Сказки из картонной коробки

Я никому не рассказывала, что умею летать. Всё равно не поверят. Или попросят продемонстрировать. А я не по заказу летаю, а вдруг отрываюсь от земли. Может быть, даже в те самые моменты, когда уже забываю, что это могу. Не знаю точно, когда это случилось впервые, сколько мне было лет. Помню точно, что в школу ещё не ходила. Был праздник: то ли день города, то ли первое мая, и папа взял меня то ли на демонстрацию, то ли на гулянье. Солнце светило ещё не по летнему и на площади продавали наполненные гелием воздушные шарики. Пластиковая верёвочка скользила в потной ладошке, шарик рвался в небо, но я довела его до самого двора. Утянула за собой как непослушного щенка на поводке. И только во дворе — не уследила. Девочки пинали камушки и расчерчивали палками плотно утоптанный газон, играли в земли, и я захотела с ними. Зацепила петельку за спинку скамейки и строго наказала шарику ждать меня. Он рванул сначала влево, потом вправо, а после притих, завис строго вертикально. И дождался бы, если бы не Борька из подъезда напротив. Вышел во двор, схватил мой шарик и стал бегать с бессмысленным «У-лю-лю!» вокруг единственной запаркованной машины. Шарик был голубой как небо. А Борька какой-то жалкий, с грязными руками и разводами соплей под носом. Допустить, чтобы Борька играл с шариком, трогал его, я никак не могла, и покинув свои территории, бросилась к Борьке. Я его уже почти догнала, потому что хотя Борька и был старше меня почти на два года, ростом он не вышел и убежать далеко не мог. Но вдруг Борька остановился, улыбнулся мне, продемонстрировав неполный комплект зубов, и протянул зажатую в руке верёвочку… Я даже успела сказать «спасибо» вместо заготовленного «дурак», до того как Борька разжал пальцы, и шарик унёсся вверх. Голубое к голубому… Борька закричал: «Обманули дурочку на четыре булочки!» А девчонки бросили игру и толкали его в бока и под локти, проявляя нашу, женскую, солидарность. Только это было уже не важно, потому что я оттолкнулась от асфальта и полетела. В небо! За голубым. И внизу остались и подруги, и Борька, и двор, и крыши дома, а вот уже вся наша улица видна, и помойные баки, и гаражи, и поваленный толстый тополь, верхом на котором сидят школьники, играют в карты. А я летела всё вверх и вверх, пока не настигла свой шарик, не ухватила его за верёвочку. И только тогда стала опускаться. Шарик опускался вместе со мной. Здесь, наверху, было холодно и тревожно, и свободно так, как никогда не бывало на земле. Никто не спросит: а куда ты идёшь девочка, сколько тебе лет и где родители. Некому! И шарик никто не отнимет, и за волосы не дёрнет, хорошо… Только ужасно одиноко. Поэтому я спускалась вниз. К своему двору, к столпившимся детям, задиравшим головы в вверх. К бабушкам, сидевшим на скамейках и протиравшим свои очки: куда это делать девочка со второй квартиры, только была и вот — нет её. К дворничихе тёте Маше, выглянувшей на крыльцо. К плотно утоптанному газону и песочнице без следа песка. Уже пролетая мимо окон второго этажа я взглянула на прощанье вверх — в одинокое голубое небо и выпустила верёвочку из рук. Пусть летит, голубое к голубому. Там, внизу, я буду таскать его на верёвочке за собой, пока где-нибудь не забуду, пока он не разучится летать… Пока сморщенный и пыльный не опустится куда-нибудь в угол. Лучше пусть станет кусочком неба. И я опустилась, а шарик взлетел. И все спрашивали, ну ты что, правда летала? Ты что, умеешь? А я молчала и молчала, и прятала глаза и скоро все забыли. А многие даже не поняли. Например, тётя Маша никогда не смотрит вверх, только на землю: нет ли на ней какого беспорядка? Или бабушки, сидевшие на скамейке, так и не догодавшиеся, куда это я исчезала. А дети — что? Детям — не верят. --- Но я — запомнила. И потом долго, когда родителей не было дома, прыгала с грохотом с высокого стула на пол. И с комода. И с трюмо. Только ничего из этого не вышло, кроме разбитых коленок, хотя я и старалась изо всех сил: зажмуривалась, махала руками. Уже потом я догадалась, что ничего и не могло выйти, когда над головой вместо неба — белёный потолок. В следующий раз я летала уже почти взрослой. Над морем… швыряемая ветром то влево, то вправо. А всё от того, что я так и не научилась удерживать, а отпускать научилась. И уже не только шарики или воздушных змеев, а людей. Даже тех, которые казались очень нужными. Жизненно необходимыми. Но когда я увидела, что я-то не так уж нужна, я нашла в себе силы разжать руку и дальше мне осталось только доверится ветру и полюбить одиночество и свободу… Об этом я тоже никому не рассказывала раньше. Всё равно никто не поверит. Вот и вы не верите, правда?