Ситх

«Если скажут, что меня казнят за это, я не смогу перестать влюбляться в тебя».

♾

Chase Atlantic — The walls

— Ким Хисок, — оглушающе, грозно, криком, хотя, на самом деле лишь недовольно и негромко кричат. За столом — непонятная тишина. Сидящие ожидают, чего-то. Ещё непонятно чего, но ожидают. — Я молчу, — выдаёт Хисок — желваки ходят ходуном, взгляд в пустоту, глаза чуть прищурены. Есть схожесть с Тэхёном. Невозмутим. — Ты материшься, — Лиён дрыгает ногой под столом. Хотя, старший Чон всегда прав. Матерятся, но мысленно. И факт того, что и этого понимают, немного бесит. В гостиной стоит приятнейший аромат жаренной курицы и салата. Ещё стоит недовольный запах от давящих феромонов. От чего все напряжённы. — Я молчу, старина, — поворот головой в сторону старшего Чона, — я ничего не говорю. В ответ лишь злобно цыкают языком. — Я слышу твои мысли, прекращай. Хисок устало прикрывает глаза, потирая их шершавыми пальцами. Чуть напряжён. И зол. И… грустно немножко. От всей ситуации. Чонгук переглядывается с Тэхёном — ощущает теплоту плеча и нежный взгляд ореховых глаз. Тает. А наяву — каменное лицо, что грозится расплавиться в широкой улыбке. В сторонке Юнги из под тишка открывает бутылку вина, от звука убежавшей пробки слегка вздрагивают все. Белое вино на пол бокала. Себе и Хосоку. Всё та же тишина. Вино отпивают небольшими глотками и ставят обратно бокал на место. Затем дотягиваются ножом до курочки, режут осторожно, отрывая для себя грудинку, а для своего альфы — ножку. Пять пар глаз, установлены на рыжего мальчика. Не стыдятся. Как говорят: по-барабану. Хочется есть — ешь. Любить — люби. Сходить с ума — прыгай и делай безумные вещи. Как ещё любят говорить — здесь и сейчас. Не прошлое, будущее или настоящее, а здесь — тут, в это мгновенье и секунду. Звучит заманчиво. Противный скрежет ножа по тарелке, будто по каждой нервной клетке. Глаз дёргается. Недовольные взгляды игнорируются. В запасе очень много нервов и издевательств. Не бывает ужин без счастливого рыжика, который ебёт мозги всем. — Молчи, Хисок. В ответ наконец сдаются и тихо выговаривают: — Блять, — принимающее поражение. Едят все в тишине. Затишье перед бурей. Чонгуку кусок куриного мяса в горло не лезет. Отчёт в голове помогает плохо. Нога нервно качается под столом. Сердечные ритмы ускорены. Собраться-то за ужином собрались, а разговориться по-человечески не могут. Тёплая ладонь, нежно прикасающаяся к крепкому бедру и взгляд ореховых глаз, который ощущают боковым зрением. Бедро сжимают. Выдох. Успокаиваются. Моментально. Поглаживания по часовой стрелке большим пальцем. Знает, шепчут: тише ты, я рядом. Всё на что хватает — разворот головы, чтобы встретиться с ореховыми глазами. Понять, принять ту нежность, которая в них умело плавает. Взять её, сберечь и аккуратно в кармашек сердца положить и не трогать. Лишь греть и греть, пока не вспыхнет огонь вечности. Юнги, потягивающий вино, ловит влюбленные взгляды друзей и искры, летящие космическим кораблём между. Тычется локтем в рядом сидящего и саркастически тянет: — Глянь на этих пидоров, — на что Хосок тихо посмеивается. Аморальное закономерие! Чонгук сдерживается. Нервы к черту. Тэхён растягивает правый угол губы вверх — создаёт подобие ухмылки. На стороне сидят тучи — дождя не хватает, хотя и гром сильный слышит каждый. — Что касается пидорства, — о, этот холодный металл в голосе Тэхён узнаёт сразу. Лиён на заявление Хисока трёт глаза. Тэхён дёргается. Такие как они — ненормальные. Вроде и всё равно, но отдаётся грустинкой в душе. Такие — сумасшедшие, пустоголовые, противные. Такие… Обычно у таких самая чистейшая любовь, когда-либо существовавшая в мире. А вот договорить не даёт хитрый язык рыжего парня. — Есть одна теория, — Хосок на эти слова лишь поражено вздыхает, зная, что пиздецу всё-таки быть. Но не останавливает. Сам же забавляется, просто не выдаёт. — Никто не рождается с ориентацией. Мотор. Тут без всяких дублей. Чонгук стискивает зубы. Непонятное выражение лиц и вопросительное на лбу каждого. Пояснение: — Я имею в виду, что человек не рождается гетериком, — пьяный мозг (от пятого бокала белого вина) плывёт быстро и метко. — Человек сам со временем лишь осознает, кем является на самом деле. Чёртов философ. — Осознает, что относится к группе пидоров? — вполне ожидаемо от Хисока. За столом гробовая тишина. Юнги крутит бокал в руке — отражается прозрачный блеск на бледных пальцах. — Пидор не пидор, знаю только одно: человеку нужен человек,— и ловит влюблённый блеск в чёрных зрачках напротив. Расплывается в сахарной улыбке, обнажая ряд маленьких зубов. Как бы громко и бессмысленно не звучало, хоть Юнги и раздражает до разодранных костяшек, но иногда глаголит истину. Лицо босса освещается лёгкой улыбкой и тут же стирается за считанные секунды, когда слышит: — Нужен, но не себе подобный. О! Зря. Очень зря. Ведь сын закипает за считанные секунды. Проходится кулаком по столу, разнося звон посуды — резкий взмах ногами, ровная осанка и злое дыхание. Нормальное явление. Тэхён переводит возвышенный взгляд на отца. Вспоминает. «Трахай кого хочешь. Кого угодно, но Чонгука присваивать себе не смей. Повторюсь: не смей. Ты меня понял?». Смешно звучит конечно, но не поняли и всерьёз слова не приняли. Ведь тут действует другая тактика, ломающее мысли: зов сердца и её желания. Тут разум просто проигрышный вариант. Тактика. Желание сердца. Иногда давать себе слабину — не значит быть слабым. Нужно быть слабым. Иначе человек забудет, какого это — быть живым. Поэтому и поясняют, глядя в тёмно-карие глаза отца. Чётко. Звучно. Чтоб поняли наконец и угомонились. — Я… влюблён в человека подобного себе, — признание, от которого разбивается сердце вдребезги. — Ты бессилен, отец, пойми и остынь. О! Заявляет смело и бросает вызов. И отец понимает, верит: приручили, опорочили, привязали навечно. Потому и хмыкает, выпивая бокал вина залпом. Резко стало сухо в горле. У Лиёна в блестящих глазах — гордость, а в груди — семени разных цветов. Босс лишь тихо помалкивает. Чувствует, как бьётся сердце. Оттого и странно. Отчуждённо. Мыслями не здесь. Не тут. А где-то там, где шум океана; прибой и пенистые волны. Сидит одиноко на берегу и тихо что-то обдумывает. Это не усталость, а нормальное состояние человека, который недавно начал жить. Из головы не выходит: «человеку нужен человек». Чёртов… Хлоп ладошками и улыбка дёснами. — Браво. …Мин. Хосок снова обречённо вздыхает. Пьяных всегда толкает на неугомонные вещи. Что тут поделаешь. Старший Чон растягивает губы в тонкую линию, ибо лицо треснет по швам. Накалённая атмосфера. Давит. Душит. Рвёт. Настроение испорченное. Тэхён садится обратно на место и ловит зрачками, как альфа напротив осторожно заправляет крупную кудряшку за ухо. Мягкая, пахнет яблочным шампунем, знает. Знает и чувствует: каждую пульсацию, каждую мысль. Ощущает Чонгука второй кожей. Настолько привязан. — Так, — Лиён смотрит на Хисока, — либо ты сейчас встаёшь и выметаешься отсюда, не окисляя никому настроение, либо улыбаешься и машешь. — Другого варианта нет в запасе? Отрицательный кивок. Хисок натянуто улыбается и всерьёз машет где-то в пустоту. — Вот так лучше, нечего пиздеть. Тут уже и сын удивляется, и все сидящие за столом. Старший Чон матерится! — Он только что матюгнулся? — вопрос обращён к Хосоку. — Походу. — Пока я не вскипел и не послал нахер всех, жрём и выметаемся, — Лиён не в духе, хотя сам же всех собрал и сам же всех посылает на все четыре стороны. Правильно ведь: один омега может управлять всеми альфами и никто не посмеет потакать. Боятся отчасти. А босс лишь посмеивается тихо, от чего у рядом сидящего: инсульт, учащенный пульс, вибрация в районе груди и тепло. Давно привычное, но… чувствовать из раза в раз — невъебическое удовольствие. Пьяный бред уже с выпитой бутылки вина не остановишь, но всех до инфаркта доведёт. И нервы к черту. И душа в пятку. И инсульт удвоен. — Быть пидором лучше, чем быть никем. — Душа моя, лучше молчи, — Хосок, тебя не слышат и не услышат. — Голубика, голубизм, голубикабизм. — Юнги смотрит на отца Тэхёна, широко улыбаясь. — Чего паришься, а? Твой сын счастлив, радуйся. — Уберите его отсюда. — Не, ну, сын твой не неправильный, а лишь втихоря голубится, — скрип стула. Босс взбешён. — Чонгук, — хором, кроме Хисока и Юнги. — Ебитесь хором детвора, познайте ценность пидораства, — и пьяного рыжего мальчика резко поднимают за ширку и тащат в сторону выхода. Хосок в догонку бывшему боссу кричит: — Хоть одна царапина — разъебу, — за что получает от Лиёна смачный подзатыльник. В ответ: длинный средний палец с серебристым кольцом. Вполне ожидаемо. — Они не продержатся и минуту, — Тэхён смотрит на альфу напротив. — Засекаем? Кивок. Детские игры. Ребячество — именно так бы сказали старики, но все любят веселиться. Весело это не тогда, когда грустно. Весело, когда тебе действительно весело. Не приходится натягивать губы в форме улыбки, они сами натягиваются. Тоже самое и с чувствами — появятся сами, а потом со временем осознаешь их меру и истину. Часики на запястьях тикают. Сорок восемь секунд. Не продержались: раздаётся стрекот пистолета. Первая пуля, вторая, третья. Нескончаемые маты и крики. Ребячество. Волчонок давно перерос в волка, а вот контролировать эмоции в последнее время не может. — Ты заебал, рыжик, — слышат вышедшие. Альфа стреляет в направлении рыжего мальчика. Не попадает, так как не целился. Играется. — Да завались уже, — бестия прячется за камаро. — Не смей царапать мою малышку. О! Слушаются, тихо рыкнув и опустив ушки к морде. Сквозь зубы выдыхают: — Тогда засунь поглубже себе в жопу. О, о! Ким лишь выгибает бровь. Склоняет голову набок. Злится. Нельзя же так. Шаг вперёд. Неспешный. Дьявольский взгляд. Два шага вперёд. Три. Четыре, пять. То самое состояние, когда сотрясаешься от того, что ляпнул. Внутренне. А внешне лишь злишься от всего происходящего. Приближаются вплотную. Носом к носу. Чёрными бешеными зрачками в душу. — Повтори. И всплывают моменты произошедшие пару месяцев назад. Вспоминают секс. Вспоминают чувства. Вспоминают боль. — Повтори, — повтором. Босс лишь заменяет магазин пистолета, смотрит прямо в любимые ореховые гордо. Выстрел. Даже не моргает, глядя точно в глаза. Хитрец. Попадает в правую фару. Наклоняются ближе, чтобы словить горячее дыхание на губах. — Человеку нужен человек, — нежными намётками проговаривают в губы. А Тэхён пьянеет. Ничего не говорит. Лишь стукается горячим лбом нахмуренного напротив, прикрыв глаза. Ведёт носом, пробирая глубоко в лёгкие запах яблочного детского шампуня. В ответ сжимают воротник небесного пиджака. Бум. Не взрыв, а чувства. Всего лишь чувства, которые вырываются наружу. Просятся. Кричат. А в ответ не сопротивляются. Дают волю. Выпускают наружу. — Угомонись, — чётко. Чонгук лишь мелко ведёт головой, задевая кончиком носа родной. — Я не могу. Ситх, что становится с каждым днём всё слабее и слабее. Не с миром и чудовищами, а конкретно с одним человеком. Тише, тише. Тихо, волчонок. Ты чего? Сходят с ума. Дышат. Непрерывно и быстро. Ладонь ложится на грудную клетку, ловит ритмы. — Я чувствую. И так понятно что. Каждый взмах елейных ресниц — рисовка углём. Каждый разбитый вдох-выдох — импульсивный. Каждую мысль, блеск в больших глазах, холодный кончик носа. Чувствуют всем телом и душой. Каждой клеткой организма. Чувствует своего альфу. Прижимаются губами ко лбу, разглаживая полосы между бровей. — Гуги, тихо. Губы — тёплые, нежные. Убаюкивают. Лиён на предоставленную картинку расплывается в улыбке, такой искренней. Плечом задевает чужое, тихо лепеча: — Дети улиц, которые смогли познать чувства. Хисок молчит. — Что такое любовь, Ким Хисок? Вопрос неожиданный, застает врасплох. Молчание. Альфа лишь смотрит на сына, видит, как осторожно касается Чонгука. Замечает. Подмечает. Молчание. Видит нежные поцелуи на лбу. Молчание. Видит, как пистолет забирают в свои руки. Молчание. Видит скользящее: жестокость не тот самый путь, по которому можно прекратить думать сердцем. Отвечают. — Хотеть касаться. Что-что?.. Старший Чон доволен ответом. Теперь его очередь — молчать и наблюдать. Любовь — хотеть касаться. Везде. Касаться тела. Касаться души. Касаться сердца. Касаться чувств. Касаться вечности. — Ты что ему сказал? — Хосок запускает ладонь в рыжую шевелюру, массируя. — Что он пидор. — Ты этим не мог вывести его из себя, — испепеляющий взгляд. — Спросил «каково трахаться с альфой?». Блаженный стон и прикрытые глаза. Стоп. Секунда. Две. Продолжают. — Шутки про трахающихся пингвинов ему тоже не зашли. — Ты сравнил его и Тэхёна с пингвинами? Подтверждающий кивок. Хосок поднимает голову ввысь к тёмному небу, глубоко вдохнув воздуха. Ебанные психи. Ебанные пьяные психи. — Угомони свою ласточку, Чон Хосок, — это младший Ким орёт во весь особняк. — Успокой своего волчонка, Ким Тэхён. В крови бурлит кровь озорных детей. Это ничем не исправить.

♾

Chase Atlantic — Triggered

Неизменённая бита с гвоздями в руке. Привычный запах крови, смешанный с феромонами альф. Вокруг — хаос, мрак и страх. Вокруг — трупы, ангелы смерти и алая жидкость. Ситх вселяет дикий ужас в сгнившие души — очерняет еще больше, оставляя пятна черноты везде, где попадётся. Таков Чон Чонгук. Со своими специфичными вкусами, в меру жестокий, в меру ласковый. Сигарета зажённая между сухих губ. Космические глаза сейчас подобны дьявольским — хищные, опасные, не говорящие ни о чём хорошем. Бежать! В паре метров тормозит серебристый гелендваген. Хозяин машины конечно зол очень. Этого и добивались. Ситхи никогда не проигрывают. Проигрыши для слабаков. Победы… тоже. Только величие. Возвышенность, понимание, что вселяешь страх. Боятся. Только статус, кем ты являешься и что делаешь. Только сеять хаос и ужасы в зрачки каждого прохожего. Стать ночным кошмаром. — Что ты творишь? — водительская дверь гелендвагена громко хлопает, владелец обращается к боссу. Чонгук лишь втягивает щеки, пафосно затягиваясь. Верные люди ожидают приказа и тихо стоят в сторонке. — Что видишь, — возвышенно. Видно — духи смерти вокруг царят. — Думаешь, тебе сойдёт это с рук? — Смеешь спрашивать? Кем бы ты не был — держи рот на замке, человек, иначе будет плохо. Уже подписал смертный приговор своим длинным языком. Но не делают. Размыкают спустя пару секунд рот и выплёвывают: — Кем возомнил себя, урод? Ух. Жаль, что все люди смертны. В догонку насмешливое: — У тебя пять секунд. Не понимают. — Шутки мутишь? Конечно. Очень опасные и совсем несмешные, непонятные. Больше походит на чёрный юмор. И то не факт. Чонгук склоняет голову набок, отсчитывая секунды в голове. Просто добивает сигарету. Раз. Два. Три. Четыре. Пять… Не дёргается, когда мимо уха пролетает острое лезвие ножа, попадая точно в цель — глабелла. Что и требовалось ожидать. — Я ведь просил не высовываться, — звуки неспешных шагов за спиной — по тонкому краю разделенной души. В ответ ничего не говорят. Молчанье скребется по коже. Тихо. Ещё шаг — последний, уверенный. Крепкая грудь, которая касается крепкой спины. Плотно. Близко. Чтоб дыханием на кудрявый затылок. Волчонок прикрывает глаза. Сегодня играет королева. Тэхён прижимается ещё ближе, задевая тёплыми губами ухо. — Когда я тебя слушал? Н и к о г д а. Мурашки, крупные, привычные. От затылка до поясницы, вдоль венистых рук, чтоб волосы встали дыбом. Ощущение, будто каждая клетка организма покрывается морозом. Выгибаются слегка, задницей соприкасаясь с пахом за спиной. Это сотрясающее своими ударами сердце. Усилившийся собственный запах. Клыки, что царапают губы. Чонгук попросту не способен что-либо ответить. Бросает биту на асфальт. Отлипает, вяло своим людям сообщает: «вычистите здесь всё» и громко хлопает дверью камаро. Тэхён усмехается, топча оставленную после себя сигарету носком лофера. …Хлопает пассажирская дверь. Поворачивают ключ зажигания — камаро заводится моментально. Опускают руку на коробку передач и плавно выруливают. На сторонке молчат, даже не смотрят. Босс сам не свой в последнее время. Потерялся в своих думах, где один только худший исход. Раздражает до скрежета зубов. Ломает. Космические глаза смотрят на дорогу, ореховые — иногда бросают взгляд на альфу с кудряшками. Серый клетчатый костюм испорчен — застывшие красные пятна. Лицо очень хмурое, чуток злое. Пальцы барабанят по коленке, отбивая незамысловатый ритм. Нервный какой-то. Дерганный. Шуганный. Ту-дыц. Как же сердце скачет. Ту-дыц. От чего так?.. Камаро плавно тормозит на красном светофоре. Думы. Красный светофор. Волнение. Красный светофор. Пульсация. Красный светофор. Решается. Альфа поворачивает голову, смотрит пару секунд в ореховые глаза и сразу отворачивается. Рычит. Какие-то детские игры? Опять лезут клыки, царапая нежные губы. Волчонок уже давно перерос в волка. Но никак характером не изменился. Всё также подчиняется своей королеве, мокрым носиком тычась в крепкую грудь. Скулит едва слышно и дышит сипло. Знает, что сердце под рёбрами только ему принадлежит, всё равно успокоиться не может. Нарычаться. Хотеть. Желать. Присвоить себе. Пометить. Ощутить. Касаться. Дёрганье пальцев. Водитель молчит. Пассажир тоже. Тринадцать секунд на чёрном мониторе светофора. За окном — шум и гам. А внутри салона — два бьющихся воедино органа под рёбрами. Ту-дыц. Пять секунд. Пора нарушать тишину. Раз. — Я влюблён в тебя, волчонок. О, о, о! Оглушающе — заложило уши. Сбивая дыхание, чтоб замерли. Треск сердца, ломающий каждую кость рёбер. Душа покрывается мокрой пеленой солёной воды. Мутно. Жёлтый светофор. Два. — Больше, чем очень. Зелёный светофор. Три. — Сильнее, чем очень. Заново: раз, два, три. Разворот. Мазок космических глаз на губы. Что дальше?.. Ту-дыц. Тёплые губы на сухих, чтоб сразу мазнуть между шершавым языком и проникнуть в рот. Чтоб длинными пальцами в густые кудряшки. Чтоб ближе, плотнее, грудью к груди. Чтоб слепыми касаниями по доступным участкам кожи. Чтоб задыхаться, мутнеть, плыть. Чтоб. Чтоб. Чтоб. Чон Чонгук, парень, топись в нежности. Клыки режут нижнюю губу — сразу же слизывают кровь, прикрыв глаза. Смакуют. Сигналят. Тут резко стали глухими, ничего не поделаешь. Там, где чувства, человек бессилен. Встречаются лбами, оставляя осадок тяжёлого дыхания на губах. — Повтори, — и сразу же целует, вновь прикусывая губы клыками. — Я влюблён в тебя сильнее, чем очень. Едва слышимый скулёж. За салоном машины слышатся маты — люди очень злые и обиженные, к счастью, никто не в состоянии потревожить идиллию влюблённых детей. Кыш. — Ты забыл приправить, — мягкие подушечки пальцев касаются жилистой шеи, нащупывая бешеный пульс. Касания, касания, касания. — Волчонок, — кроличья улыбка. Звуки глубоких поцелуев, прямо всасывают до глотки, вырывая грязные звуки. Заставляют течь, плавиться в который раз, гореть всё внизу живота и подняться по стойке смирно, чтобы в быстром темпе и неуклюже расстегнуть брюки. Выпустить наружу возбужденный и уже сочащийся член. Приподняться, чтобы спустить штаны, не отлипая ни на секунду от похабных губ. Хочется. Не терпится. Чонгук дико рычит. Крыша едет. Оно и понятно. Наматывает смоляные пряди на кулак, опуская голову к ширинке. Подчиняются. Третий раз повтором жёлтый светофор. — Поработай ртом, — нежно и на низких децибелах, что не свойственно для ситха. Сигналы. Резкий выгиб поясницы и запрокинутая голова. С губ — стон на высоких нотах. Альфа заглатывает орган наполовину. Выпускает с громким чмоком. Усердно сосёт набухшую головку. — Чёрт. Чертей мало. Тут издевательство. Накал. Доставляют невъебическое удовольствие. Заставляют задыхаться. Чонгук запускает руку в смоляную макушку, насаживает до упора и стонет в голос, лаская чёткий слух альфы. Пятый раз повтором зелёный светофор. — Тэхён, — и упомянутый крутит головой из стороны в сторону, стимулируя головку. — Тэхён, — лишает разума, — Тэхён, — заставляет скулить не по-детски и выгибаться. Ту-дыц. Тэхён — чтоб каждую секунду застревать в одном и том же имени, запутываясь и немножко сбиваясь на паузах. Яркие чувства. Цветные пятна перед глазами, белые звёздочки и яркая вспышка. С хлюпающим звуком выпускают член из горячего рта. — Отпусти себя, — чтоб обратно глотнуть, очертить языком каждую выступающую венку, облизать, засосать. Чтоб было грязно, пошло и порочно. Чтоб позабыли свое имя и кто есть на самом деле. Пальцы под ткань — легко, по касательной, выгибом, до срыва связок. Чавкающий звук, от которого поджимаются пальцы на ногах — издевательство какое-то. Чёрный небосвод и маленькие звёздочки. Красно-жёлто-зелёные вспышки на молочной коже лица, что запечатлеют блаженное удовольствие. Резкое движение вверх, чтоб нетерпеливо вогнать член ещё глубже. О! Толкаться, толкаться, толкаться. Быстро. Спешно. Стонать, стонать, стонать. В голос. Скулить волчонком. Костяшками об окно, дверь, бардачок, от глубокого заглатывания. Не находить себе места. Застрять в себе. Грудная клетка, которая часто-часто поднимается. Загорелые пальцы, которые оставляют отпечатки на молочных бёдрах. Чонгук, который сотрясается всем телом, глубоко кончая прямо в раскрытую глотку. Толкает горячую сперму насколько может глубже, чтоб ощутили вкус. — Нихрена себе, — туман перед глазами не исчезает, а вот шумный глоток слышат — глотают сперму. Чтоб… — Ахренеть. Жмыкнуло же! А Тэхён лишь поднимает расширенные зрачки, смотрит через полуприкрытые глаза и улыбается краем губ нахально. Поддаётся вперёд, оставляя поцелуй нежный на губах. Садится на привычное место. Двадцать секунд на красном светофоре. Тишина, нарушаемая сбитыми дыханиями. Ваув… Красный — сильнее, чем очень. Жёлтый — четырнадцать лет подряд. Зелёный — навечно. Камаро срывается. Дин-дон. Обезумевшие влюбленные психи. …Тренированная спина, что изучает каждую поверхность — двери, коридор, снова двери, слоновые стены — чёрные, красные; простыни на большой кровати. Блуждающие руки — развязывают пуговицы на чёрной рубашке; растёгивают молнию на классических клетчатых серых брюках. Снимают ненужную ткань, бросая то в коридор, то по дороге в спальню. Подушечки пальцев по новой изучают каждый миллиметр молочной кожи — шеи, груди, затылка; белая линия живота, бока, пах; крепкие бёдра и согнутые коленки. Целованные губы — на губах напротив, чтобы увлажнить, на яремной впадине, рёбрах, снова на губах. Язык — от пупка и выше, к межключичной ямке и обратно по белой линии живота, задевая напряжённые кубики пресса. Дорожка поцелуев в разных участках кожи, сцеловывая каждый идеальный изъян. Альфа втягивает живот, чуть выгибаясь в пояснице — идеальная картина для глаз. Эта нежность — душит. Эти касания — заставляют терять дар речи. Эти сладкие поцелуи — потеря дыхания. Душно. Дико. Возбуждающе. Власть. Контроль. Подчинение. Подчинение — не хотят подчиняться. Потому и угрожающе рычат, резко отбрасывая от себя. Ебнуло же! Тэхён голый до пояса. Жарко. Ещё и ухмыляется гадко, стирая слюну с уголка губ. Смотрит расширенными зрачками на альфу, в чуть покрасневшие глаза. — Хочешь махаться, значит, — разминает шею, игнорируя возбуждение. Стальной характер. Можно и чуточку потерпеть. Не впервое конечно, но всё равно весело дико. Желание, что туманит разум. Чонгук встаёт с кровати, смотрит бешено — одни черти в глазах, которые не хотят подчиняться — дело в пары минут для Тэхёна. Гон застилает плёнкой разум, усиливающийся запах забивается в лёгкие, оседая на каждой кости. Раз. Два. Три. Чонгук бросается первым кулаками и сразу промахивается. Бросается второй раз, но попадает по челюсти только в третий раз. Чуток больновато. Тэхёну нравится. Волчонок превращается в волка. Быстро надоедает играть, потому Тэхён замахивается в ответ, бьёт прямо в нос. Босс отшатывается, прижимая ладонь к кровоточащему носу. Загорелая ладонь приятно сочетается с молочной кожей. Пальцы сжимают шею, оставляя розоватые следы. Спина прижата к большим прозрачным окнам — за ними — спящий мир. — Угомонись. Не слушаются. Бьют коленом в живот. Сгибаются, но сильнее сжимают шею, слегка перекрывая путь к кислороду. Резко разворачивают к себе спиной, грудью прижимая к стеклу. Пахом касаются голых округлых ягодиц, возбуждением упираясь между. Чонгук неугомонный, пытается вырваться, рычит, скалится клыками, матерится, пока не чувствует принюхивающийся нос на затылке. — Тихо, — хватка на шее усиливается, — тихо, волчонок. Слушаются. — Я рядом, — хриплым шёпотом на ухо — прикусывают мочку. — Пошёл ты, — на грани. Нервы по швам. Тэхён не выдерживает — впивается клыками в шейные позвонки, разрывая кожу. Пускает в кровь свои феромоны, чувствуя как Чонгук обмякает в руках. Раз, два, три. — Порядок? — оторвавшись от шеи, интересуются. Язык слизывает капельки тёплой крови. Ещё и спрашивает. Нет. Тут попросту невозможно быть в порядке. Чонгук бьет кулаками в стекло, прижимаясь потным лбом. Неровно дышит через рот — шумно, свистяще. Что происходит?.. Подобие метки. Босс скулит. — Тэхён, — умоляюще, на грани срыва. Упомянутый отзывается мычанием, оставляя оранжерею цветов на молочной шее. Венка бешено пульсирует. — Возьми моё тело. Ты и так Ким Тэхёну принадлежишь, волчонок. Потому что подчинили, приручили, присвоили себе — отныне навечно. Альфа обхватывает свой член, проводя пару раз по всему стволу. Приставляет головку к расстянутому сфинктеру. Вплетает пальцы в пространство между чужими, медленно входя. Ту-дыц. Выходит, чтоб резким толчком заполнить собой полностью. Чтобы чувствовали, ощутили. Разносится мелодия айфона по комнате. Секс — дикий, в придачу с нежностью. Секс — язык тела. Секс — признание, граничущее с влюблённостью. Прозрачное стекло, покрытое испариной — разводят кривые узоры пальцами. Тэхён выходит. Разворачивает к себе и сразу же целует, срывая стоны. Поднимает, подбрасывая в воздухе и несёт к кровати. По-новой: стоны, стоны, стоны. Высокие, хриплые, сильно возбуждающие. По-новой: толчки, толчки, толчки. То быстрые, заставляя скрипеть кровать под, то медленные, чтоб громко шлёпаться о ягодицы, оставляя розоватые отпечатки. Повторная мелодия айфона. Впадины зрачков ширятся спустя несколько секунд после зрительного контакта — море волнуется. Чонгук смеётся, прижимаясь к потному лбу напротив. Кудряшки рассыпаны веером на подушке. Тело блестит от кристальных капель пота — солоноватый привкус. — Что? — Тэхён выдыхает в губы, головкой проходясь по простате. — Ничего, — о, точно издевается! — Говори, — злятся по-доброму. Чонгук лишь пятерной зачёсывает смоляные пряди назад, оставляя поцелуй на лбу. Внизу всё пульсирует, требуя разрядки. — Я влюблён в человека, подобного себе, — громко хрустит позвоночником, густо кончая. Пачкает и себя, и бывшего друга, разнося тёплое семя. Кончают следом, растворяя вибрацию стона в горячем рту. Мелодия айфона порядком так подзаёбывает. Тэхён выходит, оставляя отпечатки губ на опухших. Нашаривает брюки на полу, следом в них же телефон и бросает электронику в руки хозяина. На экране «Ласточка». — Слушаю, — очень низким голосом. Тэхён складывает руки на груди, смотря на босса влюблённым взглядом. Изучается каждый миллиметр голой молочной кожи. Дыхание всё ещё не в порядке. Космические глаза встречаются с ореховыми. На другом конце Юнги громко чихает, на фоне слышатся маты Хосока. — Чего звонишь? — уголки сами тянутся вверх, замечая передний зуб с немного отколовшимся уголком напротив. Улыбка Тэхёна сияет ярче бриллианта. — Хотел кое-что уточнить, — Юнги всё ещё пьян и будучи в бреду понимает, что бывшего босса хорошо отымели. Цыц. — Что именно? Пахнет пиздежом. Пару секунд тишины. А после насмешливое: — И, каково трахаться с альфой? — смеётся во весь голос противно. Чонгук выдыхает, прикрывая глаза. Дико зол. — Пошёл нахуй, рыжик. Телефон летит в сторону стены, разбиваясь на части. Тэхён тихо посмеивается, подходя ближе. Прижимает крепко к своей груди и до рассвета не выпускает из объятий. Так и должно быть. Ситхи тоже способны чувствовать, когда знают, что нужны. А красно-жёлто-зелёные светофоры мигают и ночью и днём, умножая вечность надвое. Помнить: человеку нужен человек.