Во имя отца

С того дня минуло две недели, и всё прошло именно так, как должно было. Нали на следующей же исповеди сказала, что всё изменилось, и постаралась, как будто, успокоить Михаила. В тот же день он заметил, что её отчим явно хромает и выглядит помятым. В теле сразу появилась лёгкость, словно Михаил вдруг обрёл вполне реальные крылья или с его души наконец сняли тяжкий груз. Это было прекрасно. Потому что впервые за долгое время Михаилу показалось, что он сделал что-то важное, стоящее и достойное, что-то такое, из-за чего он и решил стать священником. Но сразу после радости к нему пришло осознание того, что он перешёл черту вседозволенности, и что хуже всего — ему это понравилось. Он испробовал сладкий вкус власти, ведь теперь он мог быть тем, кто отвечает на молитвы Богу. Михаил думал о том, чтобы сказать об этом своему исповеднику или же старшим по сану, но немел, стоило только открыть рот. Он сразу вспоминал Уилла и то, что тот сказал об ответственности. Михаил взял на себя грех и должен на себе нести всё, что причитается, без возможности понести наказание за содеянное. Потому что он не должен раскаиваться. Примерно через две недели на исповедь к нему пришла женщина, которая боялась говорить. Сначала пыталась оправдываться, но всё же смогла выдавить из себя признание. — Отец, это просто работа. Но я знаю, что это плохо. Понимаете, я должна. Я должна спать с мужчинами за деньги, потому что долг... Святой отец, скажите мне, Бог простит меня? Михаил знал эту женщину. Она росла в бедной семье, родила ребёнка в восемнадцать, а недомерок муж сбежал, оставив с крошкой на руках. Череда неприятностей — и вот она сидит рядом с ним, плачет. Когда Михаил попросил Уилла поговорить с ним, в желудке неприятно тянет, а щёки краснеют. Михаил знал, каким может быть Уилл. Даже в пору своего юношества он никогда не был тем, с кем можно спорить, а что говорить про него сейчас. Это был человек, которому Михаил мог доверять полностью, и доверить что угодно: секрет, чью-то безопасность и свою жизнь. Но плохо, что он до сих пор имеет над ним такую власть. — Слушай, Михель, ты точно уверен, что хочешь делать это? — Ты против? Тебе это очень трудно? — Совсем нет, дело в другом. Это на тебя не похоже, совсем. Последствия, помнишь? — Я беру их на себя. Если твоих парней из-за меня привлекут, то я защищу их. Они же не могли ослушаться своего настоятеля, да? Выдам их за ярых католиков. Уилл прервал Михаила, не дав договорить бессмысленный поток слов. — Речь не о них, а о тебе. Ты точно рискуешь не зря? — Тот мужчина, которого вы припугнули, насиловал свою дочь. — Вот сука. — Теперь он побоится лезть к ней. — Если бы ты сказал, я бы его убил. Мы отпустили его. — Поэтому я и не буду говорить тебе, Уилл. Друг мрачно кивнул, в его взгляде читалась решимость. Это было верно, правильно, именно так, как надо. — Хорошо, я понял тебя. Ты говоришь что делать, а мы делаем. Он никогда ни на чём не настаивал, ему было достаточно сказать, и Михаил уже тянулся к нему, как дрессированный пудель. Этот мастерский навык манипулировать превращал человека в куклу, если того хотел Уилл. Даже в детстве. — Михель, я не буду есть мороженое без тебя, — сказал уже. — Или ты сейчас ешь мороженое, или я выброшу его. Я что, зря купил нам? — В школах скука, если там нет тебя. Так что завтра на контрольной списываем? Именно поэтому такая мягкая покорность заставляла нервничать, ожидая, когда же выяснится выгода Уилла. Но игра стоила свеч, значит, с проблемами Михаил разберётся позднее. Но пока всё шло как надо. Через какое-то время на исповедь вернулась та женщина и сказала, что ей предложили работу и дали ссуду на выплату долга. Она благодарила Бога, отца Михаила, и наверное, она никогда не догадается, что за всем этим стоял ещё и Уилл. А он точно втянулся: как только помог той женщине, принялся говорить о том, что они могут сделать дальше вместе. И сам Михаил думал об этом. Всё завертелось, одна и за другой, один звонок за другим, и с каждым новым человеком ощущение собственной силы выпрямляло спину и вдохновляло. И это всё было совершенно удивительным, как и то, что Уилла однажды в церкви не было, и вот этот факт непонятным образом заставлял нервничать. Он не появился ни в первое воскресенье, ни во второе, и тогда Михаил написал ему, но ответа не было. До вечера он как-то держался, игнорировал то, что у горла уже стоит комок от невкусного ужина, и отвлекался на всё подряд. Но когда окончательно стемнело, он сорвался, позвонил, и трубку ожидаемо поднял не Уилл. — Святой отец, — Михаил узнал голос одного из ребят Уилла. — Добрый вечер, где Вильгельм? — Его ранили. — Почему не сообщили мне? — Просим прощения, падре, мы просто... — Он в больнице? — Дома. И Михаил поехал к нему. Подумал было, что слишком много контактов вне церкви, но потом попытался вспомнить, когда в последний раз случалось так, что ему, Михаилу, не говорили о ранении. В доме его встретил тот самый человек, который ответил на звонок. Почтительно кивнул и предложил проводить до комнаты Уилла, но Михаил сказал, что знает дорогу, и пошёл сам. Было тревожно — не то слово; накопленное волнение обрело структуру, и теперь было понятно, чего стоит бояться. В комнате Уилла были люди. Несколько парней, которых Михаил видел прежде, и доктор, с которым Михаил встречался по делам благотворительности. Как всегда бывало с людьми Уилла, стоило только Михаилу зайти, как все тут же повернулись и уставились на него. Они загораживали кровать, на которой, должно быть, лежал Уилл, и Михаил почти раздражённо поприветствовал всех. Оставалось надеяться, что ему объяснят, что происходит. — Могу я увидеть Вильгельма? — спросил Михаил. — Святой отец, зачем вы приехали, на улице ночь. — несуразно пробормотал мужчина со шрамом на лбу. Ответа не было, не при докторе, который исподтишка точно наслаждается возможностью перемыть косточки священнику с друзьями на ужине. — Не беспокойтесь обо мне. Есть обязанности, которые на человека возлагает дружба. Это одна из них. Никто не стал оспаривать его слова, но Михаил с огромным трудом сдерживался, чтобы не крикнуть им «валите отсюда», чтобы они перестали загораживать Уилла, чтобы оставили их наедине. Но они пялились на него, и нельзя было ни на секунду отвести взгляд, дать слабину, потому что сплетен будет не расхлебать, потому что это больше, чем нужно. — Как состояние Вильгельма? — натянуто вежливо поинтересовался Михаил. — О, оно уже стабильное. — ответил доктор. — Уже? — переспросил Михаил; доктор кивнул. — Могу я его увидеть? Все быстро закивали и расступились, создавая почти коридор, освобождая проход к Уиллу. Он лежал на кровати без единого движения, и если бы не болезненно сжатые губы, Михаил подумал бы, что он просто заснул. Столько лет, а он никак не смог привыкнуть к нему в таком виде; каждый раз горло сжимают спазмы, а голова начинает кружиться. Когда они были молодыми парнями, Михаил ложился на кровать рядом с Уиллом, держал его за руку, утыкался носом куда-то в плечо и слушал, как он дышит. Как будто пока он внимательно подсчитывает паузу между вздохами, тот будет в порядке. А затем Вильгельм приходил в себя и очень аккуратно выдыхал на их скреплённые ладони, заставляя волну мурашек пробежать прямо до шеи. Наконец Михаил остался в комнате один и мог спокойно помолиться. Он встал на колени рядом с изголовьем кровати, сложил руки и начал читать молитвы, одну за другой. Это успокаивало. И хоть он и знал, что с Уиллом всё будет в порядке, он точно знал, что хоть как-то может повлиять на происходящее. Это был его долг, как ни крути. И сам того не замечая, Михаил случайно уснул прямо на полу, положив руки и голову на кровать. Проснулся он от мягкого голоса, повторяющего его имя. — Хэй, Михель. — тихо позвал Уилл. — Михель, ты всю ночь тут просидел? — Что? — сонно пробормотал Михаил. — Ты как себя чувствуешь? — Лучше. — Уилл наблюдал за тем, как Михаил пытается размять затекшие конечности. — Выгляжу гадко, да? — Почему они мне не позвонили? — Это я приказал. — Уилл поморщился, попытался приподняться. — Не хотел, чтобы ты видел меня таким. Это Джек проболтался? — Михаил кивнул. — Прибью урода. — Он должен был мне сказать, не вздумай наказывать его. — О, так ты мной командуешь? — Уилл зашёлся в кашле, и Михаил подошёл к нему, чтобы поправить подушку. — В доме кто-то есть? — Нет, они ушли несколько часов назад. — Михаил сел на кровать, протягивая другу стакан воды и таблетки. — Герр Хольц сказал, что нужно выпить до еды. Понял? Ты сможешь позавтракать? Я приготовлю кашу. — Уилл покачал головой, но таблетку выпил. — Сильно больно? — Это не важно. — уклонился Уилл. — Ты молился за меня? Я слышал, правда слышал. — Конечно, я поэтому прихожу, чтобы выполнить свой долг. Ты ведь знаешь. — Ты обманщик, Михель. — Я никогда тебе не врал, ты это знаешь. Почему-то они оба застыли, фраза повисла в воздухе, и стало очень неуютно. — Ты знаешь, мы оба прохерили целую жизнь. — выдохнул Уилл. — Нет, нет, у нас всё отлично. Я служу своим людям, ты своим. Мы были рождены для этого. Да? — Я обычный бандит, а ты посылаешь костоломов к своим прихожанам. — Мы делаем это на благо. — быстро оправдался Михаил. Уилл выглядел помятым, но решительным. Как будто давно назревал разговор, и он не нашёл времени лучше. Почему он просто не согласился на завтрак? Михаил хотел, чтобы утро прошло мирно, чтобы ему не было стыдно смотреть в глаза доктору, чтобы вообще не было стыдно. Но у Уилла, кажется, были другие планы. Михаил перевёл взгляд на приоткрытое окно и кружевные занавески — только бы не смотреть в упрямые глаза. — Думаешь... Как ты думаешь, куда я отправлюсь после смерти? — Зачем ты думаешь о смерти? — Ты отпустишь мне мои грехи? — Уилл наконец смог сесть на кровати. — Я не собираюсь умирать, если ты не проведёшь мне предсмертную исповедь. — Прекрати. — резко оборвал Михаил, ощущая липкий страх, вызывающий навязчивую панику. — Я серьёзно сейчас, Михель. Что делать, если тебя не будет рядом? Я смогу тебе позвонить? — Закроем тему, Вильгельм. — Послушай, — Уилл говорил максимально серьёзно, почти грубо. — Ты можешь притворяться, что всё хорошо, можешь сколько угодно проводить мне исповедь, говорить, что я могу вернуть свою душу себе. Но что меня ждёт? Что Библия говорит на этот счёт? А? Что будет со мной после смерти? Ты сможешь отпустить мне грехи? — Да. Да, Уилл! — А те, за которые я не раскаиваюсь? — Ты должен признать грех и попросить за него прощение, тогда я смогу отпустить его тебе. — Михель, я не могу признать свою жизнь грехом, понимаешь? — Но это грех. — Не всё это грех. — Ты должен раскаяться! — Но я не хочу! — Тогда не умирай! — закричал Михаил, задыхаясь. — Я буду внизу готовить кашу, ясно? Ни черта не ясно. Нужно попрощаться, позвонить кому-то из его ребят и уйти, уйти навсегда, и никогда не возвращаться. Вспомнить, что он принял решение, обдумал его и не должен жалеть. На кухне было всё знакомо. Михаил знал, где можно найти овсянку, на какой полке молоко и какая кастрюля подходит для готовки. Если бы не нервная дрожь в пальцах, было бы даже весело. На телефоне ни одного пропущенного — никто не искал его. Это даже неприятно, как будто потребности в нём никакой не было. Каша приятно булькала на огне, пахло изумительно, даже желудок заурчал от предвкушения — оказывается, последний раз Михаил ел больше двенадцати часов назад. Отбросив прежние мысли, Михаил переложил кашу в тарелку и вернулся в комнату, где на кровати по-прежнему сидел Уилл. — Надеюсь, ты проголодался, потому что каша чудесная. — буднично сказал Михаил, делая вид, что всё в порядке.