Шаг навстречу

      — Так в чем проблема? Соблазни его. Этот совет был как удар наотмашь. Я обернулась и ошалело посмотрела на Ренара. Руки сами поплотнее стянули края шали, словно я пыталась спрятаться. Он меня провоцировал: расслабленно сидел в кресле, закинув ногу на колено, и выглядел серьезным и насмешливым одновременно. Ренар ждал, что я сделаю. Разозлюсь или начну краснеть? Чопорно отвечу, что его предложение неприемлемо, — или попытаюсь вытянуть ценную информацию. И, кажется, информацией он был готов поделиться. — И как ты себе это представляешь? — сощурилась я. И тут же пожалела о вопросе. Потому что я-то как раз себе представила. В красках. Так, что живот свело. Не знаю, заметил ли Ренар это, почуял ли. Он криво улыбнулся и цокнул языком: — Неужели ты столь невинна, золотце, что тебе не приходилось быть, хм, обольстительной? Я покачала головой, и Ренар удивленно моргнул. — Не приходилось, знаешь ли. Обычно соблазняли меня. Его взгляд стал другим. Не таким, как обычно. Пристальным и почти оценивающим, словно Ренар впервые за все время, которое мы провели вместе, посмотрел на меня, как на… женщину, которую мог бы попробовать заполучить — и прямо сейчас раздумывал, надо ему это или нет. Сразу стало неуютно и неприятно: безопасный мирок пошел трещинами и грозил рассыпаться на тысячу острых, злых осколков. Впрочем, это быстро закончилось. — Навязчивый флирт, боюсь, не подойдет, — мягко сказал Ренар, бросив взгляд на дверь. — Не в этом случае. Скорее, оттолкнет, насколько я знаю Кондора. — Мы поцеловались, потому что я ему приказала, — призналась я и села в кресло напротив. Руки под шалью дрожали. — Потому что ты ему разрешила, — поправил меня Ренар. — Уж поверь, милая, если бы он не хотел тебя поцеловать, — его взгляд сосредоточился на моих губах. — Он бы ни за что не стал этого делать. И никакие заклятия не заставили бы его. Резонно. Я высунула руку из-под шали и посмотрела на пальцы. Бледные, чуть дрожат. Ногти отросли и скоро начнут мешать мне. Кольцо, превратившееся в безделушку, потому что все волшебство мы с Кондором потратили в тот раз, когда я заставила его целоваться. И теперь я просто не знала, что делать. Кондор, кажется, тоже. Это превратилось в неловкое избегание друг друга. Словно мы оказались внутри танца, где очередная фигура сначала сблизила нас, а потом разделила, и все, что оставалось — ловить взгляды и ждать, пока следующий круг танца не соединит наши руки. — Пока вы ходите вокруг, поджав хвосты, вы лишь тратите время зря, — Ренар нахмурился. — В мире есть куда более приятные вещи, чем прятки по пыльным углам, дорогая леди Лидделл, а тебе, в отличие от многих, нет смысла заморачиваться с правилами. Ты вне системы и можешь взять то, что тебе нравится. Подумать только, — он рассмеялся, закинув голову назад. — Сижу и убеждаю девчонку зажать моего друга в углу кровати. — Я не… Пришла моя очередь хмуриться. И краснеть, потому что — да, я представила. — Если ты — не, — оскалился Ренар. — То разберись, чего ты хочешь. В случае с Кондором даже нежные объятия в зимнем саду сойдут за соблазнение. Всяко лучше, чем бегать друг от друга, смущаясь и краснея. Да, милая, — он снова рассмеялся. — Он тоже краснеет, когда слышит твое имя. Если, конечно, это тебя подбодрит. *** Быть в Ближнем кругу Феликса, среди тех, с кем ему интересно развлекаться — на свой манер — то ещё испытание на крепость нервов. Моё положение выматывало, но оно же давало мне что-то такое, странное, злое, ядовитую силу быть собой. Если Феликсу хотелось — пирожное, украшение, духи, девушку, юношу — он искал способ получить это. Если он терял интерес — он не мстил, не делал больно, не срывал злость на том, кто ещё вчера занимал всё его мысли. Многое из того, что он делал и что я видела, что он делал, я не готова была принять. А Феликс лишь благородно позволял мне неодобрять — и подтрунивал надо мною, предлагая найти мне послушного пажа из своих мальчиков. Пока я была в его тени, меня правда боялись трогать. Лорд Саймон не в счёт — его попытка опоить меня зельем была самоубийственной. Но тень Феликса меняла меня. И если тогда, месяцы назад, я и подумать не могла о том, чтобы впустить кого-то в свою постель в этом мире — потому что это означало бы привязанность, а привязанностей я старалась избегать — то сейчас я ловила себя на других, на совсем других мыслях. Таких как я, говорил мне Феликс, ему нравилось ломать. Вытаскивать из них правду. Показывать им, на что они способны, когда нет ни принципов, ни надуманных законов. К моему счастью, в Феликса я влюбиться не могла — инстинкт самосохранения сберег меня. Но я все-таки влюбилась, пусть и не в него. По-глупому, отчаянно и как-то незаметно. Но — и отрицать это значило бы солгать — очень закономерно. Просто я была хорошей, воспитанной девочкой и молчала, пряталась, как могла, чтобы не навредить ни себе, ни другим. Отрицать то, что Кондор чертовски привлекателен, тоже означало бы лгать самой себе. *** Все шло так, как шло, но мы правда поджимали хвосты и прятались друг от друга. У Кондора находилось тысяча и еще одно дело, он не мог уделить мне времени больше, чем требовалось, чтобы сопроводить меня куда-то — к Антее, на очередной вечер, где я должна была улыбаться, играть в карты и вести непринужденную светсткую беседу, на встречу с Блэкторном или его хозяином, на чаепитие с его, волшебника, тетушками. Я же не могла набраться смелости и попросить его остаться. Ни на чай, ни в комнате, ни просто рядом со мной. Я боялась даже смотреть ему в глаза, потому что мой собственный взгляд неизменно соскальзывал на тонкие губы — с кривой полуулыбкой или наоборот, плотно сжатые — и голова тут же становилась пустой. И все остальное вдруг тоже приобрело совсем иные значения. Знакомый силуэт появлялся на пороге гостиной — и я замолкала, даже если до того насмешливо пересказывала Аните одно из «Писем» Форжо. Отстраненный, прохладный голос превращал мое имя, это глупое официальное «леди Лидделл» в заклинание, от которого я свой собственный голос теряла. Невинное прикосновение тонких и сильных пальцев к моей ладони заставляло краснеть и чувствовать, как пересыхает рот от волнения. Я была влюбленной дурочкой настолько, что спрятала под подушкой кулон с каплей масла бергамота — от этого запаха, от запаха, который сопровождал Кондора, мне становилось спокойно и тепло. И от него же губы растягивались в дурную улыбку и хотелось то ли плакать, то ли танцевать, подхватив Ахо под лапы. Кот-не кот не мог не заметить, что происходит. Мои чувства, то, что он чуял, как обычные кошки чувствуют запахи с кухни и знают, что там готовится на ужин, изменились и должны были звучать для него иначе. Но Ахо молчал. Он провожал меня внимательным взглядом — а я думала о том, что желтизна его глаз совсем другая. Не такая, как у его хозяина. Или у нашего общего хозяина? Видел ли Кондор, что происходит? Понимал ли? Не потому ли он избегал меня, что понимал все прекрасно — и сам не знал или не решил, что делать дальше? Это, конечно, не могло продолжаться долго, и кто-то из нас — или кто-то третий, достаточно самоуверенный или достаточно хорошо знающий нас обоих — должен был сделать ход в этой игре. *** — Я не хочу домой. Голос не подвел меня и слова прозвучали спокойно и уверенно. Кондор, кажется, не ожидал такого. Он наклонил голову и чуть улыбнулся, явно ожидая услышать продолжение. За дверью раздался взрыв смеха — вечер, с которого волшебник меня украл, продолжался. В гостиной все еще пили вино и играли в шарады. Там горел камин и сотня свечей, а мое место на диванчике рядом с леди Рэндолл еще, наверное, никто не занял. — Ты можешь остаться здесь, — сказал Кондор, не дождавшись ответа. — Анита отправит тебя домой в любой момент, когда… — И здесь я тоже оставаться не хочу, — выдохнула я и схватила саму себя за запястье. Потому что здесь есть все, кроме тебя — вот что я хотела добавить, но не смогла. Даже две чаши пунша, выпитые за время игры, не позволили мне сделать это. Кондор повел плечом, словно стряхивал с него пылинку. — Так чего же леди желает? — спросил он вкрадчиво. — Если ей не хочется ни домой, ни остаться в гостеприимном салоне? Это не было отказом, поняла я. И формальной холодной попыткой укорить меня в том, что я отвлекла очень занятого господина волшебника от важных вещей, это тоже не было. Кондор, кажется, пытался меня поддразнить. Фигура танца менялась: он развел нас по разным углам бального зала, но сейчас снова столкнул, осталось лишь протянуть руку. Что я и сделала. — Я хочу куда-нибудь, — сказала я, сжимая пальцы Кондора. — С тобой. — Вот как? — он посмотрел на меня сверху вниз, но руку не отдернул. — Поздновато для прогулок, но когда нам это мешало, милая? Это «милая», ненавистное мне, прозвучало иначе. Не так, как раньше. Не снисходительной отмашкой от надоедливой девицы. И даже не как формальное обращение к не то младшей сестре, не то забавной безымянной зверушке, с которой приходится возиться и вытирать слезы с носа. Нет, в этот раз «милая» было другим. Оно прятало в себе другое слово и от этого у меня перехватило дыхание. Или от того, что Кондор сказал о «нас». Или от того, что его пальцы обхватили мое запястье — приличный, знакомый жест, но сейчас прикосновение меня обожгло даже сквозь кружево перчатки. Из скромной приемной Аниты мы вышли в темный зал. Зеркальная гладь сомкнулась за моей спиной, отразив тусклые, еле мерцающие кристаллы и стеллажи с книгами. Очень знакомые стеллажи с книгами. Библиотека Замка, пустая и тихая, встретила нас тишиной и запахом книжной пыли. Кондор вывел меня из ниши, в которой пряталось зеркало. Он все еще держал меня за запястье, мягко, но цепко. Огней он не зажег, нет, даже больше — коснулся пальцем губ, призывая меня молчать. Я даже дышать стала тише. А потом я запнулась — то ли от волнения, то ли от пунша, который еще не выветрился из головы. Будь я героиней романа, пожалуй, произошло бы то, что обычно описывают фразой «сердце пропустило удар». Волшебник не дал мне упасть, осторожно придержав за талию, и наши лица вдруг оказались настолько близко друг к другу, что… черт, как хорошо, что он все-таки держал меня. Хотя бы две секунды. И когда Кондор отошел на шаг назад, отстранился, словно боялся меня спугнуть, сердце продолжало гулко биться — кажется, везде, и в животе, и в висках, и в горле. Прохладный сумрак окутывал меня, как шелковый шарф, наброшенный на обнаженные плечи. Я схватила волшебника за рукав и сделала шаг навстречу ему. Танец, наконец, свел нас вместе. Целоваться в сумрачной библиотеке было интереснее, чем в гостиной, полной света кристаллов. Это был камерный мир, в котором не оказалось никого, кроме нас двоих. И это завораживало меня еще больше, чем власть чар, потому что сейчас чар между нами не было. *** — Я не хочу домой, — сказала она и нахмурилась. Взгляд был почти сердитым, хотя леди Лидделл, конечно, не злилась — просто пыталась отстоять себя. Кондор повернулся к ней и чуть наклонил голову, не удержавшись от улыбки. За стеной кто-то рассмеялся. Хотелось уйти отсюда как можно скорее. И леди Лидделл тоже увести с собой. — Ты можешь остаться здесь, — сказал Кондор как можно мягче, чтобы это не прозвучало, как малодушное желание отмахнуться. — Анита отправит тебя домой в любой момент, когда… — И здесь я тоже оставаться не хочу. Она поежилась и обхватила пальцами свое запястье. Рукава очередного изумрудного платья заканчивались белыми манжетами. Такое же белое кружево обхватывало плечи, делало их трогательно беззащитными. Это было сложно игнорировать здесь и сейчас. Кондору стало очень неуютно. Словно за его собственным плечом появился кто-то достаточно язвительный, чтобы спутать все мысли совершенно ненужными, но бьющими в цель вопросами. Кондор подумал, что если бы леди Лидделл знала, о чем он думал в последние две недели, то сейчас, пожалуй, предпочла ему компанию Аниты. Или нет. Или Ренар прав, а он сам — дурак, принимающий за правду собственные искажения. — Так чего же леди желает? — спросил он осторожно, боясь услышать ответ. Или наоборот — желая услышать то, чего так боялся. — Если ей не хочется ни домой, ни остаться в гостеприимном салоне? И правда, чего она хочет? И звучал ли его голос сейчас достаточно спокойно? Она замерла на пару мгновений — застыла, глядя в пол, а потом подняла взгляд — уже не сердитый, но решительный, прямой, как стрела, и такой же острый. Щеки побледнели, отметил Кондор, а губы — наоборот, стали ярче, словно Мари искусала их. И это тоже было сложно игнорировать. Она сделала шаг и взяла его за руку: — Я хочу куда-нибудь. С тобой. Кондору показалось, что она его ударила, выбив воздух из легких одним этим «с тобой», сказанным на выдохе. От леди Лидделл пахло фруктовым пуншем и цветочными духами, немного ядовитыми, теплым, опасным летом, заключенным в хрустальный флакон. Подарок принца, не иначе. Игрушка для игрушки. — Вот как? — Кондор постарался сдержать сарказм. Мысль о том, чей подарок леди Лидделл носила — и ей он шел, как шли все эти зеленые платья — отдалась в голове совершенно безумным желанием и правда украсть девушку с этого вечера, увести ее подальше, туда, где нет ни власти принцев, ни их самих, даже воспоминаний о них нет — потому что самих принцев никогда еще не было. Тогда еще не было, поправил себя Кондор. И решил, что раз тонкая девичья рука в кружевной перчатке сейчас держит его руку крепко, как законную добычу или как спасительный обломок разбитой лодки, то было бы неправильно эту руку оттолкнуть. Лучше рискнуть, чем потом чувствовать на себе осуждающий взгляд Ренара и мучаться чувством вины.  — Поздновато для прогулок, но когда нам это мешало, милая? Ее щеки вспыхнули, в глазах мелькнуло что-то, похожее на робкую радость, словно бы леди Лидделл уловила в его словах обещание. Словно бы он правда это обещание дал. Кондор понял, что ему страшно не хочется ее вдруг разочаровать. Прикосновение руки к руке за это время стало чем-то таким привычным, что исчезни оно, пропади этот маленький ритуал перед шагом сквозь пространство — и Кондор перестал бы чувствовать себя собой, словно какую-то часть его сути вырезали, оставив на ее месте тревожную пустоту. Ладонь леди Лидделл была теплой — даже сквозь перчатку она почти жгла пальцы Кондора. Ее плечи тоже должны быть теплыми, подумал он, шагая в темноту. В тот, прошлый раз, платье на леди Лидделл было куда скромнее. Это, наверное, их обоих спасло. Замок встретил их мраком — задумавшись о темной бархатной ленте на шее Мари, о ключицах, между которыми застыла блестящая изумрудная капля, Кондор чуть промахнулся и вывел их не в кабинет, а в тишину библиотеки. Здесь было сумрачно, лишь пара тусклых кристаллов зажглась, уловив их движение. Кондор обернулся и приложил палец к губам, призывая спутницу молчать — шутливо, потому что здесь, конечно, им ничего не грозило. Ни боггарты, ни беспокойные призраки. Ни принцы, лезущие не в свои дела холеными жадными пальцами. Мари шагнула вслед за ним, рука в руку, молчаливая и растерянная. И споткнулась на ровном месте. Это точно случилось ненамеренно — не как у иных девиц, которые так и норовят упасть в обморок или неловко поскользнуться, если рядом оказывается кто-то, чьим вниманием они хотели бы завладеть. Кондор привык к такому также, как привык ловить и ставить на место — во всех смыслах. Он и сейчас поймал — и ужаснулся тому, какие мысли пробудила в нем эта неловкая близость. Здесь не было ни соседней комнаты, в которой кто-то смеялся и играл в шарады, ни слуг, которые могли в любой момент постучать в дверь, ни Ренара с его дурацкими комментариями и советами. Ни правил, ни препятствий, только этот вот момент рождения истины. Кондор отступил на шаг, позволив леди самой принять решение, и когда ее пальцы вцепились в его рукав, почувствовал, что падает в бездну. В ту самую, по краю которой ходил всю эту неделю. Леди Лидделл, кажется, ходила рядом с ним, а он, дурак, не замечал этого, обманывал самого себя, ссылаясь на чары, сбегая в несомненно важные дела — подальше от правды и от настороженного взгляда зеленых глаз. Честно ли это? Ее плечи и правда были теплыми, а губы такими, как он запомнил, только в этот раз Мари ничего не ждала и не просила. Все прошло куда проще, чем он думал. Было просто снять с леди Лидделл перчатки — схватив зубами кружево на кончике пальца, потянуть на себя, превратить это в игру, а не в испытание. И усадить ее на стол, который оказался вдруг идеальной высоты, чтобы продолжить целоваться, — тоже было просто. Она не была ни напуганной, ни недовольной, наоборот — Кондор с удивлением отметил, с какой легкостью Мари стянула с него сюртук, как она обхватила его бедрами, как отклонилась и потянула его за собой. На стол. Лента на шее мешала — Кондор оттянул ее, чтобы провести языком по коже под бархатом. Сердце леди Лидделл билось совсем рядом, ее дыхание было прерывистым, а пальцы путались в волосах Кондора, иногда спускаясь по шее вниз — дразняще и чуть щекотно. За ленту хотелось потянуть, как за ошейник, приблизиться к губам Мари на то расстояние, от которого в голове исчезали все мысли, кроме одной, но вместо этого Кондор распутал узел — и лента с изумрудной каплей скользнула вниз. — Платье, — шепнула Мари ему на ухо не то просьбу, не то приказ. Платье, в отличие от ленты, не мешало, даже наоборот — оно было достаточно легким, чтобы жар кожи ощущался сквозь ткань. Но Кондор выпрямился, притянув девушку к себе, и пока он возился со шнуровкой платья у нее на спине, леди Лидделл, уткнувшись носом в его шею, расстегивала пуговицы жилета. Кондор не видел ее лица, но почему-то ему казалось, что она хмурится и сосредоточенно поджимает губы. Она вытянула руки вверх, когда он стягивал с нее нижнюю рубашку, которая тоже, в принципе, не мешала ни капли — нужно было лишь задрать подол. Но это чувство, прикосновение кожи к коже, обжигающее тепло там, где ее тело доверчиво прижималось к нему — оно стоило всех этих ленточек и крючков, всех пуговиц и завязок. Воли хватило на короткое заклятие, чтобы не испортить девушке жизнь, а потом весь мир Кондора превратился в туман и мрак, в странную близость, в почти болезненное желание, чтобы все это не кончалось. Он не сразу понял, что Мари держалась за его плечи так, что ногти почти впились в кожу. Или что она обхватила его ногами, задавая их движениям ритм, который сама выбрала. В голову пришла запоздалая мысль, что проклятущую ленту можно было бы использовать — и образ перехваченных темно-зеленым бархатом запястий заставил Кондора застонать. В следующий раз, сказал он себе. И почему-то совсем этому не ужаснулся.