Лекарство от тоски

Ханме скучно. И в общем-то в этом ужасном вегетативном состоянии ничего нового нет — такое паршивое настроение преследует его по пятам на протяжении последних нескольких лет. Непременно догоняет, когда Ханма пытается убежать — это невозможно — и заключает его в свои жестокие, колючие объятия. Это эфемерное состояние обманчиво ласково прижимается сзади, но долго не медлит — поймав свою жертву, сразу же раздирает когтями ребра, превращая их в кровавое месиво и противно дышит в затылок, опаляя бледную кожу Ханмы своим мёртвенно-холодным дыханием. Ханма привык к этому. Правда. Конечно же он привык. Ханма печально усмехается от этой нелепой мысли и хрустит пальцами на левой руке. На самом деле, нет — не привык. Как бы не старался, как бы не лгал самому себе, но приспособиться к серому, безжалостно пожирающему изнутри чувству тоски и уныния, Ханма всё же не смог. Хотел. Действительно хотел. Потому что испытывать это невыносимо. Потому что эта томящаяся эмоция — с-к-у-к-а — оседает кошмарным ядовидым газом в лёгких и не даёт дышать; мучительно скручивается железной проволкой где-то под грудной клеткой и заставляет сердце кровоточить, замедляя свой ритм. Человеку нужен смысл, чтобы жить — Ханма это понимает — но его личная напасть искореняет всё на своём пути — в голове становится чертовски пусто, безумно и страшно пусто, как будто в нём медленно исчезает то, что называется полноценной личностью. Исчезает то немногое, что Ханма сумел сформировать за свою недолгую жизнь, а удержать это не может, как бы не старался, поэтому он с каждым днем всё больше и больше становится лишь каким-то жалким отголоском человека. Потому что, если мысли и есть, да что и говорить, даже цель у Ханмы имеется, проблема одна — они состоят лишь из одной ужасной, навязчивой идеи — избавиться от тоски. Избавиться. Избавиться. Избавиться. Как угодно. Может вырвать всё из себя подчистую — пустую, полугнилую душу; бьющееся от безвыходности сердце, которое на самом деле, даже не знает, зачем продолжает свой бессмысленный ход; прокуренные лёгкие, которым так тяжело фильтровать воздух и проще, наконец-то, сдаться и чёртовы глаза, которым так сильно надоело смотреть на эту всепоглощающую серость, — а может лучше вырвать всё это из других? Их желания, надежды и мечты? Чтобы не только Ханме было так тоскливо и плохо. Вопрос сложный. И в самом деле, глупо думать, что Ханма не пытался на него ответить. Пытался и ещё как. И конечно же, свои попытки он начал с себя. Ханма подумал, что физическая боль поможет избавиться от этой ужасающей грусти — ему же тяжело именно внутри, ведь чёртова скука засела в венах, мышцах, сухожилиях — может с помощью порезов она выльется наружу. Острые лезвия быстренько побежали по бледной коже, но к сожалению, кроме алых струек крови ничего больше из тела Ханмы не вышло. По крайней мере, ничего хоть отдалённо похожего на избавление от тоски. Но зато цвет крови был красивый, яркий, немного завораживающий своей недолгой теплотой и размеренным движением, и он даже разбавлял немного эту серость вокруг. Ханме понравилось, но надолго этого не хватило — делать себе больно очень быстро надоело. Первое время это было занимательным экспериментом — самобичевание оказалось чем-то новым — но вскоре даже это занятие стало обыденностью и потеряло всякий смысл. Он уже выяснил насколько глубоко может порезать собственную кожу; выяснил, что ему абсолютно не страшно задеть вены — он задел; выяснил, что раны болят, кровоточат и мешают спать. Скучно. Смысл был в том, чтобы развеселить самого себя — и временно это, конечно же, получилось. Одна рука стала кардинально отличаться от другой, только лишь потому что Ханме показалось занятным делом исполосовать в мясо лишь одну правую конечность дрожащей левой рукой. Дрожащей не потому что ему страшно, нет, просто чертовски тяжело держать лезвие, не поранив пальцы и от рождения являясь правшой. Из-за этого все шрамы Ханмы были неровными и чертовски уродливыми. Это было действительно любопытно, но, к сожалению, недолго — повторение одного и тоже действия изо дня в день не могло быть для Ханмы чем-то реально интересным и избавляющим от скуки. Потом Ханма перешёл на других людей. Делать им больно было неплохо. Ломать носы, выбивать зубы, оставлять ужасные гематомы на чужой коже собственными руками, а после слушать жалкие просьбы остановиться и видеть слезы, стекающие по лицам противников, было приятно. Словно он бог, который вершит судьбы. Но оказалось, что драки такие же скучные, как и всё остальное — такое же повторение одних и тех действий. Хватило всего пары месяцев, чтобы понять, что ничего нового и непредсказуемого, Ханма уже не увидит. В этой нелепой насильственной игре всегда было два однообразных финала: ты либо выиграешь, либо проиграешь. Проигрывал Ханма редко, а постоянно побеждать быстро надоело. Вокруг были одни слабаки, сплошь все серого цвета. Легче никак не становилось и скука сжирала, словно ржавчина, быстро и неумолимо, оставшиеся части личности Ханмы, которые хотели продолжать эту нелепую, монотонную жизнь. Одни лишь сигареты приносили что-то подобие радости — блёклой, но хоть какой-то. Алкоголь вызывал лишь тошноту и отвращение. Особенного в тонких никотиновых палочках ничего не было, но ощущение того, как горький дым обжигает горло, убивая клетки его организма и как тёплый пепел оседает на пальцы, Ханме на удивление приглянулось. Эту привычку он решил оставить при себе. Сигарета за сигаретой исчезала у него в руках и пока это не надоело. Когда Ханме исполнилось шестнадцать, он действительно начал отчаиваться, чего не позволял себе раньше. «Неужели такие бесцветные дни будут продолжаться до самого дня моей смерти?» — такие мысли стали посещать его всё чаще. Раньше эти слова приходили раз в неделю, потом начали раз в три дня, потом раз в день, а сейчас каждую минуту крутятся в черепной коробке и это невыносимо. Как будто кто-то невидимый влез в голову Ханмы и заполнил собой всё пустое пространство в ней — Ханма не хочет думать о бесцельности и серости жизни, но попросту не может — его заставляют об этом думать. Он не может жить как все. Эти отвратительные мысли, которые в совокупности с подавляющими гормоны и сущность таблетками, которые Ханма ежедневно принимал, давили так сильно, что реально хотелось выцарапать себе глаза. А зачем они ему нужны, если кроме мерзкого, тошнотворного серого цвета, они ничего больше не видят? Какой смысл видеть серость, если можно видеть непроглядную черноту? По крайней мере, исчезнет глупая надежда найти хоть что-то стоящее в этой жизни — у него ведь не будет больше глаз — и возможно от этого Ханме станет легче. Неделя шла за неделей, дни за бесконечными днями, минуты за минутами и секунды за секундами — Ханма все их считал. Считал и считал. Один — перед тем как насытить свой желудок надоевшей едой, от которой уже выворачивает наизнанку. Два — почистить зубы. Жёсткие ворсинки щётки царапают десна до крови, от ментола горит язык, но Ханма как будто специально это делает, а после подолгу держит во рту мятную жидкость, чтобы ещё и губы невыносимо щипало. Возможно самобичевание тоже осталось его привычкой. Неосознанной. Три — уставиться в стену пустым взглядом и продолжить считать до бесконечности уже в который раз, потому что больше ничего делать не хочется. Сто — лечь спать, наивно надеясь, что завтра что-то изменится. Но ничего не меняется. Остаётся досчитать до тысячи, перед тем как сделать уверенный шаг под едущую на полной скорости машину. Шаг. И всё же Ханма этого не делает. Не потому что внезапно захотел жить, ища смысл своего существования, и не потому, что испугался, нет, просто бог, кажется, всё-таки услышал молитвы Ханмы и послал ему спасение. Не дал умереть. Шутка. Ведь это было бы слишком иронично. Одна мысль о том, что богу было не наплевать на Ханму, была очень смешна. Если уж и бог существует, то он явно ненавидит Ханму больше остальных людей, как будто он самый отпетый грешник, иначе за что бог заставил его так страдать, проживая серые дни, которые были похожи друг на друга как две капли воды. Скорее уж дьявол внял его стенаниям и подарил освобождение. И глупо даже думать, что бог послужил их встрече. Нет, это точно сам дьявол. И Ханма чертовски благодарен этому адскому отродью или всё же смиловавшийся над ним судьбе. Хоть и свела Ханму с этим необыкновенным человеком, очередная бесполезная шваль — Осанай — он мог бы даже сказать ему за это спасибо, но конечно же, не стал. Когда Ханма впервые увидел этого парня, он снисходительно улыбнулся, закатил глаза и печально покачал головой из стороны в сторону — и что он тут делает? Лучше бы он всё-таки успел сделать шаг и его сбила бы машина, даруя долгожданное умиротворение, чем в самый неподходящий момент Ханму остановил Осанай, давая ложную надежду на избавление от скуки. Потому сейчас Ханма вновь испытывает ужасающее отчаяние, когда какой-то ребёнок со злобным лицом и горящим взглядом внимательно разглядывает его через блестящие стекла очков. — Тьфу, блять, — Ханма издевательски плюнул под ноги шкету, и хотел было уйти, как этот пацан, даже не обратив внимание на его действия, внезапно заговорил. И вместо хоть какого приветствия, или может даже возмущения, дерзкий гаденыш процедил какой-то бред — то, что Ханма вообще не ожидал услышать: — Стань моей пешкой, Ханма Шуджи. На удивление, у Ханмы, не возникло желания ударить, вбивая наглую черепушку парня в стену, попутно стирая ухмылку с его высокомерного лица. Наоборот. Эти слова сбили с толку. Заставили остановиться. Лицо Ханмы исказилось в искреннем изумлении. И это было для него самого неожиданно приятно — в душе разлилось то самое долгожданное тепло. Как давно Ханма не испытывал настоящего удивления. Ханма был заинтригован. Может быть потому, что повторно взглянув на этого пацана, Ханма наконец заметил одну разительную, по сравнению с другими, деталь — цвет Кисаки не был серым. И один лишь этот факт заставил Ханму остаться здесь, а в последствии склонить перед ним колени. Кисаки Тетта. Возможно все свои семнадцать лет Ханма ждал именно его. Ханма действительно ждал — надеялся встретить — человека, который раскрасит его бесцветные, бесконечно тянущиеся и глупые, будни яркими красками. Раз Ханма сам не смог, то это должен был сделать кто-то другой. Хотя Ханма и не думал, что этим человеком станет тринадцатилетний пацан. Но с другой стороны, Ханма не был против — чем страннее складываются обстоятельства, тем лучше. Тем необычнее и удивительнее. Червивая, гнойная и ненасытная, словно чёрная дыра, рана в душе Ханмы, кажется, впервые за столько времени начала заживать. — Хорошо, — сказал Ханма, — я стану твоей пешкой. Только не разочаруй меня, Кисаки Тетта. Кисаки лишь ухмыльнулся. *** Даже спустя два года, Кисаки действительно не разочаровал. И это было по особенному приятно — Ханма ещё никогда в жизни не был так счастлив. Не то, чтобы он знает, что это такое, но Ханма уверен, что те чувства, которые он испытывает, могут к этому ощущению приблизиться. По крайней мере, ему не скучно. А это ли не счастье? Кисаки буквально исцеляет его, а взамен Ханма отдаёт ему весь свой потенциал: силу, верность и преданность. Кто бы мог подумать, что это будет так весело? Подчиняться практически сумасшедшему человеку, ради наполнения своей жизни весельем и новыми эмоциями, было так невероятно хорошо, что Ханма готов был на всё, лишь бы это никогда не заканчивалось. Поэтому Ханма подчинялся Кисаки беспрекословно. И даже, если Кисаки прикажет ему умереть, но при этом сам Кисаки сделает последние минуты его жизни самыми фееричными и яркими, то Ханма согласится на это без раздумий. И это было идеально. Безумно, но так прекрасно. Конечно, поначалу Ханма сомневался, что Кисаки — этот слишком самоуверенный и наглый ребёнок — избавит его от величайшей болезни — скуки, но чем больше Ханма наблюдал за ним, чем ближе к нему становился, тем сильнее убеждался, что Кисаки тот самый человек. Человек, предназначенный ему самой судьбой. Нет, самим дьяволом. Чего стоят одни его приказы — сразиться с непобедимым, сильнейшим Майки, чего стоит только одна его цель — завоевать весь Токио, а в будущем всю Японию, а может даже целый мир. Ханма не сомневается в том, что Кисаки сможет подчинить себе этот жалкий мир — у Кисаки есть всё для этого: ум, сила, харизма и верные пешки, которые всегда примут удар на себя. Возьмут вину вместо своего короля. Как же это было изумительно. Кисаки точно спасёт его. Точно излечит Ханму от тоски. Хотя бы потому что аура Кисаки единственная переливалась разными цветами. Ни у одного жалкого человечишки не было настолько прекрасной ауры, такого разнообразия оттенков: ни у непобедимого Майки, ни у его верного пса с татуировкой дракона на голове. Обычно цвет Кисаки колебался от ярко-алого, как самая чистая кровь до чернильно-черного, как самая ужасная тьма. Порой в ауре Кисаки виделись оттенки грязно-оранжевого, когда он сильно задумывался или ярко-жёлтого, когда очередная гениальная идея приходила в его извращенный разум. Иногда Кисаки светился бледно-синим — в этот момент меланхоличные мысли захлестывали его голову. Ханма приходил в исступление каждый раз, когда видел это. Возбуждение, которое он подавлял таблетками, ломало стену и прорывалось в свет. Рвалась наружу его омежья сущность Омежья сущность Ханмы, которая не испытывала влечения ни к кому; которую секс не интересует уже лет с пятнадцати. И это не испугало, наоборот лишь порадовало — насколько Кисаки необыкновенный человек, что пробуждает в нем самые низменные инстинкты. Пятнадцать лет. Как раз в этом возрасте и случился первый раз Ханмы — и что совершенно не удивительно, от скуки. И на самом деле, совершенно банально. Логика последующего решения пятнадцатилетнего Ханмы была простой: он знает, что делают люди, когда им хочется самого простого и легкодоступного веселья. Они идут в места, где можно беспрепятственно выпить, потанцевать, с кем-нибудь провести время и выплеснуть пар. Ночной клуб. То самое заведение, где развлечение найдёт тебя само. На самом деле, Ханма так не думал — он уже несколько раз там был, и ему это времяпрепровождение не понравилось. Громкая музыка, разрывающая ушные перепонки, раздражала; радостные пьяные улыбки вызывали непонимание, а откровенные танцы, в которых чужие тела, не стесняясь терлись друг об друга, доводили до тошноты — Ханма с презрением назвал происходящее мерзкой, ложной, искусственной атмосферой радости. Отвратительно. Но всё же, решив наплевать на неудачный опыт, Ханма заставил себя пойти в клуб снова — тоска доводит до непредсказуемых действий. Дома ведь всё равно делать было нечего. Накинув на себя лёгкую куртку, Ханма покинул дом, громко хлопнув дверью. Ему абсолютно насрать, если его услышит мать — он мерзотно хочет, чтобы она услышала, отвлеклась от телевизора, который делает её ещё более безмозглой сукой, чем она уже есть; а лучше бы она проснулась и больше не смогла уснуть, ведь Ханма прервал её сон. Это было бы хорошо, но к сожалению, он не узнает результат своих действий. По крайней мере, до тех пор, пока не вернётся домой. Как только Ханма вышел на улицу, неожиданно холодные порывы ветра безжалостно залетели под его одежду и словно наглые руки, ощупали его тело, заставляя Ханму неприятно поёжиться, а кожу покрыться мурашками. За более тёплой курткой Ханма возвращаться бы не стал ни за что, поэтому сразу же двинулся вперёд, про себя радуясь, что идти до заведения было где-то минут двадцать пять. Не так уж и долго. Приближаясь к клубу, Ханма заметил очередь из полупьяных людей и очень недовольно цыкнул, останавливаясь в стороне. Сигарета, которую он только что прикурил, помялась из-за того, что Ханма злобно впился в неё зубами. Дешевый табак заскрипел на зубах. Пепел печально осыпался вниз и унёсся ветром вдаль. Постояв пару секунд, словно рентгеновским взглядом осматривая толпу, Ханма наконец заметил в людской куче, одинокого, хорошо выглядещего человека, который находился практически в самом начале. Затянувшись ещё раз и выдыхая горький дым из лёгких, Ханма уверенно двинулся к этому мужчине, решив испытать свою удачу. Не прошло и нескольких секунд, как Ханме пришлось проталкиваться через скопище людей, расталкивая их в разные стороны, попутно шипя: «я с ним» и кивая головой в сторону стоящего впереди человека в чёрном пальто. Оказавшись практически под яркой блестящей вывеской, весевшей над небольшым козырьком перед входом в клуб, Ханма встал рядом с тем самым мужчиной, как сейчас выяснилось — по насыщенному запаху — альфой. Это было хорошо. Пока что везёт. Если альфа, значит шансов пройти с ним внутрь гораздо больше, чем если бы это был бета, и не дай бог, омега. — Эй, я могу я пройти с тобой? — нагло протянул Ханма и постучал мужчину по плечу. Как Ханма и предполагал, это нахальное обращение заставило мужчину перед ним обернуться и обратить на Ханму свое внимание. Сначала тот недовольно, даже злобно посмотрел на Ханму. Ханма сразу же увидел на лице мужчины явную агрессию и мысленно приготовился к неожиданной драке, практически принимая оборонительную стойку. «Сейчас будет удар справа» — подумал Ханма и даже усмехнулся. Такой исход событий тоже был неплох. Но вместо того, чтобы напасть, альфа внезапно смягчился — его тело расслабилось, а взгляд тёмных глаз подобрел. Злоба утекала из чёрного зрачка с каждой секундой, пока альфа внимательно рассматривал Ханму. Мужчина принюхался, учуяв сквозь морозный воздух, пряные нотки мёда и ванили — аромат созревшего молодого омеги — и сладко ухмыльнулся. Ханма понял в чём дело сразу же — в его сущности — и тоже усмехнулся. Мужчина довольно кивнул головой, как будто договариваясь с самим с собой, и когда «переговоры» прошли успешно, он резко схватил Ханму под руку, притягивая к себе. — Ты можешь пройти со мной, — лаконично сказал альфа. Ханма лишь кивнул ему в ответ. Что ж, все идёт практически по плану. Через пару минут подошла их очередь. Ханма прикрыл свое лицо капюшоном, но это не особо скрывало его истинный возраст. Когда пришло время показывать документы охраннику, альфа, с которым Ханма стоял последние пять минут, что-то быстро всучил тому в руки, и тот без претензий пропустил несовершеннолетнего Ханму внутрь. Мужчина, имя которого Ханма даже не собирался запоминать, как только они оказались внутри клуба, сильно сжал его ладонь своими крепкими пальцами, и сразу же потащил за собой. Сначала Ханма хотел вырваться, скрываясь от него в толпе танцующих людей, а потом подумал: «какой в этом смысл? Я всё равно не знаю, чем себя занять, а это не самый плохой вариант». И что было отличной новостью, мужчина «тащил» его к столику. Ханма наконец добровольно потянулся за мужчиной. — Бери всё, что захочешь, — сказал Ханме «человек без имени» и грубовато подтодкнул его к мягким диванчикам. «О, я буду, ещё как буду», — гаденько подумал Ханма, но в реальности всего лишь кивнул головой. Разговаривать с мужчиной абсолютно не хотелось. Скромность при рождении обделила Ханму своим влиянием, поэтому он действительно заказывал всё, что хоть немного привлекло его внимание в меню, совершенно не стесняясь своей наглости. Ханма даже хотелось посмотреть насколько далеко он может зайти, но как только он съел последнее блюдо, а его желудок почувствовал, что ещё немного и он разорвётся, Ханма остановился, но лишь потому что от одной мысли еде его начало тошнить. В голове даже возникла забавная мысль: если бы еда и алкоголь могли избавить Ханму от скуки, то сегодня явно был бы день его исцеления, но увы. Через чур полный живот и плывущий от спиртного взгляд, лишь раздражали, но одновременно где-то в районе солнечного сплетения Ханма почувствовал разливающееся по венам тепло — что-то наподобие физического удовлетворения — и непроизвольно расслабился. Всё это время альфа сидел рядом, буквально вплотную и обнимал Ханму за талию, порой бегая пальцами вверх-вниз. Ханму это бесило, но он ничего не предпринимал — ведь раздражение лучше, чем абсолютное безразличие — а в конце своего пиршества даже облокотился на тело мужчины. Устал. — Может поедем ко мне? — прошептал альфа Ханме на ухо, касаясь тёплыми губами его нежной кожи. Кончик языка скользко проник в ушную раковину и начал её вылизывать. Неприятные мурашки побежали по спине. Ханма сморщился. Может он и выглядел, как пьяный, доступный и тупой школьник, который впервые дорвался до алкоголя и чужих денег, но уж точно таковым не был. Ханма прекрасно понимал, почему мужчина платил за него весь вечер и чего он хочет взамен. Ханма прекрасно понимал зачем альфа позвал его к себе. И на самом деле, Ханма был не против. Сделав вид, что серьёзно обдумывает чужое предложение — надеясь, что его долгий ответ побесит мужчину — Ханма всё же выдохнул: — Мм, поехали. Ханма не боялся того, что его ждёт. Скорее он даже хотел этого, наивно надеясь, что это поможет ему избавиться от тоски. Секс же всем и всегда помогает. Секс ведь универсальное средство от всех бед: он помогает, когда слишком хорошо, когда слишком плохо, когда хочешь удовольствия, когда хочешь забыться, когда хочешь показать свою любовь или когда хочешь этой любви жестоко отомстить. Идеальное оружие. Возможно даже в духе Ханмы. Из клуба они вышли почти в обнимку и выглядело это нелепо — взрослый мужчина закинул болтающуюся руку Ханмы себе за голову и практически тащил подростка за собой. Длинные ноги Ханмы были ватными и еле передвигались, постоянно сплетаясь между собой — он и не думал, что алкоголь настолько мощно ударил ему в голову. Пока Ханма сидел на мягких креслах в клубе, ему казалось, что он трезвый, но как только встал, мир тошнотворным круговоротом поплыл перед глазами. Мерзко. Когда они сели в машину, Ханма облегчённо выдохнул — за этот короткий путь, он чертовски устал. Мужчина довольно аккуратно усадил Ханму на передние сидения и самостоятельно пристегнул его ремнем, как будто Ханма был маленьким, несамостоятельным ребёнком. Ханма лишь недовольно и пьяно буркнул на это. Альфа беззлобно засмеялся над ним. Ханма демонстративно закатил глаза. Мужчина не обратил на это внимания и сел в машину. Через несколько минут езды, Ханма забыл об этой ситуации, и его пустой, полупьяный взгляд устремился в кристально чистое лобовое стекло машины. Яркие фонари неприятно резали глаза, но не боль заставила Ханму отвлечься от созерцания улицы, а присутствие человека рядом с ним. Его тихое, размеренное дыхание, терпкий запах коньяка и лёгкие постукивания пальцами по рулю. Едкие янтарные глаза Ханмы уставились на мужчину на соседнем сидении. Даже невооружённым и плывущим взглядом было видно, что альфа явно старше его. Лет так на пятнадцать точно. Чем дольше Ханма смотрел, тем больше приходил к выводу, что чужой профиль был на удивление приятным, да и сам мужчина казался симпатичным. Неплохой вариант для первого раза — заключительный вердикт Ханмы. Как они доехали до чужого дома и поднялись в квартиру, Ханма помнит смутно, но происходящее дальше, помнит практически досконально. Когда спина Ханмы больно ударилась об бетонную стену квартиры безымянного альфы, кажется до синяков, а горячие, большие и нетерпеливые руки мужчины залезли под его футболку, Ханма словно мгновенно протрезвел. Алкоголь отпустил разум, но взамен ещё сильнее поработил себе тело — Ханма буквально был безвольной игрушкой, которую можно было дёргать из стороны в сторону и это было чертовски легко. Потому что всё происходило так быстро, что Ханма даже реагировать не успевал — жёсткая и холодная стена мгновенно сменилась мягкой кроватью, на которой Ханма, словно на волнах, легонько подпрыгнул несколько раз. Как только Ханма хоть немного осознал свое уязвимое положение, на нем уже восседало массивное тело, намертво придавливая его к кровати. Для пятнадцатилетнего омеги Ханма был высоким, но какой от этого толк, если он худой как спичка, и под этим мускулистым альфой, Ханма почувствовал себя чертовски маленьким и слабым. Мужчина начал целовать всё его тело, начиная с губ Ханмы, которые на вкус были как терпкий алкоголь — Ханма не сопротивлялся — и закончил оральными ласками. От них Ханма даже кончил, с протяжным стоном, сорвавшемся с опухших губ. Когда альфа вошёл внутрь было бо-ль-но — и растяжка всё равно не спасла. Чертовски больно. Так, словно его тело разрезали на две части огромным ножом. Но Ханма даже не подумал бы остановиться — это было бы слишком легко, слишком просто для него. Ему хотелось этих новых ощущений, даже если кроме практически невыносимых страданий, они не приносили больше ничего. Ханма должен испытать и прочувствовать это унижение полностью. На самом деле, спустя время, боль притупилась, и Ханма начал получать своеобразное удовольствие от происходящего — не особо явное и яркое, но под конец мужчина всё же подрочил ему и довёл до оргазма. Сам мужчина с гортанным стоном спустил Ханме между бёдер. Ханма явно осознал, что такого в его жизни больше не повторится — ощущение спермы на коже было чертовски мерзким. Его даже передернуло. Алкоголь с едой подкатили к горлу, но Ханма сдержал рвотный позыв. Перед тем как уснуть, альфа крепко прижал худое тело Ханмы к себе, и поцеловал его, языком раздвигая губы и мокро вылизывая рот. Ханма сморщился, даже не скрывая своего отвращения. Он хотел даже встать и поскорее уйти домой, но сил хватило лишь на то, чтобы перевернуться на бок, и его разомлевшее от оргазма тело и полутрезвое сознание провалились в темноту. *** Очнулся Ханма спустя несколько часов от беспокойного сна и от того, что ему жарко и чертовски неудобно. Жар исходил от огромного тела, лежащего рядом с ним. Ханма презрительно хмыкнул и грубо скинул с себя чужую руку. Альфа поморщился, перевернулся на другой бок, но не проснулся. Ханма внимательно посмотрел на спящего рядом с ним человека. И единственное желание возникшее в голове Ханмы — чертовски злое — перерезать альфе глотку. Чтобы тёплая кровь хлестала в разные стороны: на кровать, пол, стены и само тело Ханмы. И желание это было такое сильное и яркое, что оставить его лишь в своих фантазиях, стоило многого, но Ханма смог. Единственное, что противозаконного он сделал — украл у альфы из его куртки дорогие брендовые сигареты, которых, к счастью, было почти полное количество и деньги, сколько смог найти. На чужую наличку Ханма добрался до дома на такси. Ханма на сто процентов уверен, что заслужил гораздо больше, чем взял у альфы, хотя бы потому что сперма этого мужика всё ещё была у него между ног и за эти несколько часов, превратилась в отвратительную сухую корочку, которая осыпалась по всему периметру его бёдер. Мерзко. По дороге до дома — Ханма успел пожелать альфе самой ужасной и жестокой смерти — но что ещё более важно, попросил таксиста высадить его у ларька, где Ханма купил ещё несколько пачек сигарет, только гораздо более дешёвых, чем взял у мужчины в богатой квартире. Вряд ли такая модная марка продаётся в обычных табакерках. Когда Ханма вернулся домой, он снова специально хлопнул входной дверью, на этот раз даже сильнее, но его мать — тупая сука — даже не обратила на это внимания. Ханма злобно оскалился, когда белая штукатурка посыпалась вниз, оседая на его волосы и пол. Когда Ханма прошёл мимо своей матери, направляясь в свою комнату, она презрительно хмыкнула, процедив сквозь зубы еле слышное — сучёныш — Ханма всё равно услышал и ему стало смешно; затем она сделала телевизор погромче, возможно специально, чтобы мешать сыну спать и вальяжно поднесла к обветренным губам горлышко бутылки с пивом. «Да чтоб ты оглохла, карга», — подумал Ханма, — «или лучше подавилась своим дешманским пивом». Как будто прочитав мысли Ханмы, его мать неприятным голосом выплюнула: — Вали в свою комнату, щенок. Ханма злобно оскалился. Порой ему хотелось размазать её мозги по стенке, но это было низко даже для него — такую жалкую суку бить было унизительно. Также иногда, совсем редко, почти никогда, Ханма задумывался над причинами такого поведения своей матери — может она также, как и он страдает от невероятной боли и тоски, ища смысл жизни и успокоение в алкоголе, но быстро приходил к выводу, что она слишком тупа для этого. Слишком тупа, чтобы осознавать никчёмность своей жизни. Ханма даже не сомневался, что прав. «Когда она, наконец, сдохнет, я найду её могилу и станцую на ней», — такой была последняя мысль Ханмы, когда он покинул собственный дом навсегда, буквально спустя пару недель после своего похода в клуб. В тот же день, он в последний раз взглянул на свою мать, вырубившуюся после седьмой бутылки пива на диване под очередную тупую телепередачу — лучше бы не смотрел. И вот сейчас, смотря на пятнадцатилетнего подростка (которому скоро уже исполнится шестнадцать, а самому Ханме двадцать), Ханма испытывал невероятное уважение — этот мальчик гораздо умнее всех взрослых и гениальнее всех людей, которых он встречал. Если уж — а Ханма даже хотел бы, чтобы такой выбор выпал на его долю — решить, кто достоин жизни Кисаки или его собственная мать, Ханма не мешкая выбрал бы Кисаки. Интересно, какой бы взгляд был бы у его матери? Расстроилась бы она? Умоляла передумать? Или бы предсказала его выбор заранее? На самом деле думать об этом Ханма не хочет — такой выбор ему никогда не представится — да и гораздо приятнее думать о Кисаки, позволяя своему возбуждению растекаться по венам. Вот что значит особенный человек — Ханма ликует. Кисаки невероятен. И Ханма чувствует его запах — слабый, но такой притягательный. Тетта точно альфа. Может пару месяцев назад Ханма и сомневался, думал, что Кисаки может быть бетой (на самом деле, Ханма даже на секунду так не думал, ведь исключительный человек исключителен во всем), но он оказался альфой и после этого желание следовать за Теттой до самого конца укрепилось ещё и животными инстинками. Кисаки пил подавители — поэтому его сущность была еле уловимой, но Ханма чувствовал её и ощущал себя под защитой Кисаки, хоть и на данном этапе был явно сильнее его физически. Невероятно. Лучшего и желать было нельзя. «Не забывай, Ханма, ты никто. Лишь мой инструмент, а я просто заменяю инструменты, которыми не могу воспользоваться» — однажды сказал ему Кисаки. Ханма довольно хмыкнул. Вот к чему, а к пренебрежительному отношению он привык с самого детства — это была не скука и смириться было легко — ещё в тот момент, когда отец ушёл из семьи, а мать окончательно забыла о существовании собственного ребёнка. И не то, чтобы Ханма был против такого отношения. — Я об этом не забываю ни на секунду, — ответил ему тогда Ханма и его губы растянулись в самой настоящей улыбке. Искренней.