лабораторию, в которой производилась наркота. Самый заклятый враг Чона, предатель. Чонгук сверкает бесами в глазах, на лице играют желваки. Кай откидывает голову назад, крепко удерживая в руках четыре тяжелые цепи, обвитые вокруг широкой шеи чётырех канарских догов. Собаки голодно рычат, обнажая острые клыки. У одного из псов между мощных лап капает густая слюна. Ждут приказа хозяина. Чонгук встречается с одним догом взглядом и хмыкает. — Убью тебя, тварь, — шипит Тэхён. У Кима просто аллергия на предателей. Хосок и Юнги встают рядом. Люди Чонгука вооружённые стоят повсюду. Слышится ненормальный смех Кая. — И это всё, на что ты способен? — обводит указательным пальцем по всему залу босс, скалясь. — Всё такая же размазня, — прилетает в ответ. Стеклянная дверь сзади раскрывается, впуская пешек Кая. Люди Чонгука направляют на каждую пешку дуло автомата. Вдох. Сквозь зубы. Собаки громко клацают острыми зубами. Здесь только один король и его королева. — Бам, — раздаётся игриво, с резким звуком падающих с рук толстых цепей, и собаки срываются с места. Троих догов валят на пол сразу. Те вопят и издают жалобный скулеж. Четвертый пёс достигает босса, но замирает испуганным зверьком. В морду собаки тычется дуло автомата босса. — Сядь, — приказывает Чонгук, собака слушается, клацая зубами и рыча недовольно. Чон знает — голодный. Кай по ту сторону недоуменно смотрит на своего выдрессированного пса. Чонгук отводит в сторону автомат, глядя своими угольными глазами прямо в чёрные и недовольные напротив. Опять перестрелка и людей Лима валят к остальным трупам подышать запахом смерти. Здесь правит Чон Чонгук. Никто не сломает, не сломит. Убить никто не способен, пока сам Чонгук этого не захочет. Стирает в порошок врагов, особенно — предателей. Не предавай, доколе предан будешь. Двести шестнадцать, двести семнадцать, двести восемнадцать… Чонгук протягивает измазанную в крови ладонь, не отводя от чёрных глаз собаки свои. Та не двигается пару секунд, затем неуверенно двигает мордой и обнюхивает протянутую ладонь, тычется в неё же мокрым носом. Губ касается победная улыбка. — Хорошая псина. Ничто и никто не сможет противостоять Чонгуку — ситху, у которого щелкни пальцем и в руках всё. Кроме королевы. Босс чешет собаку за небольшие ушки, запускает ладонь в мягкую шерсть, присев на корточки. — Что за?.. — бубнит Кай, вытаскивая пистолет из пояса. Он в ловушке. Выстрел в правое плечо. Чистое попадание с шести метров, и жалобный скулеж с сопровождением мата. Тэхён пятерней зачесывает волосы назад, встречая колючий взгляд угольных, недовольных глаз. — Чего смотришь? — негодует Тэхён, вскидывая бровь, — Да я его ебало терпеть не могу, — ведёт широкими плечами. Жаль, что убить не может. Лишь после указа босса сделает. Хосок и Юнги тихо смеются. — Ты — конченный, Тэхён, — Мин тычет пальцем в свой висок. Ким в ответ выставляет средний палец. — С хуя ли такой смелый пошёл, малышок? — чавкает жвачкой правая рука босса и испепеляет взглядом Юнги. — Хосок, угомони свою ласточку. Кай продолжает сыпаться матами, придерживая рану здоровой рукой. — Слышал фразу: мы в ответе за тех, кого приручили? — все переключаются на голос босса, обращающегося к Каю. Пёс ластится к Чонгуку самым нежным, пушистым комом. Любому жестокому существу дай почувствовать тепло, и станет самым мягким и пушистым. — Че, ты там, бля, пиздишь? — шипит Кай сквозь стиснутые зубы. — Недостаточно приручил, мразь, — рычит Чон, похлопав по морде пса, — Вперёд, — и канарский дог срывается с места, с оглушительным рычанием набрасываясь на бывшего хозяина. Дин-Дон. Триста семьдесят три, триста семьдесят четыре… — Закругляемся, — голос босса звучит уставшим, но тот не подаёт виду. Пёс терзает и разносит на куски бывшего хозяина. Ничего нового. Chase Atlantic — Empty (slowed & reverb) …Тэхен снимает с себя испачканный пиджак, отбросив его на заднее сиденье. Машина плавно выруливается, сзади доносится звук взрыва. Сжечь все следы. В машине совсем другая атмосфера. Здесь тишина. Здесь «настоящее». Босс стукается затылком об изголовье сиденья, прикрыв глаза. Устал. Тут совсем другое: не глава мафии, а человек. Вот он — Чон Чонгук, у которого вся власть в руках. Запачкан по локоть в новой крови, в тетради смерти записаны новые убийства. Беспощадный и жестокий. Ситх. Дьявол. Чудовище. Сидит и дышит. Привычным ритмом дыхания. Хочет для самого себя непонятно что. Чувствует на себе томный взгляд ореховых глаз. Опять эти ебаные светофоры. По новой: красный, жёлтый, зелёный. Водительская дверь хлопает — Тэхён вышел. В одном красно-матовом жакете. Чонгук до сих пор сидит и дышит, глаза плотно закрыты. Вселенская усталость падает на крепкие плечи резко. Выдохся. И физически, и морально. Сидеть бы так вечность, дышать. Именно — дышать терпким запахом альфы. Запахом Тэхёна. Лучшего друга. Запахом, который успокаивает и убаюкивает маленького волчонка. Слышен вой сирен полицейских. Неоновые мигалки освещают молочную кожу, обнажая с потрохами застывшие капли чужой крови на лице и грехи; вой сирен пожарных, скорой помощи. Чонгук хмыкает. Там уже некого и нечего спасать. Чон со своими верными людьми и преданными друзьями разнёс всё и вся к хуям. Дверь хлопает. Тэхён шуршит чем-то, затем чавкает. Арбузная жвачка. Да хуй с ним. — Кинь пару в рот, — звучит двусмысленно. У альфы всё ещё плотно прикрыты глаза. А губы, да, раскрываются. Семьсот шестьдесят восемь, семьсот шестьдесят девять… Светофоры. Отсчёт. Тёплые пальцы ложатся на сухие губы. В рот проталкивают два кубика арбузной жвачки. Пальцы с губ не убирают. Тут уже автоматически фигурка в форме сердца не слушается и заводится бешено. Дыхание напрочь спирает. В голове всё запутывается оголенными проводами желаний. Угольные моментально встречаются с ореховыми. У Тэхёна глаза заметно темнеют, зрачок расширен. Дыхание… сбито. Большой палец медленно обводит форму сухих и мягких губ. А?.. Тэхён свою нижнюю губу прикусывает, отчего та белеет. Здесь разрывы сердца. Угомонитесь… Волчонок беснуется. Королева играет в грязные игры. Расстояние сокращают. Сталкиваются с крупным носом. Обдают тёплым дыханием сухие губы. Эти жалкие сантиметры, миллиметры. Чонгук смотрит своими большими космическими глазами, разрывает клапаны. Тэхён пытается сопротивляться. Оба пытаются. Оно всё само. Неконтролируемо. Так порочно действенно. Вываливается из них сквозняком. Тянутся лапами. Чонгук укладывает холодные ладони на крепкую песочную шею, задыхаясь от теплоты кожи альфы. Вздыхает нетерпеливо в похабные губы. Держатся. Держится. Держутся. И Тэхён подается слегка. Замирает в смятении. Не касается… губ. Таких желанных. Вкусных. Сладких. Мягких. «Еби кого хочешь, трахайся с кем хочешь, — грубый голос отца из прошлого отрезвляет жгучей пощечиной. Семнадцатилетний Тэхён смотрит устрашающим взглядом на Хисока, шипя змеей. — Не смей посягать на этого ребёнка, — альфа кивает в сторону шестнадцатилетнего Чонгука, который занимается боксом. — Я убью тебя, Тэхён, если хоть один волосок падёт с его головы. Ты меня понял?» — Ты не высыпаешься, — голос Кима низкий, хриплый, — постарайся отдохнуть, — в желанные губы шепчет. Прав в своих словах. А босс прикосновениями наслаждается. Отстраниться Тэхёну не дают. Чонгук обратно притягивает, стукаясь с его лбом, обнимая за шею. Да, глаза сами прикрываются. Мир теряется за гранью реальности. А тут, два влюблённых сердца пляшут. Забывают обо всем, дышат друг другом. Не понимают одно: так друзья не делают. Возможно понимают. Но не относятся с серьёзностью. Хорошо вот так, почти в обнимку. Лбом ко лбу. Они — дети районных улиц, которых боятся все. Влюбленные. Зависимые. Одержимые. И дня друг без друга не проживут. Не протянут. Замурованы в своей любви, такой нежданной, но тягостно сладкой. Вкусной, как мед, с примесью горького. Поцелуй в нахмуренный лоб. Тэхён улыбается краешком губ. Большим пальцем разглаживает складку меж хмурых бровей альфы, снова оставляя на лбу поцелуй. В лоб целуют любимых. Да, правда, ничего нового, Тэхён, верно? Светофоры все те же, Чонгук, верно? И под рёбрами… заводится, стоит уловить космическим глазам плюшевую игрушку на коленях Тэхёна. А?.. Ким игрушку протягивает без слов. И там, внутри, мертвый ребёнок воскресает. Ликует так мило и по-детски. Да, черт бы побрал, Чонгук. Могущественный альфа. Мафия. Жестокий. Холодный. Беспощадный. Чёрт бы побрал, но сидишь сейчас и дышишь едва, глядя большими глазами на плюшевого пингвина. Того самого, которого рассматривал часом назад. Растекаешься. Под тысячью лучей солнца, что обдаёт альфа напротив. В тебе ребёнок, Чонгук, просыпается. Хоть бы эти солёные дорожки по щекам не пошли. Хоть бы. Лапами пингвина к груди прижимает. Сдерживается. — Мой маленький Гуги, — светится улыбкой Тэхён. Маленький. Гуги. Мой. Гуги твой, Тэхён. Уже давно, хотя и не замечаешь до сих пор. — Как бы сильно не горел желанием застрелить тебя все эти годы — отныне не смогу, — звучит отдалённый голос Чонгука. — Псих. И Гуги целует. В уголок губ. По-дружески так. Прижимается тёплыми губами на несколько секунд. Взрывается внутри всё огнём. Ярким. Тёплым. Больше не могут сопротивляться. Тринадцать лет терпели. Девятьсот девяносто девять. Тысяча… Сбой. Перезагрузка. Всё катится «ебись оно по пизде и обратным путём на хуй». Потому что любовь умножается на двое.

♾

«Прости, что так слаб перед тобой. Ситхи на такое не способны — я хочу тебя. Везде. Полностью. Стань моим первым и последним желаньем. Убей меня своей любовью. Заставь совершить самоубийство. Я устал терпеть эту любовь…»

Альфа в последнее время в бешенстве. Срывается на всех и вся. Потому что… Тэхён пахнет. Чужим запахом. За километры воняет. Душу разрывает. Чонгук убивает, режет, издевается. Не помогает. Метает. Рвёт. Бьёт. Сжигает себя, свои чувства, свою любовь. Не помогает. Катится всё по зигзагообразному тротуару медленно. Разбивается вдребезги в мерцании мрака, как та самая ваза на полу в доме Чонгука, — в маленькие стеклышки. Острые, застрявшие в ладони. Блюёт чёрные розы, застрявшие в лёгких. Выхлебывает. Крики пустоты. Вопли чудовищ. Контролировать себя, свои эмоции, чувства — не получается. Слишком давят. Голыми руками на горло. Сложно собирать ошмётки разбитого себя, собирать пальцы в кулак и двигаться дальше. Потому что… хочется. Одного конкретного человека. Жизнь в лицо мерзко бросает: «Нельзя, сынок». Нельзя? Нельзя. Любить? Сгорать? Хотеть? Желать? Ничего нельзя. Потому пуля, застрявшая в лёгких, тупой болью отзывается — Чонгук просто бросился спасать Тэхёна, ни о чём не думая. Лучше бы умер. Одно только было в голове в тот момент: «люблю тебя, знаешь, вечность». А губы не размыкались тогда, когда Чонгук терял связь с миром в руках своей детской и вечной любви. И сейчас так же. Только намного хуже. В кабинете все раскидано, в венах — холодный ром. В мыслях — ореховые глаза. У Чонгука аллергия на орехи. Вылетает пулей из кабинета, чтобы подышать свежим воздухом. Наполнить себя миром. В лёгких — одни чёрные розы с шипами. Щипцами кусочками доставай, без воплей не обойтись. Погибнут. Пуля внутри гниёт, распускает плоды тех самых черных роз. Шипы в стенки сердца упираются с разных сторон. Давят. Кровью блевать тянет. По сути — ничего нового. Если перестать любить и ощущать эти странные чувства — живётся легче. Альфа сам по себе это знает. И поделать с собой ничего не может. Волчонок просится. Чонгук тринадцать лет в себе любовь подавляет. Каждый день, месяц, год. И с каждой секундой, минутой, часом — всё хуже. …Клетка как в одиночной тюрьме. Нет единого источника света, пока свет не включат. Одни стены. Мрачные. С непонятными рисунками, напоминающие психбольницу. Вокруг — уродливые лица чудовищ, что пляшут. Крики в ушах. Сходишь с ума так мучительно медленно, будто острым лезвием вены вскрываешь на худых запястьях. Чонгук в той клетке застрял. И выбраться не пытается. Эти: не думай, не желай. Оно само — всплывается в голове туманным образом, мёртвым китом, выброшенным на берег. Пахнет отвратительно. Изнутри гниёт. Стая птиц клюёт в разные части толстой кожи и оставляют дыры. Не замазать ничем. Не зашить. Лишь смириться, и притвориться мёртвым, чувствуя, как во все дыры сквозняком дует. Мёрзнешь изнутри. Проснувшийся ребёнок исчез. Остался лишь в плёнках: детский смех, пухлые щёчки, невинные, большие глаза. Плёнка тоже исчезла. Возможно, запрятали под слоем пустынного песка. …Рисунки кровью. Цветастые чудовища. Мёртвая душа, сотканная из излучения пустоты. Шум — ненавязчивый. Оно внутри исходит. Это волчонок тихо плачет. Рыдает. Лишился всего, так и не сумев заполучить. Стереть бы память. Больше не думать. Не ломаться. Черта с два. — Что это с ним? — хмурится Юнги, глядя на разгневанного босса. Чонгук за последний час выкурил почти пачку сигарет. Стоит и дышит свежим ночным осенним воздухом. — Точно не уверен, — начинает Хосок, целуя Юнги в висок, — кажется влюблён. Не кажется. Тут намного серьёзнее. Мин щурит глаза, разглядывая босса: бледный, злой, отчужденный. Не в себе. — Хуже, — спустя минуту отзывается альфа, глядя Хосоку в глаза. Давно понял одну истину: — Чонгук одержим. Одержим Ким Тэхёном. Волчонок мёрзнет. Холодно. Очень.

«Есть же много вариантов самоубийства: передозировка, пуля: в висок, в лоб, под подбородок, прямо в сердце; виселица, поджог, утопление. Ещё, Чонгук, ты мог бы красиво разбиться о небрежный асфальт. Пытался. Не получилось, верно? Все способы испробовал. Пуля: в лоб, висок, под подбородок, — просто из-за слабости промазался. Комнату поджог — спасли. Повесился — спасли. Утонул в море — спасли. Даже пулю, которую в сердце, как оказалось, в меня впустили, застряла в лёгких. Её так и не вытащили врачи. Почему? Сам не в курсе, я не слышал о чём врач шептал, пока ты сидел в паре сантиметров от моей койки и тихо сопел ребёнком. До сих пор пуля давит. Разве ты не жалок, Чонгук, а? Настолько отчаянный, что простого человеческого тепла желаешь? Именно того, у кого ореховые глаза. Люди, я — Чон Чонгук, настолько отчаянный, что желаю, чтобы мне подарил тепло тот, кто тиранит меня морально дружбой.Я не в порядке. Ты не в порядке, Чонгук, куришь на протяжении двух часов, и ты не в порядке. Никогда не был. Ты, не заслуживший и каплю человечности, желаешь себе теплоты, разве можешь быть в порядке?

Уже седьмой час. Тик-так. У тебя крики в ушах. Вокруг прыгают существа без лиц, с непонятными лопастями и острыми, длинными зубами. И всё, о чем ты думаешь, так это — теплота твоей кожи, когда впервые прикоснулся к тебе в возрасте двенадцати лет. Случайно.

Ты дурак, Чонгук. Сам себя судишь, ненормальный.

Крики стихли. Существа исчезли. Я всё ещё продолжаю думать о тебе.

…

Хочу касаться тебя. Очень сильно хочу коснуться тебя. Хотя бы ногтем. Немножко. Прикоснуться к тебе.

Пожалуйста, спаси меня своей теплотой.Умоляю… Я… нуждаюсь в тебе… Я дебил.

…Хуже то, что чудовище, которое я видел, живёт в моих зрачках».

…Кипенно-белый потолок. Мысли. Их куча. С волос капают капли воды. На циферблате — второй час ночи. Альфа лежит по центру спальни, прожигая потолок стеклянным взглядом. Думает. Просто нажать на экран. Чонгук не решается. Позвонить Хосоку — другу, с которым знаком больше пяти лет. Альфа, как с Хосоком заговорил на мероприятии в честь избрания мэром отца Тэхёна, понял: одинаковые взгляды на жизнь. Хосок стал частью жизни Чонгука. И страшнее здесь то, что Хосок — смелый. В своих чувствах. Появился перед боссом, заявил, что покидает клан. Потому что любит открыто. Готов был Чонгука убить, чтобы Юнги спасти. Чон друга понял и испытывал. — Ваша любовь — грязная, — озвучил босс, когда в него упиралось два дула автомата — друга и его любовника. Чонгук Юнги нашёл на улице. Подобрал подбитого кота, дал кров и дом. Вырастил. Воспитал. Альфа сам виноват, направил на него пистолет, выводя из себя Хосока. Чонгук всего лишь проверял чувства. — Значит твоя — тоже, — бросив взгляд на Тэхёна, выплеснул правду Хосок. И стена внутри Чонгука сломалась тогда. Пуленепробиваемая. Зато словами пробили. Отпустил их. Дал свободу. Шанс на жизнь. Ведь, ушедший из клана, считается предателем. Чонгук же предателями своих друзей не посчитал. Хосок и Юнги свою любовь защищали. А Тэхён защищал Чонгука, потому что таков долг. Босс лишь напоследок уходящим влюблённым бросил: — Сгиньте в своей любви. Юнги, когда дошёл до двери, остановился, бросив через плечо смелое: — Надеюсь, у тебя хватит смелости сгинуть в своей любви, — и многообещающий взгляд на Тэхёна перевёл, который задумчиво их скрепленные руки с Хосоком прожигал. Юнги добил: — Отпусти себя. Отпустить? То, что держится внутри тринадцать лет? Вероятнее всего, именно это имел в виду Юнги. Чонгук рухнул в тот день. Вздохнул глубоко, ощущая, как кости ломаются. Ведь пахло от Тэхёна тогда чужим. Не им — Чонгуком. И больно как-то. Ведь когда Чонгук, даже для себя чересчур произносит ласковое: — Ким. В кабинете звучит мелодия айфона. Это Тэхёну звонили. Тэхён в тот вечер ничего кроме: «Срочно надо идти, я тебе позвоню», ушёл, оставив на лбу поцелуй. И, да, Чонгук сейчас лежит на мягком ковре, ни живой, ни мертвый, в одном шёлковом темно-синем халате и отправляет Тэхёну: «Приезжай». Утыкается носом в куртку Тэхёна, оставленную давным-давно, тянет эфемерный запах. Закатывает глаза. Хочет Тэхёна. Полностью. Доставлено. Прочитано. Нет пути назад. Потому что Чонгук устал. Будь что будет. Наступит новый день — придёт в себя. Нацепит ярлык «жестокий и беспощадный», и в грязный путь. Потеряется, пусть. …Идут гудки. Сонный голос раздаётся в трубке спустя несколько секунд. Льётся из груди проводами правды: — Я в него давно, Хосок. — Знаю, — звучит приглушенно в ответ. — Заноза ты в заднице, — звучит после злой голос Юнги в трубке. Неугомонный кошара, всё такой же дикий, злой и колючий, как в их первую встречу. — Кончай пиздеть, Чонгук. Понятия не имею, что за хуйня у тебя там происходит: просто возьми и отпусти себя. Признайся ему наконец, — Хосок рядом с Юнги, тихо посмеивается. Слышится звук чмока. Пидоры. — Ворчливый старик, — голос настолько усталый, что на другом конце провода мгновенно зависает тишина. — Чонгук, — тихо зовёт Юнги, спустя минуту молчания. — Иногда теряться в человеке — нормально. Любить тоже — нормально. Просто борись, ладно? — Бороться за что? — За него. — Есть смысл? — Есть. Определённо. Чонгук отключается, не попрощавшись. Ладонь ложится на грудную клетку. Тут «прекращай», обращенное к сердцу — пустые слова. Борись и люби.

«Раз. Два. Три. Не могу прекратить думать о тебе. Четыре. Пять. Шесть. Мне нужны твои губы…»

Встаёт, прихватив пачку сигарет и зажигалку, выходит из спальни. Усаживается на лестнице, ведущей на первый этаж. Закуривает, перебирая пальцами серебристую зажигалку. Щелчок. Пришёл. Умом волчонок все понимает, но сердце тянется, как и лапки, которые замёрзли. Согреться просятся. Немножко. Тэхён тихо закрывает за собой дверь. Поворачивает замок два раза. Ту-дум. Ореховые глаза встречаются с космическими. Ким стукается затылком о дверь, изучая альфу взглядом в темноте. Между ними: ничтожные метры, невысказанная боль и чувства. Неспешные шаги. Альфа ступает медленно по лестнице, доходя до последней. Садится рядом. Плечом к плечу. Молчит. Чонгук курит. Прикрывает глаза, еле сдерживаясь, чтобы от запаха, исходящего от альфы, не потерять рассудок. Темнота. Тишина. Сигарета. С кончика сигареты сыпется пепел меж босых ног. Альфа затягивается глубоко, раздирая дымом горло. Тут не нужны слова. Не в этот момент. Музыкальные пальцы ложатся на шейные позвонки, медленно поднимаются вверх к макушке. Засохшие крупные каштановые кудри очень мягкие. Пальцы в волосах запутываются, играются, лохматят. Спокойствие. Умиротворение. Чонгук тушит бычок сигареты о лестницу, поворачивая голову. Встречает тёплый взгляд. Теряется. Мычит что-то несвязное. Тэхен раздвигает ноги, альфа меж них быстро умещается. Чонгук прикрывает глаза, прижимаясь спиной к крепкой груди. Единый ритм сердца. Пальцы продолжают играть с кудряшками. Волчонок в безопасности. Я рядом. Я здесь. Я с тобой. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ещё потянет время на несколько минут, и Чонгук озвучит то, что вертится на языке уже больше семи часов. А пока ластится маленьким волчонком к теплу. Ощущает внутри, как медленно и безболезненно погибает в сотый раз. Альфа вторую руку в каштановые, крупные кудряшки запускает. Массирует у корней нежно-нежно. Держится, чтобы в них носом, пахнущих детским яблочным шампунем, не уткнуться. Точно рухнет. Всё ещё ребёнок. Дитя. Дети улиц, лишённые всего. «Не имеешь права любить его, Тэхён, — снова грубый голос отца. — Не имеешь права трогать, приручать. Чонгук — не твоя собственность. Пойми это наконец и угомонись.» Не получается, отец, как видишь. Твой непутёвый сын погряз уже давно, из этого болота живым не выбраться. Светофоры давно сгорели. Пули в автомате кончились. А сын твой всё так же с ума сходит. Голову теряет. Тут ничем не помочь. Это психическое расстройство. Оно не лечится. И держать внутри чувства не получается. Тэхён устал быть глухим и немым. Выскажется — надо будет, пулю себе в лоб пустит. Я в тебя давно и вечно — обязательно в сухие губы тихо выдохнет горькой правдой. Надо ещё чутка время потянуть. Чонгук перехватывает левую руку альфы, начиная перебирать его пальцы. Поочерёдно водит большим пальцем по выпирающим костяшкам. Не целовать. Пора. Совершить ошибку и гибнуть. Забавно.

»…Семь. Восемь. Девять. Твои стоны, вдохи и выдохи. Десять. Шепот в губы: вечно?..»

— Тэхён, — в уютной тишине зовут, мгновенно в ответ мычанием отзываются. Пора разрушаться. — Возьми меня. А?.. Ладонь в кудряшках замирает. Чонгук тяжело выдыхает. — Что ты несёшь? — голос низкий-низкий и удивлённый. Альфа разворачивается корпусом, глядя в ореховые глаза. — Возьми меня, — повторяет, — проси всё, что хочешь: отель, склады с оружием, ресторан, виллу. Всё, что угодно, но возьми меня. Слишком жалок. Слишком печален в своей одержимости. Чонгук, ты в порядке, а? Знаешь, о чём просишь? — Можешь прямо здесь, без разницы. Просто трахни, как тебе хочется. Все внутренности жжёт. Распирает. Сквозит непонятно откуда февральским морозом. Покрывается ледяной корочкой. Не оттает больше. Урод. Уродство. Хамство. Бесстыдство. Глаза Тэхёна наливаются кровью. Запах становится гуще, что невозможно дышать. Давит на внутреннего альфу Чонгука своей аурой. Пугает. Волчонок сворачивается в маленький клубок. — Ахуел, скотина? — рычит Тэхён. Встаёт быстро, хватает Чонгука за горло и резко прижимает к стене. Дышит быстро — зол. Очень зол. — Ты понимаешь, о чем говоришь? Понимает, Тэхён. Терпеть сил уже нет. Просто Чонгук немного двинутый. Не умеет правильно выражать чувства, хоть ты вправь мозги. — Я растянут, — сухо бросает Чон. Издевается? Да. Над самим собой. А ещё душу Тэхёна трясёт. Рвёт. Наизнанку. Крепкий кулак прилетает прямо в нос. Тело валится на пол. Алая жидкость медленно стекает из ноздрей, достигает губы и подбородка. Тэхён хватает за ворот халата и бьёт в челюсть. — Ты хоть себя слышишь? — орёт Тэхён, нависая сверху, и проходится кулаком по лицу. Давно слышать и ощущать себя перестал. Чонгук в ответ замахивается. Бьёт в челюсть, валя на пол Тэхёна. Придурки. Влюбленные. Одержимые. Ким отшатывается, глядя убийственным взглядом. Снова замахивается, Чонгук уворачивается, но в следующую секунду, Тэхён впечатывает кулак в правый бок. Тэхён бьёт сильно. В ответ его бьют не менее нежно. Дерутся. Перекатываются по полу, размазывая густые капли крови, пока Чонгук не оказывается снизу. Тэхён удерживает одной рукой оба запястья над головой альфы. Смотрит. Точно в космические глаза. В них же — еле заметная мокрая плёнка. Чонгук, что ты натворил?.. — Прошу тебя… — севшим голосом начинает босс, стукаясь с нахмуренным лбом своим. — Заткнись. — Трахни меня и забудь потом всё, что случится сегодня. — Заткнись, скотина, — рычат в губы. — Тэх… Договорить не дают. Затыкают рот ладонью. Альфа смотрит бешеными глазами. Медленно развязывает туго завязанный шелковой халат на тонкой талии. Ту-дум. Чонгук ни живой, ни мертвый. Грудная клетка в быстром ритме поднимается и опускается. Тело бросает в мелкой дрожи. Тэхён сканирует взглядом фигуру. Изящную. Крепкую. Манящую. Сколько лет желал и жаждал. Переворачивает с громким рычанием Чонгука на живот. Щелкает пряжка ремня. Этого же хотел, волчонок, так? Почему скулишь отчаянно и воешь? — Хочешь, чтобы я трахнул тебя грубо и жёстко? — в затылок выдыхает Ким, сжимая бока. — Грязно, как шлюху, которую я на протяжении месяца трахал? Понятно, чем теперь Тэхён вонял. — Хочешь, так ведь? — трётся крепким стояком меж мягких ягодиц. Чонгук стискивает зубы, сжимая разодранный кулак. — Отвечай. — Да, хочу, — выкрикивает. Больно пиздецки. Ким замирает. Ощущает, как сердце сжимается в маленький атом, ни на что не пригодный. Чонгук просит себя взять. Любым способом. Непонятно, зачем и для чего. Лучший друг просит… Самодур. Альфа утыкается лбом в острые лопатки. — Псих, — басит Тэхён, отходя от Чонгука. Усаживается на полу, выуживая пачку сигарет из кармана брюк. Чон смотрит поплывшим взглядом на альфу, сверкая глазами. Раскрывает рот, чтобы что-то сказать, Тэхён предупреждает: — Не смей. Не смей любить или быть дебилом? Может, и то, и другое? Может, сразу пустить себе пулю в висок? Блевать тянет от себя. Альфа упирается лбом в пол. Разодранная губа щиплет. На пол падает пару капель крови с рассечённой брови и щеки. Любить и не иметь возможности эту любовь показывать — глупо. Тэхён затягивается второй сигаретой, сверля дыру в альфе. Возьми меня. В переводе — возьми моё тело. Правда? Просто взять и забыть. Настолько смешно, что тянет рыдать взахлёб. — Трахнуть и забыть, — задумчиво хрипит Ким, изучая ореховыми глазами каждый изгиб тела напротив. Думает. Изучает каждый оголенный участок. Миллиметр. Молочная кожа сияет при лунном свете. В груди расцветает боль. Тэхён очень отчётливо её слышит и чувствует. Есть различные стадии боли: поверхностная, висцеральная, глубокая, соматическая, иррадиирующая, фантомная; невралгия, артралгия, каузалгия, ишиалгия; психическая. Самые характерные: острая и хроническая боль. Есть ещё суммарная боль. Существует ещё: боль от потери близких, боль от расставания, боль от невзаимных чувств, боль от предательства. Боль — своеобразное психофизиологическое состояние, разрушающее и ломающее человека. Чонгук из всех вышеперечисленных, понятия не имеет, какую стадию боли чувствует, но ощущает себя намного хуже. Если человек чувствует боль — значит и телом, и душой живой. Чонгук давно мёртв внутри, хотя телом жив. А волчонок тихо погибает без тепла с каждой затяжкой Тэхёна. Отсчёт, волчонок. Давай, от одного до десяти. Может, так Чонгук ощутит себя нормальным. Придёт в себя. Молчание разрушает. Рубит на маленькие кусочки. Чонгук встаёт еле на четверенки, ползёт в сторону Тэхёна побитым волком. Сверкает угольными глазами в темноте. Альфа цепляется ослабевшими руками за скрещенные ноги Тэхёна, медленно ведёт по острым коленкам, мясистым бёдрам, размазывая свою кровь на костяшках о плотную тёмную ткань; тазовым косточкам, поднимая своё туловище. Утыкается холодным носом в плоский живот, шумно пропуская через лёгкие запах. Глаза прикрываются. Лапы тянутся вперед. Тело просится. Альфа медленно ведёт носом по широкой и твёрдой груди, цепляясь руками за талию Тэхёна. Сердце ритмы восстанавливает. Начинает биться. Очень быстро, как не билось раньше. Тук. Тук. Тук. Если бы Чонгук был подключён к кардиомонитору, врачи бы впали в замешательство от учащенного биения сердца. От тела Тэхёна исходит жар. Чонгук от слабости чутка дрожит. Не имеет права быть слабым. Должен быть жестоким и суровым. Не хочет. Сердце просит другое. Чонгук хочет отпустить себя, показать свои чувства. Хочет теплоты, объятий. Хочет быть нежным и ласковым; плюшевым и пушистым. Дать хотя бы раз настоящему самому себе слабость на гребанные минуты. Полчаса. Час. День. Месяц. Дать себе слабину рядом с тем, кого из мыслей не выпускает с тринадцати лет. Снова в теле ребёнка застрял. Того, тринадцатилетнего, который впервые возбудился так не по-детски, вёл рукой по всему стволу от образа Тэхёна перед глазами. Кончил, тихо-тихо шепча имя альфы, хотя сам им являлся. Противоречил себе. Гнил внутри. Но с тех самых пор выкинуть его из своей головы не смог, так же, Чонгук? Жестокий и беспощадный. Холодный и отчужденный. Влюблённый. Одержимый. Желающий. Лишь одного Тэхёна. Погряз в нём. С головой окунулся. По самые «не хочу» и «не нужно». Умер ребёнком. Летом, одиннадцатого августа, когда понял: насколько непорочно то, что отзывается, там, под рёбрами; насколько сильно в смятении вздрагивает, когда ловит взгляд ореховых глаз. И сейчас в сотый раз умирает. Проклинает себя, но поделать с собой ничего не может. Ведёт дальше носом слепым кошаком, пропуская через лёгкие терпкий запах, словно любимыми сигаретами затягивается глубоко-глубоко. Мурлычет едва слышно огромным волком, с густой, серебристой шерстью. В ответ не отстраняют. Не рычат. Не огрызаются. Отнюдь. Притягивают к себе за крепкую спину, отбрасывая бычок сигареты в сторону. Давай, волчонок. Будь хоть раз слабым, бери то, что всегда хотел, вцепись лапами, погрейся. Волчонок слушается. Тэхён в ответ голову откидывает, дает проход; бесплатный транспорт на поезд никогдатцатого. Чонгук отчаянно хватается за плотную ткань водолазки, сжимая пальцы возле груди, собирает ткань в гармошку, — чтобы не рухнуть пеплом на полу. Ведёт дальше носом вверх по горлу, шумно выдыхая. Замирает у межключичной ямки. Дыхание сбито напрочь. Пульс учащен. Альфа слышит биение Тэхёна. Сердце бьётся на пару с ним в едином ритме. Тук. Тук. Тук. Очень быстро. Дальше, волчонок, ведёт по подбородку, принюхивается. Обходит заветное — губы. Водит носом по всему бархатному лицу, не решаясь открыть глаза. У лба замирает, губами прижимается. Чувствует, как возле грудины лёд треснул по швам и… Выдыхает. Облегчённо. А может, и нет. Ореховые глаза, кофейного оттенка, тоже прикрыты. Тебе всего лишь нужно набраться смелости, волчонок. Вдох. Выдох. Чонгук протирается носом о тёплый нос альфы, стукается с ним лбом, чувствуя тёплое дыхание на своих губах. Сходишь с ума, так же, волчонок? Не в себе уже давно. Потерялся в тумане. И поэтому, да, выдыхает еле, сжимая сильнее ткань возле груди: — Сделай, Тэхён. Взять? Грубожесткогрязно? Никогда. Чонгук так давно хотел это сделать. Прижаться. На пару секунд. А Тэхён хотел этого не меньше. Сходит по тебе с ума больше, чем ты, Чонгук, сдерживается, чтобы в губы не впиться.

С тринадцати лет люблю. Лишь одного тебя хочу. Возле себя, под боком, в моей постели. В твоей. Без разницы.

Только одного твоего тепла хочу, твоего дозволения, благословения.

«Мои четырнадцать лет намного сильнее, Чонгук, уж поверь!» Тэхён хватается длинными пальцами за оголенные бока и отстраняет от себя. Не хочет. И, да, внутри сердце громыхается. Бьётся очень сильно. Чонгук вскидывает брови, встречаясь с чёрными зрачками. Телом — слабый. Духом — храбрый. Вот таков, волчонок. Наружу рвутся желания. Пальцы жжёт, хотят касаться. Вселенское одиночество, которое окрашивается оттенками печали Космоса, сродни твоим глубоким глазам. Тэхён, размазав стекающую кровь из носа, встаёт. — Даже под дулом пистолета не смел бы забыть! — и спешными шагами спускается вниз. Нет. Только не уходи. Прошу. — Я в тебя с тринадцати лет, Тэхён, — кричит Чонгук, — не по-дружески.

»…Одиннадцать. Теряю счёт ответом: вечно.»

Ким замирает у открытой входной двери. А?.. Чон укладывается на спину. Не сдержался. Ладонь ложится на грудную клетку. Бьётся. — Очень сильно тебя… — себе под нос шепчет. В ответ — тишина. Мрачная. Жгучая. Тэхён быстро возвращается. — Повтори, — хрипит. Чонгук мотает головой. Тэхён хватает за горло, резко подняв и прижимает к стене. В ответ брыкаются, Ким руки за голову Чонгука заносит, удерживая оба запястья одной рукой. — Повтори, — в губы рычит грубо. Большие космические глаза, с пыльцой боли на дне жемчужных зрачков — устремляются в ореховые глаза. Тэхён тонет. Забывает дышать. Кем является. Смотрит и отвести свой взор не может. Чувствует себя стражником эпицентра Вселенной. С ним творят нечто невообразимое. — Я, — начинает Чон, не отводя свои космические глаза. Убивает, — в тебя давно, Тэхён. Очень сильно и дико. Я в тебя тоже. Глаза альфы темнеют, взгляд меняется. Внутри всё переворачивается. В тебя тоже давно и очень сильно, волчонок. Тэхён стукается с ним лбом, горячо выдыхая в губы. Бережно кладёт ладонь на мягкую щёчку, очерчивая большим пальцем. Задевает губы. Рука спускается вниз по подбородку и вытянутой шее. Дальше — к плечу и предплечью. Касается кисти руки, просачивает тёплые, длинные пальцы меж холодных, соединяя руки в крепкий замок. Смотрит в глаза. Видит, как Чонгук заламывает брови, дышит прерывисто. — Чонгук… Взгляд опускается на губы. Секунда и Тэхён впивается в них жадным поцелуем. Прикусывает несдержанно, пока его пальцы сильно сжимают в руках. Языком очерчивает форму губ, раскрывает, вторгается в рот. Вылизывает. Оба стонут в унисон. Чонгук в спине выгибается, прижимаясь к альфе голой грудью. Целует в ответ напористо. Слюна, смешиваясь с кровью, стекает по подбородку тягуче медленно. Тэхён первым отстраняется — воздуха в лёгких катастрофически не хватает. Чонгук надышаться не даёт, тянется вперед и впивается с диким рычанием в пухлые губы. Теперь не оторвётся, хоть руками отцепляй. Альфа руки разъединяет, подхватывает Чонгука под мягкие ягодицы и подбрасывает в воздух, углубляя поцелуй. В губы сладко стонут, скрещивая щиколотки на талии. От губ оторваться не могут, насытиться. От звука чмоков возбуждаются. Дикие. Одичалые. Ненасытные дикари. — Гуги, — выдыхает альфа в губы, стукаясь с ним лбом. Целует в рассечённую бровь, скулу. Извиняется. За свою злость. За то, что не сдержался. Слизывает языком застывшую кровь с шеи. Смешивает со слюной. Покрывает поцелуями каждую ссадину на скульптурном лице. Чонгук запускает руки в смоляные волосы, сжимая у корней. Оттягивает назад, припадает к жилистой шее, оставляя отметины. Всасывает кожу, обводит языком пульсирующую венку, целует за ухо. Впивается клыками в свежую плоть, разрывая кожу. Тэхён шипит. Альфа укус зализывает. Обезумел. — Хочу тебя очень, — альфа шумно втягивает терпкий запах, уткнувшись в ключичную, глубокую ямку. — Прошу, Тэхён, — пальцы ложатся на пах, сжимают член через слой ткани. Водолазка летит в сторону, за ней брюки. Боксеры. Тэхён двумя пальцами раскрывает рот альфы, Чонгук обхватывает их губами, смотрит прямо в ореховые глаза и сильнее возбуждается. Обсасывает, пачкается в своей слюне, чувствуя привкус крови. Берет глубоко, слыша громкий выдох напротив. Выпускает с громким чмоком. С ума Тэхёна сводит. Альфа вводит сразу два, целует жадно, не отлипает. Растягивает длинными пальцами, которые принимают с лёгкостью. Громкий грудной стон вылетает с опухших губ, когда Тэхён надавливает пальцами на простату. — Не смотри на меня так, — сквозь вдохи и выдохи выговаривает Тэхён, приставляя набухшую головку к растянутому сфинктеру. — Как так? — вздыхает Чонгук. Задевает языком губы Тэхёна. — Будто я — твоя Вселенная, — входит медленно, растягивая стенки мышц. — Не смею спорить, — Чонгук сам насаживается, прихватив нижнюю губу альфы зубами. Жарко. Душно. Температура тела повышается на несколько градусов. Глаза в глаза. Первый толчок. Грудной стон. Выдохи в губы. Мазки поцелуев. Одно дыхание на двоих. Отпечатки пальцев на молочной коже. Так ведь и сойти с ума можно. А может уже? И вовсе без «а» и «может»? Второй толчок. Третий. Четвёртый. Хрипы. Скулёж. Тэхён мнет в руках мягкие ягодицы, раздвигая их в сторону, чтобы член входил без препятствий. Чонгук своим колом стоящим членом о живот Тэхёна трётся, подмахивает бёдрами. Стонет протяжно в ухо, прижимая к себе. Тэхён трахает на весу, растягивает болезненно медленно сокращающиеся мышцы. Трахает то быстрым темпом, то медленным. Утыкается в шею Чонгука, кусает крылья ключиц, оставляет букет красных роз. Метит то, что принадлежит лишь ему. Приручает к себе. Навечно. Альфа стонет, в ответ Тэхён рычит диким, обезумевшим зверем. Чонгук выгибается в спине грациозной львицей, царапает спину, оставляя пару глубоких неровных полос. Толчки. Вздохи. Тэхён чувствует себя самым счастливым человеком, наслаждаясь сладкими стонами. — Мой, — целует в губы Тэхён. — Твой, — стонут в ответ. — Мой король, — надавливая головкой о простату. — Моя королева, — насаживаются глубже на член. Тэхён опирается рукой о стену. Осматривает туманным взглядом лицо перед собой, искаженное в удовольствии. Замедляет толчки. Зализывает оставленные ранки на лице. Прекрасен. Превосходен. — Что? — шепчет альфа, глядя в поплывшие ореховые глаза. Брови сведены, нижняя губа подхвачена зубами. Со лба стекает пот. Чонгук сам насаживается до упора, стукаясь затылком о стену. Обнажает жилистую шею. Держится руками за шею Тэхёна. Смотрит космическими глазами… Тэхен рассудок теряет. Наглядеться не может. Альфа стонет настолько сладко, что в ушах пульсирует. Тэхён запускает ладонь в крупные кудряшки. — Беру тебя, — усмехается, отвечая на ранее заданный вопрос. Издевается. Играется. В ответ Чонгук кусает в шею и в плечо. Так сильно в волчонке теряется. Ким касается губами его губ. Просто прижимается, медленно входя и выходя из сфинктера. Целует ниже губ маленькую родинку. Ласкает свои пальцы бархатной кожей. Трётся носом о шею. Чонгук выгибается, бьётся затылком о стену пару раз, срывая с губ скулёж. Впивается ногтями в шейные позвонки Тэхёна. Альфа его мучает. Входит до упора, надавливая головкой на простату. Медленно водит рукой по всей длине Чонгука, лаская большим пальцем уретру. Лезет поцелуями-укусами, оставляет мазки на шее, ключицах, груди. Снова к губам прижимается, наслаждаясь звуками шлепков о голую кожу. — Я сейчас задохнусь, — новые полосы на груди. Чонгук сильнее скрещивает ноги на мощной спине, сам насаживается. Вжимает Тэхёна в свою шею, мычит, хрипит, скулит. Ах, волчонок… Здесь нет места жестокости. Пока они рядом, им достаточно нежности. — Я в тебя по уши, знаешь, Гуги, — сердце готово выпрыгнуть из груди. Все звуки мира затихают, прислушиваясь к шепоту влюблённых друзей. Здесь — море солёное, с пышной, белой пеной. Здесь — океан, волны, бездна. Толчки восстанавливаются, альфа не даёт в ответ ничего сказать, трахает быстрым темпом, переходя на грубые толчки. Оставляет на молочной коже свои отпечатки, греет. Срывает с любимых уст своё имя. Рука на члене альфы ускоряется. Чонгук целует, стонет в губы, изливаясь в горячий кулак. Хрустит позвоночником. Глаза закатываются, пальцы сжимают смоляные волосы. Чёрт. — Твою мать. Кажется, светофоры начинают мигать. Чон сжимает член внутри себя, не даёт выйти альфе из себя, заставляя кончить глубоко внутрь. Дыхание сбито. Завязывается узел. Всё тело отзывается на любое прикосновение. Тэхён, не выходя, из горячего нутра, ведёт их в спальню. Укладывает ослабевшего волчонка на матрас, вздрагивая всем телом. Чонгук мнёт в руках шёлковые простыни, прижимается своей грудью к груди альфы, сливая ритм сердца воедино. Скулит, когда достигает сухой оргазм. Ведёт пальцами по крепкой спине, закусывая губу. Улыбается хищно и облегчённо, прикрыв веки. С узлом и членом внутри. Царапает кожу на лопатках. Тэхён осторожно садится, прижимая к себе, проталкивает член ещё глубже, с выдохом целуя. Перехватывает ладонь, целуя костяшки. Гладит нежно царапины. Запах секса дурманит. — Знаешь, как ты пахнешь? — звучит нежный голос Тэхёна. Шарит руками по мощной спине, очерчивает каждый изгиб голой молочной кожи. Всё это — ему принадлежит. — М… — отзывается альфа, растекаясь и превращаясь в лужу. «Пахнешь детством, мазью на разодранных коленках. Пахнешь свиданием, неловкими поцелуями, первым сексом, влюблённостью. Пахнешь мной. Миром. Космосом. Вселенной. Пахнешь ребёнком. Пахнешь раем.» — Пахнешь моей любовью, — губы напротив растягиваются в кроличьей улыбке. Тэхён тычется носом в запаховую железу, шумно дыша наготой. — Не дыши так, — низким голосом басит Чон, играясь с его пушистыми волосами. — Как так? — Просто не дыши. — Вообще не дышать? — Да. — Смерти моей хочешь? Тебя хочу. Во всех смыслах. Альфа приподнимается, чувствуя, как стекает остывшая сперма по крепким бедрам. Утыкается в смоляные волосы. Втягивает запах волос Тэхёна, закатывает глаза. Уносится в мир нежности и удовольствия. Тэхён носом трется о грудь, что вздымается от частых вздохов. Слушает сердцебиение волчонка. Возбуждаются оба. Чонгук целует в лоб. В прикрытые глаза, нос; кротко целует под нижние, елейные ресницы. В щеки, скулы, в уголки губ. Подбородок, челюсть. Возле уха. Водит носом от уха до уха, пропуская через пальцы мягкие волосы. Насаживается до конца на член, начиная подмахивать бёдрами. — Тэхён, — с едва слышным стоном в пухлые губы, — Тэхён, Тэхён. Зубами цепляет нижнюю губу альфы, оттягивает. Водит языком по контуру губ. Наслаждается. Ким сейчас от нежности, которой окутывает его альфа, своё собственное имя забудет. Желания сбылись. Детская любовь крепчает всё сильнее. Волчонок отныне в безопасности. — Чонгук, — ладонь задевает твёрдые соски, молочная кожа сыпется мелкими стаями мурашек от горячего шепота, — Чонгук, Чонгук. И пока из уст льются их имена — любовь будет вечна. Догорят. Выжгут. Но любовь свою не забудут. Тэхён медленно опускается на спину, толкаясь в горячее нутро. Чонгук сам подмахивает, трахает себя членом вместе с узлом, скачет, стонет для единственного. Стонет имя. Изучает каждый миллиметр тела. Изгиб. Сходят вместе с ума. Трахаются до рассвета. Рвут крышу. Целуются. Стонут. Трахаются в ванной, на кухонном столе, в бассейне. Целуются обнажённые перед камином. До онемения губ. Водят пальцами по голой коже, оставляя незамысловатые рисунки. Покрывают поцелуями каждый миллиметр кожи и россыпь созвездий. Касаются, касаются, касаются. Млеют. Теряют себя. Ласкают. Ведь — дикие. Одержимые. Влюбленные. «Запомни одно: убьёшь меня, убьёшь и его. Приручил, отец. Помни об этом», — отправляет сообщение Тэхён Хисоку, тыкаясь носом в шейные позвонки Чонгука. Целует каждый, шепча о том, насколько сильно любит и одержим. Не станет Тэхёна — Чонгук отправится следом. По-другому никак. Будут жестоки и беспощадны. Прибавятся новые убийства, Чонгук будет метать и не щадить никого, и отныне за спиной всегда будет стоять горой Тэхён. А, затем, да, трахаться, на любой плоскости и поверхности. Целоваться дико перед врагами, прежде чем всадить им пули. Громко стонать на жёлтом светофоре в четыре утра из-за того, что Тэхён отсасывает великолепно и глотает горячую сперму. — Теперь сильнее люблю вас, мужики, — будет слёзно завещать Лиён, видя их скрепленные в крови руки и яркие, счастливые улыбки. — Пидор пидора издалека узнает, — будут издеваться Юнги с Хосоком над Тэхёном. Так что — ничего нового. Кроме: светофоры горят цветом вечности.

И всё заиграет с новыми законами.