Во имя отца

Уже в шестнадцать лет Михель понял, что всю свою жизнь посвятит людям. Он рос глубоко верующим, добрым и ответственным. Ему нравилась идея полного служения своему делу и Богу, а ещё он хотел получить прощение. После своего первого причастия Михель попросил родителей записать его в приходскую школу. Возможно, в этот день его сердцу открылось таинство древнего ритуала, а может, ему понравилось, как он шёл с Уиллом по чистым и нарядным улочкам Ганновера в белой накрахмаленной одежде, а рядом — добрых полсотни других детей, а впереди них, как ангел, шёл пожилой священник. От его плувиала веяло чистотой и торжественностью, и для Михаэля всё это сложилось в удивительную картинку, на которой он чётко нашёл место для себя. Но вот Уиллу там места не оказалось. — Ты, Михель, не думаешь и меня втянуть в это дерьмо? — спросил однажды друг прямо за завтраком. Родители Михеля, молодые и скромные люди, покраснели от грубости подростка, но ничего не сказали. Им нравился Вильгельм, и они знали, что он никогда не втянет их сына в беду, поэтому сквозь пальцы пропускали его едкие комментарии и выходки. Михелю и Вильгельму было суждено стать друзьями. Родились они с разницей в пару дней, их матери всю беременность ходили под ручку и сплетничали о том, что если у них родятся мальчик и девочка, то нужно их обязательно свести, а если нет — то крестить в один день, чтобы те стали родственниками. Молодые наивные будущие мамочки с радостью выбирали пинетки и чепчики для своих малышей и фантазировали, как им будет всем вместе весело. Михель родился первым, и в этот день было удивительно тепло для середины декабря. Снег падал мягкими хлопьями, и больница была украшена плетёными ангелами и еловыми ветками. И сам Михель был похож на крохотного ангела: такой же пухленький, румяный и с огромными карими глазами. Вильгельм родился в сочельник. Выла вьюга, в паре кварталов от больницы перевернулся автобус, и врачи суетились вокруг раненых пассажиров. А у юной Моники — эклампсия, и первый крик новорожденного Вильгельма оказывается плачем по матери, которую ему никогда не узнать. — Малыш родился прямо с Христом, — судачили врачи. — А глаза-то у него бесовские, — отвечали медсёстры. Бесовскими называли серые глаза Вильгельма, до того стальные и дождливые, что, казалось, в них можно было увидеть свою душу, если вглядеться повнимательнее. Оттого, наверное, люди старались подолгу не смотреть на ребенка. Отец Вильгельма, безутешный вдовец, старался воспитывать сына как надо, как учили. А семья Михеля решила, что смерть Моники — их общее горе, поэтому у Вильгельма был надёжный отец, добродушные крёстные родители и Михель — названый брат. — А вот представь, как мы разъезжаем на такой же машине, — заводил ту же шарманку Уилл. Стоило мальчикам войти в пубертат, как благородное «Вильгельм» сократилось до американизированного «Уилл», а Михель так и остался Михелем. — А? Как тебе такое? — не унимался Уилл. — Здорово будет, — уклончиво отвечал Михель, искоса глядя на сбитые костяшки на руках друга. — Ты бы обработал их, а. — Ха, да к чёрту. Вечером тренировка. Михель кивнул и пошёл за другом. Лето было в самом разгаре, и солнце прилично пекло, а от нагретой брусчатки веяло жаром. Двое подростков хотели укрыться у реки; пройдя короткий путь от башни Эгидия до середины улицы Лайне, они уже устали и теперь ковыляли до дворца. Много говорить не хотелось, да и не было смысла. Добравшись до дворца и ловко перемахнув через забор, Уилл и Михель пробрались к лестнице, ведущей прямиком к воде. — Вот это кайф, — выдохнул Уилл, набирая холодную воду в ладони. — Вода грязная, не пей, — напомнил Михель. — С хрена ли она грязная? — В неё раньше помои выбрасывали, — быстро сказал Михель, наблюдая, как по лицу друга ползёт брезгливость. — Нам же на уроках рассказывали, ты чем слушал? — Как, помои? — Ага, когда это была королевская резиденция. — Чёрт, — просипел Уилл, отряхивая руки. С минуту молча смотрел на мерцающую под солнцем воду, а потом решил наплевать и сел на лестницу, свесив ноги в воду. Михель тихо посмеялся и сел рядом с другом