Во имя отца

В храме пахнет ладаном и холодным воздухом. Надо бы попросить настоятеля заняться отоплением, иначе прихожане замерзнут насмерть раньше, чем отец Михаил отпустит им грехи. Но выслушивание одних и тех же признаний ужасно утомительно, и Михаил иногда не может бороться со скукой иначе, как подсчитывая, в скольких грехах ему созналась паства. Двадцать три завистника, пять чревоугодий, двадцать лентяев, три признались в воровстве, и один пожилой мужчина сказал, что гневлив. И невероятное множество прелюбодеев, которые, запинаясь и кряхтя, рассказывали тонкости своих любовных похождений, ожидая, что Михаил в конце скажет: — Дочь моя, я отпускаю тебе грех твой и накладываю епитимью в виде тридцати прочтений двадцать шестого псалма, дабы больше ты не думала о прелюбодеяниях с мужем сестры своей. Но каждый раз после этого хочется хорошенько встряхнуть всех этих людей, наступающих на грабли всё снова и снова. Получающих удовольствие от того, что знают: он будет слушать, кивать, невидимый, скрытый в тени исповедальни, а потом скажет, что всё прощено. Дверца со скрипом отворяется, вырывая Михаила из раздумий. Он ждет несколько секунд и буднично говорит: — Не усрамись и не убойся меня, но всё скажи открыто, и ты получишь прощение от Бога. — голос тонет в обивке исповедальни, по ту сторону от Михаила полная темнота и глубокое тяжелое дыхание. — Святой отец, — от вкрадчивого голоса по спине ползут мурашки, — я согрешил. — Сын мой, слушаю тебя. — отвечает Михаил, но вместо уверенного тона получается дрожание и сип. — Михель, — за небольшой ширмой слышится шорох, — ты обещал, что позвонишь. — Я... — и вот уже не холодно, а душно, и Михаил чувствует, что колоратка жмет, как стальной ошейник, и хочется сорвать её. — Уилл, я не смог. — Мне нужно увидеть тебя. — он говорит быстро и взволнованно. — Михель, я серьезно. — Нет. Ты должен исповедоваться. Тишина, кажется, топит их. Даже сквозь задвинутое окно между ними Михаил чувствует тяжесть, давящую на плечи и заглушающую гул от разговоров в храме. И нет уже запаха ладана и парафина, только запах привычного шампуня, которым Уилл пользуется уже бог знает сколько лет. Михаил не видит его, но точно знает, как выглядит его друг. Даже в детстве он не был робкого десятка и защищал субтильного Михеля перед дворовыми пацанами. А став постарше, он часами пропадал на боксерском ринге и теперь мог похвастаться крепкими мышцами. Наверняка его кожа смуглая от постоянного палящего солнца, вьющиеся темные волосы отросли почти до плеч, на правой скуле шрам, а орлиный нос, Михаил почти уверен, подбит. — Я не исповедоваться пришел. — почти обиженно выдает Уилл. — Кончай издеваться. — А что же тебе нужно? — Мне нужен ты. — подумав немного, он добавляет: — Благослови меня. Ты знаешь, я не пойду туда без твоего благословения. — Значит, ты его не получишь. Богу угодно, чтобы ты покончил со своими преступными деяниями и стал добрым христианином. — А мне угодно отыметь тебя прямо на алтаре, но я ведь... — Уилл замолкает, шумно выдыхает. — Михель, прости. — Я могу позвать охрану прямо сейчас. В горле ком, и хочется выйти из исповедальни, обнять друга и просить его прекратить рисковать собой. Михаил каждый день проверяет газеты и смотрит новости, только бы убедиться, что Вильгельм Суаэр не найден мёртвым в своей постели или не подстрелен где-то на заброшенном заводе. — Михель, прости меня. Ужасно хочется увидеть его, убедиться, что он прежний и что Михаил не обманывается, думая о нем лучше, чем есть на самом деле. — Не забывайся, сын мой. — Помолись за меня, Михаель, прошу. — Хорошо. Позже, а сейчас... — Дай мне руку. — хоть слова и напоминают приказ, похожи больше на мольбу. Михаил не может не повиноваться и дрожащими руками отодвигает ширму, разделяющую его и Уилла, и на ощупь находит его ладонь своей. У Уилла длинные крепкие пальцы, то тут, то там усеянные шрамами. Он сжимает руку Михаила, отчего бусины четок нагреваются. Все чувства обостряются, а нервные окончания будто воспаляются в тех местах, где их кожа соприкасается. Это самый близкий контакт, который они могут себе позволить. Но даже его много: сердце заходится, и в легких нет воздуха, а глаза щиплет. — Отец Михаил. — шепчет Уилл. Теперь ладонь Михаила закована в его руках, и четки почти болезненно давят на тонкую кожу и хрупкие кости. — Мои парни теперь контролируют всё от церкви святого Эгидия до парка Серенгети. Но зарвавшиеся малолетки из Нордхорна порываются выступить против нас. Он говорит так серьезно и заинтересованно, а Михаил может думать только о пальце, давящем на чувствительную ямку на запястье, и комкать сутану на худых бедрах, чтобы хоть как-то выплеснуть переполняющие его чувства. — Мы получим всю Нижнюю Саксонию, и тогда я сделаю тебя епископом, отец Михаил, или положу к твоим ногам северные земли, если позволишь. — Уилл, прекрати. — голос позорно срывается, и в исповедальне слышен смех. — Слушаюсь, святой отец. Позволь мне. Михаил кивает в темноту и сжимается на скамейке, как робкая школьница, а в следующую секунду губы Уилла накрывают костяшки его пальцев. Его руку целуют много раз за день, но только Уилл делает это с таким жаром, страстью и почтением. Когда Михаил сказал ему, что станет диаконом, Уилл был в бешенстве. Он как сейчас помнит день, когда объявил другу своё решение, как Уилл побелел на глазах, как крепко сжал губы, а потом сломал кофейный столик в гостиной своего отца. Он кричал и кричал, и говорил, что никогда не примет этого, и заставит его пожалеть об этом, и вернуться к нему. Но уже через год стоял на первом причастии, которое отец Михаил проводил в святом Клементе. А когда очередь дошла до него, встал на колени, прожигая взглядом дыру в смущенном и алом лице молодого священника. И, зная о его власти и жестокости, он легко мог бы сделать с Михаилом что угодно, и никто бы не смог ему помешать. Но он с ужасающей преданностью называл когда-то близкого Михаэля строгим «отец Михаил» и ни разу не пропустил ни одну службу, за исключением тех дней, когда был прикован к постели после ранения. Но тогда Михаил сам приходил к нему и долго молился у его больничной койки. А теперь, так же стоя на коленях, Уилл целует его руку, оставляя на бледной коже влажный след. После того как он выходит из исповедальни и его шаги гулко отдаются о стены храма, Михаил еще долго не может сдвинуться с места, прижимая четки к груди.