Если тебе весело

      Промозглый ветер со стороны моста гонит по тротуару опавшие листья. Сквозь витраж крон проглядывает грозное небо, и судя по его оттенку, уже доходит семь вечера. Библиотека Джефферсонского университета, что в полутора милях отсюда, закроется с минуты на минуту. Турникет на выходе четырежды пиликнет, считав пропуска, и тяжёлые стеклянные двери выпустят в кампус небольшую компанию. Среди работников кафедры будет одна молодая девушка.       Её зовут Маргарет Фишер. Но это неважно.       Важно то, что она из тех людей, которых никто не замечает, даже несмотря на конвенционально приемлемую внешность. В потоке студентов едва ли хоть один сможет вспомнить лаборантку, из чьих рук получал учебники на этот семестр.       Живёт она одна. Никто не обратит внимания, если она не вернётся домой. Никто не всполошится, если она не выйдет на работу. Особенно тот преподаватель по латыни, страничку которого она проверяет в среднем по девять раз на дню.       Также с её айпи-адреса часто поступают запросы насчёт здорового образа жизни. Поэтому нисколько не удивительно то, что она уже полмесяца оставляет свой «рено» в гараже и на работу добирается автобусом, а обратно — лёгким бегом.       Скомканно попрощавшись с коллегами, Маргарет плотнее закутается в олимпийку и пойдёт в противоположную от них сторону. До её дома — две мили и лесополоса. Сначала она минует приземистые кирпичные здания. Потом, свернув на Генри-авеню, устроит своим кроссовкам испытание на прочность. Она девушка неглупая: знает, что по обочине двигаться надо лицом к встречной полосе. Впрочем, примерно к двенадцатому флагштоку с буковой J она выдохнется, хоть и не подаст виду, и хватит её ещё где-то на полминуты. На середине моста она остановится и, уронив локти на перила, будет долго смотреть, как на фоне далёких высоток дотлевает закат.       Вот только с приходом холодов кое-что изменилось. Темнеет раньше. Туристов меньше. Машины проезжают в среднем раз в триста восемьдесят четыре секунды.       Поэтому её резвый топот теперь кажется очень гулким на пустой дороге. Совершенно пустой.       Но всё равно не таким гулким, как шлепок её тела о пыльный бетон, когда над стыком плит между фонарным столбом и кустами внезапно натягивается бечёвка.       Ошарашенная, Маргарет пробует пошевелиться. Первая реакция — проверить, не сломан ли нос. Затем — шипя от боли, посмотреть, обо что она запнулась.       Но вдруг на периферии зрения мелькает силуэт в чёрном дождевике. Или это ей мерещится?.. В левом кармане перцовка — но руку так не вовремя сводит судорогой.       Вынырнув из придорожных кустов, незнакомец вмиг оказывается рядом — опускается на корточки. Не успевает Маргарет и рта открыть, ладони в медицинских перчатках резким движением прокручивают её голову до щелчка.       Точнее, как незнакомец?       — Леди… вы даже не представляете, — выдыхает он, скользя взглядом от её запястий до кончиков пальцев, пока подхватывает бездыханное тело на руки, — как долго я этого ждал.       Между деревьями по склону змеится тропинка.       — Двадцать шесть дней, если быть точным. Представляете? Пф-ф. Люди стали подозрительнее, — едва заметно улыбается Йошикаге Кира, когда опускает тело девушки на холодную землю под мостом. Бегло озирается, не снимая капюшон. Затем расстёгивает её сумку и бесцеремонно обшаривает отсеки. Нащупав телефон, он отправляет его в пакет-гриппер и потом во внутренний карман своего плаща — возвращает всё как было и снимает с плеч уже собственный рюкзак. — Но так даже интереснее. Ничего личного.       Тревожный шёпот деревьев, кажется, ближе и ближе. В вышине покрикивают чайки.       Шелест латекса — щелчок футляра. Зажав между указательным и средним изящный скальпель, Кира с видом опытного ювелира осматривает кисти девушки.       — Да у нас тут близняшки, похоже… — бормочет он себе под нос, облизываясь. — Редко когда мне сложно определиться. Фишер умела ухаживать за собой.       Держась за пальцы девушки, он распрямляет её руки, с минуту лёгкой тряской сгоняет кровь вниз. Когда ладони достаточно бледнеют, лезвие по очереди расчерчивает запястья аккуратной бордовой линией — и оголённые предплечья валятся на россыпь листьев, расцвечивая манжеты олимпийки. Запах сырой земли разбавляют металлические нотки. Кисти же, обёрнутые влажной марлей, ложатся на дно непрозрачного контейнера.       — Простите… Простите за такое обращение… — склоняет Кира голову, прежде чем закрыть крышку, — но это необходимо.       После чего ёмкость занимает место у него в рюкзаке. Наружу оттуда появляются два мотка верёвки.       На склоне поодаль уже давно ждёт своего часа пара валунов. Они не слишком крупные, но их общая масса всё ещё преодолеет выталкивающую силу, когда тело вздуется от птомаинов. Подкатив камни поближе, Кира контрольный раз дёргает за альпинистские крюки, которые предварительно ввинтил в оба, и продевает в ушко каждого концы верёвок. Одна обматывает лодыжки, другая — шею убитой. Чтобы не всплыли руки, Кира завязывает ей рукава в узел за спиной.       На миг замирает. Оглядывает девушку и непроизвольно косится в ту сторону, куда направлен её застывший взгляд. А там — кирпичный свод моста, усеянный аляповатыми граффити.       — Да никто за тобой не придёт, уймись. — Кира морщится и ещё раз озирается. Сумерки быстро вступают в свои права. Влажно. — Скажу как есть: ты у меня не первая. Нет, в этом штате, конечно, первая. Но всё же: с годами я кое-чему научился.       Снова, уже с трудом, Кира поднимает её с земли — несёт вдоль реки, туда, где поглубже. Её разбитый нос утыкается ему в плечо, а серёжки с противным треском то и дело елозят по прорезиненной ткани, цепляясь за что-то.       — …и как же хорошо, что в вашей стране всем на самом-то деле друг на друга плевать.       Раскачавшись немного из стороны в сторону, он разжимает хватку — балласт с глухим всплеском скрывается под водой в паре метров от берега, утягивая труп за собой, а камешки на берегу омывает волна.       По зеркальной глади расползаются круги. Стылый воздух липнет ко лбу. В лёгких покалывает.       — Adieu, ma petite amie.       Стоит сердцебиению подуспокоиться, Кира оборачивается и идёт к рюкзаку. Точь-в-точь по своим следам — хотя что и может отпечататься под золотистым ковром, так это подошвы сапог на два размера больше, чем он носит сам.       Все листья с брызгами крови или хоть чем-то похожим отправляются в отдельный пакет-гриппер. Спиртовая салфетка, протёршая скальпель, — туда же.       Убедившись, что всё чисто, Кира взбирается по склону обратно. Срывает с уже горящего фонаря бечёвку, сматывает её — тоже в пакет. Заслышав мотор запоздалой машины, притворяется, что чистит обувь. На деле — протирает бетон в том месте, куда впечатался нос Маргарет. Салфетку — в пакет. Перчатки, наконец, тоже. Освобождённые, его пальцы по очереди сгибаются до хруста.       Всё прошло как нельзя лучше. Кира усмехается, рассматривая опять отросшие ногти: что-что, а эта примета его ещё не подводила.       Ближе к выходу из лесополосы в кустах под деревом припаркован велосипед. Цифры на кодовом замке выстраиваются в комбинацию 235813 и с лёгким щелчком разъединяют крепление — но только чтобы вскоре оно сомкнулось вновь, под рамой.       Колёса начинают наматывать на покрышки тротуар. Свежий ветер приносит запах хвои. Деревья постепенно расступаются перед жилым кварталом.       Кира выжимает из механизма всю мощность, напрягая ноги до боли в мышцах, проносясь по улице так быстро, что свет в окнах размывается в сплошную ленту. Остаётся избавиться от последних улик. Он сворачивает на северо-восток по Уайзис-Милл-роуд. Эта богом забытая тропа без фонарей — короткий путь к цивилизации.       И вдруг благоговейная дрожь со всего его тела будто концентрируется в районе сердца. Но спустя секунду она обретает более осязаемую форму — вибрации от входящего звонка.       Под скулами Киры начинают играть желваки.       Проехав домик мастера кладочных работ, Кира сбавляет обороты и откидывается назад. Его пальцы сползают с руля и тянутся к горловине плаща. Молния разъезжается — нащупав в кармане нужный пакет, он достаёт оттуда всё не умолкающий телефон. Судя по номеру, это спам. Ну конечно: кто ещё будет звонить этой серой мыши?.. Прямо сквозь плёнку Кира подцепляет ногтем сначала заднюю крышку, а потом и аккумулятор.       Тишина. Наконец-то.       Однако план уже нарушен. Вот дрянь.       Наклонившись вперёд, он тормозит — так резко, что чуть не кувыркается через руль.       Во рту пересохло. Глаза прищурены. Гипнотизируют одну незримую точку на земле. В голове — рой мыслей о том, что ещё могло пойти не так. В рюкзаке — напоминание о том, ради кого вообще стоит стараться.       — Да… да, вы обе правы. Не здесь. — С этими словами он убирает пакет обратно. Пару раз глубоко вдыхает и снова трогается.       Он и так уже в тринадцати минутах езды от моста Генри-авеню. Даже если телефон убитой засветился в этой соте, криминалистам придётся постараться, чтобы найти тело.       — Я бы и не посмел выбросить электронику в лесу. Знаете, сколько тяжёлых металлов так попадут в грунтовые воды?..       Уголки его побледневших губ расплываются в улыбке, а через секунду он уже заливается звонким смехом. Эхо скачет по поребрику между асфальтом и ручьём, пугает сонных лягушек.       — Я? Лицемер? Кх-х… Ни в коем случае. Ну сами посудите: труп в реке и телефон — разные вещи. А мне здесь ещё жить и жить. Филадельфия… Филли. Мне правда нравится здесь.       Вскоре дорога упирается в ресторанчик «Вэлли Грин», который уже час как закрыт. Кира прибавляет скорости и вспархивает на мост. Ещё некоторое время фара на его руле остаётся единственным источником света, пока из-за очередного поворота не показывается пустая автостоянка. С краю, вокруг горящей бочки, расположилась компания бездомных.       — Приехали, — мурлычет себе под нос Кира, паркуя велосипед в отдалении, за биотуалетами. Юркает в одну из кабинок.       Внутри ещё более зябко, чем на улице. Ёжась, Кира торопливо расстёгивает плащ. Впрочем, его голову по-прежнему защищает шапка, полностью скрывающая волосы, а свитер поверх рубашки по плотности напоминает кольчугу. Спину греет рюкзак.       Бак для отходов любезно поглощает сначала крышку с аккумулятором, а потом и сам телефон Маргарет. Теперь это проблема эко-служб. Пакет из-под него Кира засовывает в нагрудный карман, а сам плащ аккуратно сворачивает в комок.       Хорошая вещь, на самом деле. Качественная. Жаль лишь, что одноразовая — как и всё его снаряжение для охоты. Но быть параноиком на свободе лучше, чем скептиком в тюрьме.       — Эй, парни, как жизнь? — Натянув улыбку-тетиву, он со свёртком улик под мышкой подходит ближе к огню.       Размеренная беседа тут же стихает, и лица под выгоревшими кепками поворачиваются в его сторону. Несколько пар суженных, покрасневших от дыма глаз с любопытством косятся на него из-под кустистых бровей. Не дожидаясь ответа, он продолжает всё таким же непринуждённым тоном:       — Я немного заплутал. Не подскажете, далеко ли до главной линии?       — Ты в Честнате, брат, — хмыкает ближайший из молчаливых собеседников. Остальные вразнобой кивают.       — Да-а. — Кира чешет в затылке, ненавязчиво подшагивая всё ближе. — Можно тогда я тут с вами хоть отогреюсь?       Мужчины нехотя расступаются, впуская его в круг. Киру обдаёт жаром и душком давно не стиранных вещей. Нисколько не меняясь в лице, он благодарно кивает и подставляет ладони к краю бочки.       — О, кстати, — будто только что вспоминает он. — Думаю, вам это пригодится больше…       И прежде, чем окружающие успевают что-либо разобрать, он кидает свой плащ в огонь. Жерло откликается снопом искр и облачком ещё большего зловония.       — …ткань прорезинена. Гореть будет долго.       — Э-эй, что там за дичь? — Рыжий бородач морщит мясистый нос.       — То, — горестно вздыхает Кира, — что когда-то было бассейном. Пока у меня из рук однажды не вырвалась газонокосилка…       Собеседники недоверчиво переглядываются между собой.       — А сюда-то ты нахрена его притащил? — раздаётся кряхтение из-под козырька замызганной кепки «Арканзас».       — Да вот ехал сдать его на переработку, но вдруг подумал, что вам будет нужнее, — поджимает губы Кира. Кусает нижнюю изнутри. Бомжи чуть ли не оскорблённо фыркают. — Ладно, шучу, конечно, — закатывает он глаза. — Я кое-кого пришил, и надо избавиться от улик.       На этот раз в ответ слышатся… добродушные смешки. Кто-то похлопывает его по плечу.       — Серьёзно, парни?..       — Поверь, брат, — качает головой тот, что с проседью в усах, — в уголовке так просто не признаются. Всё ж грешки отпечаток-то накладывают…       — И то верно, — подхватывает один темнокожий. — Вот, помню, лет двадцать назад чалился я за…       И разговор вспыхивает по новой. Словно Киры там и нет.       Рассматривая собеседников одного за другим, вслушиваясь, кто, где, когда и за что, он кривится в ухмылке.       Разумеется, он в Честнате. Отсюда на велосипеде — сорок семь минут. Главное — не попасться камерам, а то жители этого района иногда даже слишком трясутся за свою частную собственность. Но хотя бы на тропе в лесу их быть не должно.       Кира уходит по-английски.       Снова узкая дорожка между деревьями. Затем — снова бетон под колёсами и кометы-фонари над головой. Вереницы спящих машин. Мерный стрёкот цепи.       Пока в конце улицы песочной гармошкой не разворачивается нужный многоквартирный дом. Где-то далеко за ним искрится неоном центр города. Ночной туман размывает красные заградительные огни в сплошной зубчатый контур.       Велосипед, протерев покрышками брусчатку, тормозит перед стеклянными дверями. Промчавшийся ветерок ерошит пожелтевшие кусты на клумбах. Над главным входом, по бокам от вывески «2601 Парквэй», лениво колышутся флаги.       — Боже, храни Америку, — шепчет Кира, прокатывая велосипед между колоннами.       Металлодетектор в кабине начинает пиликать, и старушка за стойкой, встрепенувшись, отрывает взгляд от книжки. Щурится. Затем спешно жмёт кнопку на пульте управления — внутренние двери с глухим шорохом разъезжаются.       — Вечер добрый, миссис Пруденс.       — Добрый-добрый, — шепелявит та приветливо. — Вы сегодня, поздновато, мистер Ягами. Проголодались, небось?       — Как раз заезжал поесть, спасибо, — улыбается он, ускоряя шаг в направлении колясочной.       Не хватало ещё, чтоб эта бабка снова потчевала его своими пирогами. Там же сплошные углеводы да транс-жиры! Но голос консьержки продолжает разноситься по просторному вестибюлю:       — Это не в «Дасиву», случайно?       — Да-да.       — И как там?       Кира резко останавливается. Его пальцы до побеления костяшек сжимают руль. Глубоко вдохнув и выдохнув, он оборачивается всё с той же улыбкой на лице.       — Замечательно, мэм. Знаете, мало в каком ресторане вкус морепродуктов действительно чувствуется. Особенно могу посоветовать их онигири с лососем и вегетарианское меню.       Отчеканив это, Кира шмыгает к автоматическим дверям. Припарковав велосипед на привычном месте, он несколько секунд стоит с закрытыми глазами, перед тем как пойти назад.       — А…       — Миссис Пруденс! — смыкает он ладони на ходу. — Я был бы рад ещё поболтать… но! — Треугольная кнопка загорается, и лифт устремляется вниз. — Уже скоро ложиться, а у меня есть дела. Давайте как-нибудь потом.       Прощание старушки разбивается о воссоединившиеся створки.       Внутри Кира стягивает шапку, прочёсывает пятернёй волосы и прислоняется затылком к холодной стене.       — Да, янки. Если я японец, то жрать должен только суши, конечно.       Седьмой этаж. Общесоседская зона: диваны, книжные полки и даже пианино — тонет в мягком свете потолочных плафонов. По полу бегут мраморные узоры, а дощатые стены украшает ряд картин.       — Вот мы и дома.       По квартире разлетается эхо его торопливых шагов. Щёлкает выключатель. Схватив с ближайшего кресла подушку, Кира швыряет её на журнальный столик и аккуратно опускает на освободившееся место рюкзак. Выуживает оттуда контейнер. Двумя руками несёт его на кухню. Наконец срывает крышку и закусывает губу.       Чужая кожа ещё тёплая и такая бесконечно мягкая. Он по очереди вытаскивает наружу обе кисти — освобождает от марли, долго гладит их пальцами. Прежде чем открыть кран и, помедлив пару секунд, подставить их под горячую воду.       К сливу спиралью тянутся красные струйки.       — А ваша хозяйка-то умница… была. — Склонив голову набок, Кира рассматривает своих новых сожительниц. Прозрачные капельки стекают по узким ладоням, огибают костяшки, ползут по тонким, пропорционально длинным пальцам и расплываются по аккуратно подпиленным крупным ногтям. — Идеально. Ненавижу яркий маникюр. Это так… пошло.       Ещё немного полюбовавшись, он кладёт правую на полотенце, а левую держит на весу, пока распахивает створку шкафа. На фоне тёмного дерева вырисовываются кружки. Все белые и одной формы. Расставлены строго в шахматном порядке.       В раковину приземляется мензурка.       — Все помнят закон Архимеда? — усмехается Кира, доверху заполняя её. Затем он погружает туда кисть, ждёт, пока вода перестанет литься через край, и вынимает. — Тысяча двести минус восемьсот пятьдесят… Значит, на вас обеих мне понадобится семь литров десятипроцентного.       Дверь купе плавно отъезжает в сторону, открывая вид на костюмы «Валентино». Но сейчас он лишь бесцеремонно раздвигает их и вытаскивает из недр шкафа чемодан с кодовым замком. Внутри стоят две высокие бутыли с полипропиленовыми крышками на широких горлах. Одна на треть заполнена мутной буроватой жидкостью.       Кира берёт другую, с дистиллированной водой. Из пакета, что лежал по соседству, в неё сыплется белый порошок.       — Смейтесь-смейтесь, но это не «ангельская пыль». Просто бензоат натрия. Знаете, формалин ужасно непрактичен. Токсичный, так ещё и обесцвечивает ткани. Делает их жёсткими.       Он подхватывает бутыль и тщательно встряхивает её.       — …но с бензоатом другая проблема, — вздыхает Кира, вернувшись на кухню. — Для нормальной фиксации его концентрация в тканях должна составлять хотя бы один процент. А это — минимум пара дней. Чёрт, я даже… даже не представляю, как дотерплю.       В ответ на нажатие ящик стола плавно подаётся вперёд. Под кухонными принадлежностями обнаруживается несколько упакованных шприцев.       — Обещаю… — Игла одного из них погружается в бутыль, и жидкость медленно заполняет цилиндр. — Я буду нежен.       Каждая из кистей получает укол между средним и безымянным пальцами. Затем Кира напоследок касается губами тыльной стороны обеих и ласково пожимает их. И наконец нехотя опускает в раствор.       Бутыль встаёт на своё место. Другую же Кира берёт и тащит в ванную — начинает шуметь вода. Вскоре он приходит обратно. Роется в чемодане — потом по дороге на кухню накидывает халат, надевает защитные очки, перчатки и респиратор. Достаёт из шкафа шесть пачек соды. Включает вытяжку на полную мощность.       — Что ж, — цокает он языком, гипнотизируя взглядом содержимое бутыли, — пора прощаться. Это были хорошие полгода. Но я… слишком ветреный. Водолей — ты же знаешь.       На дне ванны растворяется сода. Тем временем Кира отвинчивает крышку и начинает осторожно выливать кислоту в воду. В воздух с громким шипением поднимается пар.       Вентиль, тихо скрипнув, проворачивается, и донный клапан пускает жидкость по трубам. Когда журчание стихает, становится слышен отрывистый смех из-под респиратора.       — Значит, «просто так не признаются». Ошиба-аетесь, друзья. Ох, как же вы ошибаетесь. Это не уголовка… если тебе весело.