Триптих

Чернеющая синь густо проникала в глубину комнаты, очерчивая смягченный лунным светом неподвижный силуэт женщины. Вечерняя мгла прокрадывалась медленно, поглощая едва уловимые контуры кремовых пуфов и мягкой мебели и превращая их в жуткие, окоченелые тени. Сливочный цвет светильников заволокло напряженной, полусумасшедшей дымкой. Хината в предчувствии заламывала руки. Боруто до сих пор не было. Напряжение — материнское, леденящее — вцеплялось когтями в прямо в сердце. Хината боролась с подступающей гулом тревогой, маялась, из раза в раз подходила к окну, пытаясь угадать в темноте двора — у обшарпанного козырька подъезда под сенью остриженных октябрем лиственниц — родной детский силуэт. На стекле дрожал холодный блеск вечерней росы, отражая алый и желтый свет фар проезжающих мимо машин. Под их колесами хрустел гравий. Нежная осень куталась в золотое покрывало. Все началось с того, что Боруто не вернулся со школы к обеду. В два часа дня Хината на автомате набрала его номер — в трубке раздались длинные гудки, видимо, задержали на уроках. Хината плотно застегнула замшевое пальто, убрала с рукава незаметную пылинку, аккуратно прикрыла плечи кашемировым лиловым шарфиком, выгодно подчеркивающим ледяную стынь ее глаз, взяла сумку из дорогой сафьяновой кожи, улыбнулась себе в зеркало и отправилась забирать дочь из младшей школы. У мужа сегодня был день рождения — Хината сосредоточенно и вдохновленно подсчитывала в уме, сколько времени займет уборка, отмечала в голове — не забыть бы купить корицийский шафран для теста, как советовала сестра, и отцу нужно завезти лекарства… Обнаружив по возвращению домой пустую квартиру, Хината озабоченно заглянула в телефон — не перезвонил. Снова прослушала длинные гудки — ушел гулять с одноклассниками и забыл предупредить? Легкое негодование сменилось нарастающим волнением к семи часам вечера, когда в трубке раздалось бездушно-монотонное: «Абонент вне зоны действия сети». Хината машинально стряхивала пыль с уютных льняных подушек цвета шампань, остекленело следила за румяными боками комочков теста в духовке. Каждые пять минут проверяла телефон. Думалось, глядя на сгущающий осенние хрусткие краски сумрак: связался с плохой компанией, попал под влияние того новенького мальчика в их классе, он ведь, кажется, носил в школу наркотики… Боруто никогда не пропадал так надолго — всегда перезванивал, всегда писал сообщения и не мог так неожиданно исчезнуть прямо в день рождения отца. Или у него отобрали телефон? Избили, и он лежит сейчас где-то, покалеченный, израненный, совсем один? Хината нервно прикусывала пальцы, отгоняя жуткие мысли, набирала номер мужа. — Наруто, — спрашивала Хината. — Боруто тебе звонил? У него телефон вне зоны доступа, я не знаю, где он. Со школы так и не пришел. Вы не ссорились? — Нет, не звонил, — устало отвечал Наруто. Хината слышала в трубке знакомый гул двигателя автомобиля. — Гуляет, наверное, где-то, и телефон отключил. Ему же не десять лет, Хината, это нормально. Не волнуйся, он скоро придет. — Наверное, — соглашалась Хината. — Но мне нехорошо… Позвонить, что ли, сложно было, и предупредить? — выдыхала она, прижимала ладонь ко лбу и бросала взгляд на часы. — Сейчас только начало восьмого… Ты уже домой едешь? — высказывала догадку она. — Нет, — говорил Наруто. — Буду к десяти вечера, еще есть дела. Хината откладывала телефон, напряженно садилась в мягкое глубокое кресло, дышала запахом пряных булочек с кухни и вечерней свежей осени. Прикрывала глаза. Снова думала — может быть, Боруто потерял телефон? Материнское сердце не слушало голос разума, заходилось тяжелым предчувствием — оно вытягивало силы и дрожало внутри гулкой пустотой: глодало, будто смертельный голод. Снова брала трубку, набирала номер. Голос Сакуры — неожиданно надтреснутый, будто придавленный чем-то тяжелым, стеклянный, отстраненный: нет, Сарада давно вернулась, она спит в своей комнате. Хината вздыхала, Сакура сдавалась и шла к ее двери, стучала, кажется. Нет, говорила сдавленно, точно спит. Вряд ли она знает, где Боруто. Хината немного удивлялась, с интересом спрашивала — с тобой все в порядке? Сакура молчала с секунду, говорила: я сейчас не хочу ни о чем говорить. В трубке тут же раздались прерывистые гудки. В девять Хината находила себя напряженно вглядывающейся в кухонное окно. Из него, отражаясь в причудливом узоре капель, вычурным ядовитым блеском светились огромные буквы торгового центра. По дороге медленно проезжал хромированный внедорожник — мимо недостроенных развалюх, надшлепнутых на бетонных балки прямо у автобусной остановки. Оттуда показалась женщина, навьюченная пакетами с огромными красными помидорами. Хината смотрела на женщину, на внедорожник, на осеннюю промозглую сырость, и думала: Сарада сказала, что не знает, где он. Может быть, соврала? Кто разберет этих подростков… В десять, когда дочь ушла спать, Хината открывала ящики стола в комнате сына, отодвигала корешки учебников — вот, значит, куда он спрятал ту контрольную работу, за которую получил тройку… Искала запретное, скрытое, хоть как-то подтверждающее пугающую догадку — не могла успокоиться. Заглядывала под пуховые, крепко сбитые подушки — те тепло и тихо пахли ее ребенком, — все нутро испуганно сжималось, не могло найти себе места. Хината мельком взглянула на старое фото в рамке — Боруто на нем было года четыре: голубая, ясная, стремительная синь наивно-открытого взгляда, — такая же, как и у его отца, — светлый пшеничный хохолок на макушке, маленькие пухлые ладошки, — Хината помнила, как прижимала его к своей груди, маленького и беззащитного, мягко лелея в памяти тепло и тяжесть его детского тела. Сердце зашлось нежностью и болью — он так вырос уже… На глаза попался краешек тетрадки, сиротливо выглядывающий из-под батареи. Что-то лопнуло внутри предчувствием, будто оголенные провода под током. Хината потянулась, подцепила ее край коротко остриженными ногтями, открыла. Поперек ровных формул математических уравнений рваным почерком шла переписка. «…Она мне не нравится. Я с тобой хочу встречаться», — Хината узнала почерк Боруто — размашистый, дерганный, с до боли знакомой осторожно выведенной «н» — Хината сама писала ее так же, когда вешала на холодильник записки для мужа. «Ты придурок, что ли? — уже другой почерк, чужой и незнакомый, с явным нажимом, черной гелевой ручкой — Хината заметила смазанные пальцем следы чернил. — Мне и без тебя проблем хватает. Отвали». Хината прижала ладонь к губам, мучаясь одновременно и от жгучего чувства стыда, и от тревожного любопытства. Ему отказала какая-то девочка? «Хватит уже, бесишь! Ты сам сначала зажимаешь меня по углам, а потом говоришь, что ничего не было. Мы приходим на вписку, ты тащишь меня в туалет, лезешь в штаны, а потом говоришь, что пьяный был и ничего не помнишь. Ладно, хрен с ним! Я не тупой, я все понял и от тебя отстал. Но после того, что ты мне говорил из-за случая с Сарадой — не отмахивайся от меня больше. Иначе я разобью тебе твою напыщенную морду». «Тебе башку перемкнуло после того, что ты видел. Если твой папаша такой, это не значит, что ты тоже по парням. Я не хочу быть каким-то полем для гейских экспериментов. Ты сам еще не определился». «Я тебя люблю. И я определился». Пальцы Хинаты дрогнули, и она быстро перелистнула страницу назад, к началу переписки. «Сегодня я видел, как отец целует в машине своего друга. Он изменяет матери с тем, кем я восхищался все детство. Как он мог? Как они оба могли так поступить со мной, с сестрой, с мамой? Смешно. Смешно и хочется его убить. Но теперь я хотя бы знаю, в кого я такой, Каваки…» «Тебе могло показаться». «Мне точно не показалось. Я не идиот и не слепой. Это был он, его машина. И Учиха Саске». «Поговори с ним». «Нет. Я не хочу. Если он узнает, что я знаю, ему придется признаться во всем матери. Я не хочу, чтобы по моей вине ей было больно. То есть, по вине отца, но я, вроде как, получается, только дам этому всему толчок… И насчет Сарады…» Тетрадь выпала из рук с шелестящим шуршанием. Дыхание не умещалось в груди. Тени испуганно сжались по углам комнаты. За окном завыл ветер — стонал между тощих, жалких стволов лиственниц, будто обгрызенных осенью, зарыдал ударами капель дождя о карнизы, взвился высоко над черным безучастным небом. Хината сжала пальцами ткань сборчатой юбки, впиваясь ногтями в кожу и пытаясь проглотить вязкий, мерзкий ком, образовавшийся в горле. В прихожей несмелой трелью зазвенел китайский колокольчик. Хината вздрогнула. — Я дома, — приглушенно раздалось из прихожей. — Боруто вернулся? Хината медленно поднялась, расправила ладонями шелковистые складки плотной ткани, тихо вышла в коридор. Смотрела, как ее муж снимает обувь в прихожей. С его плеч, скатываясь прозрачными бусинами, на пол падали капли октябрьского дождя. — Это правда? — голос Хинаты звенел стеклом. — Что? — опешил Наруто. — Ты и Учиха Саске. Это правда? Наруто шумно выдохнул. Устало прикрыл глаза ладонью. Тусклый свет электрических ламп жужжал монотонно и глухо. — Как ты узнала? Хината оперлась рукой о стену, пытаясь сохранить равновесие. Сжала губы в тонкую линию: — Наш сын, скорее всего, сбежал из дома к тому новенькому мальчику-наркоману из его класса, потому что видел, как ты со своим… Хината осеклась. Произнести — значит, признать вслух крушение всех своих чаяний и надежд на долгую, счастливую совместную жизнь. В груди забилось что-то жуткое, жестокое — рвало, царапало изнутри ядовитыми когтями. Злость, незнакомая и неожиданно яростная, была чуждым ей чувством, и едко травила Хинате душу — не ее она была, не тот характер. Хината была словно создана для любви: ей хотелось оберегать, защищать, обволакивать нежностью и тихой покорностью. Вести спокойную, размеренную жизнь за плечами сильного мужчины, строить уютное гнездо, подбирать оттенок занавесок к панелям на стенах, выбирать цвет сервиза на праздник, растить и воспитывать детей… — Если с ним что-то случится, виноват будешь ты, — наконец, тихо выдавила Хината. В ее глазах ледяной гладью озер плескалось отчаяние. Она прижала ладони ко рту, пытаясь подавить вой, рвущийся из груди наружу. — Я не хотел, чтобы ты узнала об этом вот так… — Я ничего не хочу знать, — она замотала головой. — Я хочу знать, куда пропал мой ребенок. — Ты же сказала, что он ушел к какому-то другу? — Наруто напрягся. — Я не знаю, — всхлипнула Хината. Ее губы мелко задрожали. — Я в его тетрадке это прочитала. Я чувствую, с ним что-то случилось. Он до сих пор не включил телефо-о-он… Ее рот раскрылся в стоне, пронзительно набирающим высоту. Плечи затряслись, и она медленно сползла по стене. Гладкий, идеально ровный срез ее волос смялся под пальцами, по бледным щекам полились соленые дорожки. Наруто внутренне сжался, глядя на жену. — Мы сейчас найдем номер этого мальчика и позвоним ему, — пытался успокоить ее Наруто. — Время — еще одиннадцати нет, он скоро придет… Их отвлек звонок в дверь. Наруто взглянул в глазок, на секунду замешкался, в немом оцепенении открыл дверь и поздоровался с сотрудником в штатском. — Это телефон вашего сына? — полицейский с абсолютно серым лицом протянул смартфон с надтреснутым экраном. Наруто узнал его сразу: оранжевый корпус с трещинкой в углу — ругал же его тогда за неаккуратность… Разблокировал, какой-то частью сознания оттягивая неизбежное нечто, сдавившее легкие немым ужасом. Полицейский что-то говорил. Из-за спины раздался нечеловеческий крик. Наруто на автомате открыл входящие сообщения, замер на иконке с фотографией дочери Саске. «Я люблю тебя, Боруто. И я не хочу всю жизнь жить с мыслью, что ты любишь другого человека». Осознание необратимости ударило резко и без предупреждения. Сердце Наруто разорвало на части.