Умные мысли преследовали его, но он был быстрее

Горло у Гельмута начинало неприятно першить, и он усиленно заливал его кончающимся спреем. Не хватало разболеться, прячась на краю мира, до ближайшей аптеки было десять километров по занесенным дорогам. У него была аптечка, но, как оказалось при ближайшем рассмотрении, собрал он все самое необходимое в каком-то своем особом понимании военного, и в это понимание не входила простуда или что потяжелее. Когда его начало морозить, он только тоскливо повздыхал и надел еще один свитер. Тело характерно ломило. За окном было минус тридцать. В доме температуру приходилось поддерживать печным отоплением, посреди спальни стояла маленькая буржуйка. Это был его временный перевалочный пункт, и Гельмут предпочел бы залечь на дно в куда более приятном и теплом месте, но пока что у него не было никакого варианта лучше. Проблема была не только в официальных властях, ему пришлось ввязаться в пару авантюр за последние семь месяцев после его побега, так что… да, ему приходилось прятаться в таком неприглядном холодном месте, где он умудрился продержаться без того, чтобы заболеть, целых три недели после приезда. Дом был крошечным: две комнаты: спальня с буржуйкой и кухня-прихожая вдвое меньше, толком не развернуться, но ему одному хватало. Гельмут уедет отсюда через пару месяцев. Здесь было уныло и тоскливо, и Гельмут старался занимать свои руки делами. Дел всегда было много: убрать свежий снег, вскипятить воду, наколоть дров, протопить дом, прибраться, приготовить еду, совершить двадцатикилометровый променад туда-обратно до ближайшего магазина раз в неделю. Дела были, но рутинные, однообразные, если Гельмут часто не производил смену деятельности, то начинал думать мысли, а думать ему было опасно. В голову лезло всякое, он вспоминал-вспомнил-вспоминал: жену, сына, город, Джеймса — Джеймса, конечно, тоже, куда без него, вспоминал, кусал губы, плотнее заворачивался в одеяло, скрипя пружинами панцирной кровати. По Джеймсу он скучал кошмарно, но все твердил себе, что тому без Гельмута будет лучше. А Гельмуту лучше не лезть в его жизнь. Он привык делать то, что должно, и в своем решении сейчас Гельмут не сомневался. Он видел, как отчаянно не хватало Джеймсу их редких встреч и редкой работы вместе, все остальное время Гельмут проводил в тюрьме. Лучше так. Лучше порознь, чем он мучил бы Джеймса и дальше, и чем если бы он сообщил Джеймсу о планах о своем побеге и неизбежно утянул бы его за собой… Джеймс только начал жить нормальной жизнью, о которой всегда мечтал. Его решение об одиночном побеге и разрыве всех контактов не было какой-то моментной слабостью, импульсивным решением, вовсе нет. Он думал об этом довольно давно, и всякий раз укоренялся в своем решении, когда видел, как печально Джеймс смотрит на него сквозь стекло камеры… Вот Гельмут и лежал теперь на скрипучей кровати в небольшом плохо держащем тепло доме в снежном нигде, кутаясь в свитера и пледы, страдал и заболевал. Так было до тех пор, пока он не услышал стук в дверь. Гельмут вытянулся на кровати и перестал дышать. Был полдень, так что рассвести успело, а стемнеть еще нет, а он прилег в приступе хандры и с ощущением поднимающейся температуры. Стук повторился. Гельмут тогда медленно встал, потянулся за пистолетом, соображая, кто это может быть. У него не было соседей. Его дом стоял у захолустной трассы, где редко когда проезжает, особенно зимой. И его неожиданным визитером мог бы быть какой-то неудачливый водитель, но Гельмуту это казалось маловероятным. Он завел пистолет немного назад, чтобы его не было видно, если это все-таки незадачливый человек, которому нужна была помощь. Стук настойчиво повторился. У визитера была тяжелая рука. Гельмут неслышно подошел к входной двери. От нее тянуло холодом. Стук продолжался. Гельмут положил ладонь на ручку. Потянул. Дверь распахнулась так, что грохнулась о косяк, а влетевший в помещение Джеймс, пахнущий морозом и холодно сверкающий глазами, схватил Гельмута за горло — у того и шанса выстрелить не было, настолько суперсолдат превосходил его в скорости — и вдавил в стену, выбивая из легких весь воздух. Гельмут схватился за бионическую руку, скребя широкое запястье и борясь за каждый вдох, а Джеймс злобно смотрел в его лицо. Напряженный и взвинченный, он напоминал хищника. Гельмуту слышалось рычание в каждом выдохе. Свободной рукой Джеймс перехватил ту руку Гельмута, в которой он держал пистолет. Из распахнутой двери тянуло холодом. Разгоряченный Джеймс молча дышал ему в лицо, шаря по нему суровым взглядом. О голубые глаза можно было порезаться. — Джеймс, — предупреждающе выдавил Гельмут, часто моргая. Он разжал пальцы, и пистолет упал, громко ударившись об пол. Джеймс отпустил его горло, разом обмяк и вдруг привалился к нему, вжимая в стену всем своим телом, которое потеряло все свои острые углы. — Я думал, ты умер, — пробубнил Джеймс ему в шею осуждающе. — Я думал, ты умер. Гельмут закрыл глаза, стукнулся затылком о стену и обхватил Джеймса за плечи руками, привлекая к себе ближе, вдохнул его жадно и стал гладить по голове. — Так надо было, — сказал Гельмут шепотом. Джеймс потерся носом о его шею. Гельмуту хотелось спросить, как Джеймс его нашел. Гельмут был абсолютно уверен в том, что не оставил никаких следов и вычислить, что он был жив и где он находился, было просто невозможно. Но вместо этого он сказал: — Все тепло выстудит, давай закроем дверь? Джеймс неповоротливо отстранился от него, безрезультатно пнул наметенный снег и закрыл дверь. Потом он повернулся к Гельмуту и внимательно посмотрел на него. Гельмут же поднял с пола пистолет, поставил его на предохранитель и убрал. — Ты мог предупредить, — сказал Джеймс обиженно. — Не мог. Джеймс поджал губы и болезненно взглянул на него, а потом отвел глаза. — Я же правда поверил. Гельмут улыбнулся. — В этом и был смысл. Чтобы все поверили. Как ты нашел меня? — Не скажу, — заявил Джеймс капризно. — Но можешь быть уверен, что никто больше тебя не найдет. Гельмут приподнял брови. — Почему ты так думаешь? Грешным делом, он подумал на Оэзника. Впрочем, тот никогда не питал к Джеймсу особой любви, чтобы сдать Гельмута. Сам Джеймс ему точно не скажет, по крайней мере сейчас, пока он все еще на эмоциях и зол. — Потому что, — заявил Джеймс, толкнул дверь и вышел на улицу. Оттуда он забрал свой рюкзак, валяющийся в снегу, и кинул на пол, а потом снова закрыл дверь и стал снимать верхнюю одежду. Гельмут поежился. — Ты вообще собирался сообщить мне, что жив? Гельмут закусил щеку, а Джеймс строго на него посмотрел. — Серьезно? Не ожидал от тебя, — сказал он зло. — Так было бы лучше, — сказал Гельмут и отвернулся, делая вид, что он однозадачен и не способен разговаривать, пока заваривает чай. Джеймс схватил его за плечо и развернул к себе. — Хель, — сказал он строго, взглянув с такой же яростью, какой посмотрел тогда, кажется, в прошлой жизни, в Риге, перед этим эффектно разбив чашку. Кажется, тогда у Гельмута впервые внутри что-то осознанно зашевелилось, и это что-то было вовсе не пониманием того, как опасен Зимний Солдат. Гельмут уперся бедрами в стол и отклонился назад, а Джеймс, наоборот, шагнул еще ближе, напирая и зажимая в тесном пространстве. От него все еще тянуло зимой, а глаза пылали, ища ответов, и Гельмут вздохнул, мазнул взглядом по его губам. — Мои глаза выше, — возмутился Джеймс. Гельмут посмотрел выше. — Сложно удержаться, — сказал он и улыбнулся. Джеймс закатил глаза. — Я тебе вопрос задал и что-то ответа не слышу, — процедил он. Гельмут сложил руку ему на плечо, второй ладонью коснулся щеки и погладил. Знал, как это безотказно действует: первой реакцией Джеймса, как и всегда, было прикрыть глаза и ткнуться носом в эту подставленную ладонь. Он быстро опомнился, громко фыркнул и отвел его руку от своего лица, но не отодвинулся, все так же прижимая к краю стола чуть ли не всем телом. — Земо, — сказал Джеймс потяжелевшим низким голосом и резким болезненным жестом схватил Гельмута за горло железной рукой. Гельмут ахнул. Джеймс насупился. Его пальцы больно давили на челюсть. — Отвечай. Какого черта? Почему ты ничего мне не сказал? Почему никак не сообщил о том, что ты жив? Ты собирался вообще? Несколько месяцев прошло! Я же… — он опустил плечи, сделавшись уязвимым и несчастным, хотя все так же крепко сжимал Гельмута за челюсть, не давая отвернуться и отвести взгляд. — Я же думал, что ты мертв, я чуть с ума не сошел, а ты… — он поморщился, а блеск в глазах стал лихорадочнее. — Поверить не могу. Гельмут помолчал, смотря в злые жалобные глаза. Джеймс кусал губы. Гельмут обожал, когда он это делал. — Нет, Джеймс, я не планировал тебе сообщать, — сказал Гельмут. Говорить было тяжело из-за давящей на челюсть руки, а Джеймсу тяжело было услышать правду, но только ее Гельмут всегда ему и предлагал: открыто, не завуалированно, в лоб. Джеймс сначала одернул от него руку, посмотрел так, будто Гельмут ударил его, и схватил опять, только теперь уже за горло, опасно сжав. — Почему? — спросил он тихим голосом. Гельмут погладил широкое запястье из вибраниума. Сейчас, как и годы назад, он был бы не против смерти от руки Джеймса. — Мне казалось, так тебе будет лучше. — А меня ты спросил?! — заорал Джеймс ему в лицо. Гельмут моргнул — капли слюны попали на лицо. Он вытер их пальцами, продолжая спокойно смотреть на Джеймса, а тот был похож на взрывоопасный материал, в который метнули искру. — МЕНЯ ТЫ СПРОСИЛ?! — Не кричи, — попросил Гельмут. Его спокойствие, наверное, бесило Джеймса еще сильнее, но тот все еще неплохо контролировал руку и держал за горло достаточно сильно, чтобы это было угрозой, но недостаточно, чтобы помешать говорить. Черты лица Джеймса будто стали острее, в агрессии проглядывался Солдат. Кажется, он еще и похудел с тех пор, как они виделись в последний раз, причем довольно сильно. Непорядок. — Послушай меня, — продолжал он нежно. — Я видел, как тебе тяжело… — Неужели? — Дослушай. Я видел, как тебя тяготят визиты в тюрьму и те редкие случаи, когда нам удавалось остаться вдвоем, когда меня выпускали ради работы. Я знал о подозрениях, которые ложились на тебя из-за наших с тобой отношений. И я знаю, как ты мечтал о… нормальности. Поэтому… — Поэтому ты решил исчезнуть из моей жизни? — Да… — Гельмут, ты ебнутый. — … на тот момент это казалось мне наиболее оптимальным решением. Но не думай, что я сделал это только ради тебя. Меня тоже тяготило все это. Видеть тебя раз в несколько месяцев было отчаянно недостаточно. Меня то и дело дразнили свободой и грозились оборвать все контакты с внешним миром от любого неверного движения. Все это… — Тебе не хватало видеть меня раз в месяц, поэтому ты инсценировал свою смерть, сбежал и планировал не видеть меня больше никогда? Гельмут ощутил, как разжались пальцы Джеймса на его шее. Взгляд из злого становился скептическим и почему-то как бы осуждал умственные способности Гельмута. — Ты всегда искал нормальности, — сказал Гельмут. Джеймс опустил руку, перестав держать его за горло вовсе, но не отодвинулся. — В отношениях с террористом, отбывающим пожизненное, ты бы никогда ее нашел. — Ты долбоеб, — сказал Джеймс. — Хель. Вот вроде такой умный, а вроде такой тупой, слов нет. — Но ты же меня как-то нашел. — Как же я хочу тебе рожу расквасить, — добавил Джеймс. Гельмут бы это позволил. Джеймс рожу ему квасить не стал. Вместо этого подался к нему, опять ткнулся носом шею и долго тяжело вздохнул. — Я так на тебя зол, — прошептал он. Гельмут улыбнулся, обхватил его за плечи и прижался щекой к щеке, закрыв глаза. И подумал беспомощно и малодушно: как он без этого будет жить? — Ты меня искал, чтобы лицо мне набить? — переспросил Гельмут тихо, потираясь щекой. — Чтоб убедиться, что ты жив. Гельмут погладил его по голове. Волосы у Джеймса отрасли, прядки с непривычки казались длинными. — Убедился? Джеймс угукнул. — У тебя температура, кажется, — сказал он. — Давай я поставлю чай. Джеймс отпустил его, и Гельмут поставил чайник кипятиться. Они присели за стол, Гельмут подвинул Джеймсу тарелку с сушками, подпер голову рукой и вгляделся в него. Джеймс не выглядел злым, хоть и утверждал иное, он скорее казался решительным и при этом каким-то несчастным, тоскливым. Гельмуту все еще было интересно, как Джеймс нашел его, но выпытывать не хотелось. Он не беспокоился: если Джеймс сказал, что никто более не сможет найти Гельмута, значит, Гельмут ему верил. — А что поплотнее сушек есть? Я к тебе знаешь, сколько перся? — спросил Джеймс недовольно через полминуты молчания под шумящий чайник. Гельмут улыбнулся и достал тушенку, включил вторую газовую конфорку, вывалил содержимое банки в сковороду. Они молчали, пока он разогревал для Джеймса еду. Гельмут чувствовал его взгляд между лопаток, но он его не беспокоил. Ему нравилось быть не одному, и он планировал наслаждаться этим до тех пор, пока Джеймс не вернется к своей жизни. Гельмут не сомневался в том, что он не останется. Так ведь будет лучше. Он не считал, что совершил ошибку, не сообщив Джеймсу о своих планах. Если бы Джеймс о них знал, он бы оказал ему содействие. Но вот в заметании следов он явно где-то что-то пропустил. Джеймс съел и выпил все ему предложенное (ел прямо из сковородки, придерживая ее протезом за горячий бок), а Гельмут только потягивал чай и наблюдал за ним, и так и тянуло коснуться Джеймса, отвести волосы с его лба, приласкать его. — Вот и стоило ли сбегать, чтоб потом на меня так смотреть? — проворчал Джеймс. Потом прищурился и вгляделся в лицо Гельмута. — Тебя лихорадит. — Я в порядке, — сказал Гельмут, грея ледяные пальцы о кружку с чаем. Ему все казалось, что это они тепло выстудили, но его, пожалуй, по-настоящему морозило, сильнее, чем утром. — Ага. Burzhuika есть у тебя? — спросил Джеймс, откинувшись на спинку стула. Гельмут кивнул. — Пошли топить. Гельмут выпил жаропонижающее и сел на кровати, завернувшись в плед, наблюдая, как Джеймс растапливает печь, ломая руками слишком большие деревяшки. — Ты все еще злишься? — спросил Гельмут. — Пиздец как, — ответил Джеймс. Температура поднималась, Гельмут чувствовал это характерной ломотой в теле. Кожа ожидаемо стала чувствительной, терлась об одежду, покрывалась мерзкими мурашками от неосторожного движения. — Ммм, — отозвался Гельмут, почувствовав такую страшную усталость, что стали закрываться глаза. В печи мерно затрещали дрова. Гельмут закрыл глаза и услышал, как Джеймс встал и подошел к нему. — Двигайся. Гельмут подвинулся к стене, и кровать прогнулась под еще одним весом, жалобно заскрипев. — Ложись давай. Иди сюда, греть тебя буду, — заявил он важно, и Гельмут лег. Им пришлось повозиться, чтобы вытащить из-под них одеяло, а потом Джеймс накрыл их обоих, обхватил Гельмута руками, широкой спиной закрывая от внешнего мира, и прижал к себе. — Ты такой горячий, — шепнул Гельмут сонно, забираясь руками под кофту Джеймса. Тот даже не дернулся, хотя руки у Гельмута (по его собственным ощущениям) были просто ледяными. Он прижал ладони к горячей коже Джеймса, пытаясь урвать как можно больше тепла, заерзал, давя на его пресс, и добавил: — И твердый. Прямо как pech’. Джеймс слегка отодвинулся и взглянул на него, приподняв брови. Гельмут еще успел подумать, что он красивый жуть, и что поцеловать его хотелось страшно, но целоваться с больным горлом и соплями будет неприятно… а у Джеймса дернулся уголок губ, и он холодно подул Гельмуту на лицо. Гельмут всем телом вздрогнул, застонал и съежился, роняя голову и стремясь подвинуться поближе, прячась от холода комнаты и джеймсова коварства. Его ломало, голова была тяжелой, как будто раскаленный стальной обруч вокруг висков обвился, и при этом его всего морозило. Лицо горело, а пальцы никак не могли согреться. В Джеймса хотелось вжаться, обернуться в него, как в плед. Гельмут жадно дышал, жалея, что нос заложен, и он едва чувствует его запах. А Джеймс обнимал его тяжелой рукой, грея своим телом, и Гельмут начинал засыпать, убаюканный и пригревшийся. И подумал еще: может, не стоило вот так вот все бросать… без Джеймса. Когда он проснулся, в комнате было темно, в печи уже не трещало, а Гельмуту было ужасно жарко. Жаропонижающее подействовало, и теперь он был весь мокрый в своих свитерах, двух носках, под пледом и под Джеймсом, который пригреб его к себе и навалился сверху. Гельмут завозился, выбираясь, и Джеймс ему это позволил, в темноте блеснули его сонные глаза. Гельмут сел, разделся до футболки, снял носки. В теле по-прежнему были неприятные ощущения, характерные для болезни, лицо казалось слишком горячим, голова была тяжелой, он будто и не выспался совсем. Джеймс молча за ним наблюдал. — Мне жарко, — пожаловался Гельмут, и они вместе вышли на кухню, где было прохладнее. Идти на улицу заводить генератор не хотелось, так что Гельмут воспользовался фонариком, чтобы поставить чайник кипятиться. Есть хотелось и не хотелось одновременно. — Нам надо будет поговорить, — сказал Джеймс твердо, сев за стол. — Но пока ты больной, делать это бесполезно. Так что… — Ты планируешь остаться, пока я не выздоровею? Повисла такая звенящая тишина, что Гельмут повернулся к Джеймсу, а тот смотрел на него так, как будто никогда еще так не сомневался в его умственных способностях настолько сильно. — Я планирую остаться с тобой. Точка. — Джеймс… — Я не собираюсь уезжать, — сказал Джеймс с уверенностью танка. — Я не собираюсь тебя бросать. Не собираюсь забывать о твоем существовании и делать вид, что ничего не было. Гельмут помолчал, смотря на него, потом медленно вытер руки от холодного пота и присел за стол напротив Джеймса. — Хорошо подумай, Джеймс. — Нечего тут думать. Так. Прикрой рот, да, — оборвал Джеймс, когда Гельмут раскрыл губы, чтобы отговорить его. — Послушай меня. Я не знаю, чего ты от меня хочешь. Чтобы я… что? Вернулся в США? Жил… «нормальной жизнью»? Знаешь, как моя «нормальная жизнь» выглядела? — он наклонил голову вбок, а выражение лица сделалось таким, как будто вспоминать ему было тоскливо и больно. — Я неделями в перерывах между работой и визитами к тебе не выходил из квартиры. Сутками не вставал с постели, сутками не ел, а сил хватало только на то, чтобы смотреть в потолок и не засыпать. Я не мог спать, я закрывал глаза и видел, — он передернул плечами, — ты знаешь, кого и что, — он имел в виду, конечно, Солдата и Гидру, и все то, что Гидра делала с Солдатом. — Такой нормальности ты для меня хочешь? — Ты знаешь, что нет, — ответил Гельмут тихо. Он знал, что у Джеймса есть проблемы, знал и о их масштабах. — Но ты всегда говорил, как хочешь… нормальности. Конечно, не такой. Но… — Это не значит, что я хотел, чтобы ты исчез из моей жизни! Как ты понять не можешь? — Джеймс заметно разозлился. — Ты чем думал? «Ах, ему будет лучше без меня»? Тебе что, тринадцать? — Джеймс… — Я все еще ужасно на тебя зол, — констатировал Джеймс дрогнувшим голосом, сжав руки в кулаки. Глаза у него повлажнели. — Но хер я куда уеду, даже не мечтай. — Я хочу, чтобы ты хорошо подумал… — Я хорошо подумал! — воскликнул он. — Господи, с тобой невозможно разговаривать. — Если ты останешься со мной, значит, мы оба будем в розыске. Тебе придется порвать всякие отношения с Вакандой и потерять работу с Сэмом в США, и… — Хель! Мне не пять лет! Я гребаный Зимний Солдат, ты вообще это помнишь?! Джеймс вскочил с места и прошелся по комнате туда-сюда. Она была такой маленькой, чтобы ему хватило два с половиной шага. — Мне не нужно объяснять, почему небо голубое, окей? Я могу о себе позаботиться. Я могу принимать самостоятельные решения, черт бы тебя задрал! — он остановился перед Гельмутом, смотря на него сверху вниз, а потом наклонился и навис над ним, блестя глазами. Гельмут задрал голову, смотря на него. Взгляд у Джеймса сделался прозрачным, льдистым. — И мое самостоятельное решение — выбрать тебя. Он вздохнул, как будто эта злоба отняла у него все силы, подался еще ближе и легонько стукнулся лбом о лоб Гельмута, закрыв глаза. Гельмут чувствовал его неровное дыхание на своем лице. — Когда я узнал, что ты все-таки жив, я поймал себя на мысли, что, может, это я сделал что-то не так, что ты сбежал и не захотел сообщать мне, — прошептал он убито. Гельмут вздрогнул, взял лицо Джеймса в ладони и отстранился. Джеймс стоял над ним, зажмурив глаза. — Это не так, Джеймс. — Откуда мне было знать? — прошептал Джеймс обиженно. Гельмут отодвинул его от себя, встал и снова обхватил его лицо руками. Он придвинулся поближе и опять прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. Джеймс постоял без движения и обхватил его руками, привлекая к себе ближе. — Никогда, — сказал Джеймс тихо, — никогда так больше не делай. Я тебя из-под земли достану и в следующий раз точно лицо разобью. Ты же мне, блин, сам говорил, как важно разговаривать и делиться и… все вот это вот. За Джеймса хотелось держаться, хотелось завернуться в него, точно в плед, или обернуться вокруг него, чтобы спрятать. Гельмут улыбнулся и легонько боднул его.