Триптих

Утром, щурясь от назойливого луча осеннего солнца, Сарада ежилась от влажной прохлады и сжимала худыми коленями пуховое одеяло с узором из нежно-розовых цветочков — детского, незатейливого орнамента. Оно казалось ей неуместно глупым, чужим рядом с ее неутихающей, рано повзрослевшей болью. Казалось, все внутри сжало в ледяные тиски и ее саму насквозь продувало ветром, гулко отзываясь пустотой в ранимом маленьком сердце. Сарада натягивала длинную футболку по самые колени, пытаясь согреться — не получалось. Трогала пальцами свой живот, бока, еще толком не оформившуюся грудь и едва сдерживала обжигающую глаза соленую влагу. Вспоминала, как позволяла Боруто вжимать ее в жесткую постель в наглухо запертой спальне чьей-то прокуренной квартиры, где на кухне выпивали куча ее уже изрядно пьяных школьных друзей, и как потом открыла дверь ванной и замерла в немом ужасе — светлую макушку любимого мальчика сжимала рука их нового одноклассника, притащившего на вписку наркотики. И тот — прямо на ее глазах накрыл губы Боруто своими. Отчаяние снова резануло душу тупым ржавым лезвием, боль не умещалась в груди — такая незнакомая, всеобъемлюще огромная, невыносимо-взрослая. Глаза едко защипало, и Сарада что есть сил сжала губы, пытаясь не позволить прорваться наружу рыданиям. Боялась, что услышат родители — ей казалось, что ее стыдная тайна проступает на ее теле выжженными буквами, как видимая печать. Из глубины квартиры раздался странный шум — оглушительно хлопнула дверь и мама гневно, надрывно закричала. Сарада сжалась под одеялом в немом ужасе — произошло что-то явно нехорошее. Предчувствие чего-то страшного глухим молотом ударило в грудь, на миг лишив дыхания. Не в силах выдерживать звенящую тишину, Сарада неслышно поднялась с постели и на цыпочках подошла к двери в свою комнату. Осторожно выглянув из щелочки между косяком и стеной, прислушалась — ничего. Сарада медленно прокралась на кухню. Отец, уже в рубашке и брюках, заваривал кофе: страшный в явно проступающем сквозь движения напряжении — собирался на работу. На стене тихо работал телевизор — повтор маминого любимого сериала про любовный треугольник. Сарада тоже его иногда смотрела — нравилась актриса, и присела за стол, чувствуя себя как трусящий кролик перед пастью удава. Спрашивать отца, что случилось, стало почему-то до одури боязно — весь воздух будто выбило из легких Сарады, и та не решалась узнать причину их очередной ссоры, лишний раз пошевелиться, сделать что-то непозволительное. Попыталась сосредоточиться на быстро сменяющих друг друга эпизодах в телевизоре, спросить отца что-то отвлеченное, неважное. — А если твой любимый человек влюбится в другого? — прокомментировала Сарада реплику одной из героинь сериала. — Жизнь действительно будет похожа на медленную смерть? — Да, — отрешенно ответил Саске, явно не вникая в вопрос. — Это настолько невыносимо? — Что невыносимо? — переспросил он, проследив за взглядом Сарады, и мельком взглянул на экран телевизора: главная героиня заламывала руки, клялась любить кого-то всю жизнь, несмотря на преграды, и драматично падала на пол в слезах. — Такое случается. Но я бы не советовал тебе выбирать этот путь. Сломаешь себе жизнь. Дверь в спальню родителей распахнулась со стремительным свистом. Сарада вся сжалась, пытаясь слиться с мебелью — она никогда не видела собственную мать в таком жутком состоянии. Ее волосы — всегда аккуратно уложенные, — сбились прядками, прилипнув к лицу, под глазами залегли темные болезненные тени, лицо исказилось гримасой отчаяния. — Всю жизнь! Да лучше б ты умер тогда! — прокричала Сакура. — Если бы ты умер тогда, и Наруто тебя не вытащил из той банды, я бы тебя похоронила и забыла бы о тебе со временем, вышла бы нормально замуж! А не жила бы всю жизнь с тем, кто мне изменял десять лет! — Сакура замерла с открытым ртом, пытаясь перевести дыхание. — Я как знала! Видела же ваши поганые эсэмэсочки! Извращенцы! Только верить не хотела, до последнего не хотела же! Да лучше бы я сама тебя убила к чертовой матери! Сарада прижала дрожащие, взмокшие ладони к длинной футболке, нервно подскочила и, подгоняемая отчаянным криком матери, понеслась в свою комнату. Оказавшись под иллюзорной защитой ее стен, тихо осела на пол, задышала часто и по-собачьи, пытаясь унять бешеный стук в груди. Внутри что-то хрустко надломилось, слова мамы гулким мучительным эхом звучали в голове — родители часто ссорились, но сейчас к Сараде, как сквозь плотную ткань, добиралось пугающее своей неотвратимостью осознание: теперь ее жизнь — знакомая и понятная, окончательно изменится. Стало страшно: страшно за себя, страшно слышать слова о смерти, страшно услышать пугающее своей необратимостью слово: развод. Этот страх требовал найти кого-то, кто смог бы утешить и поддержать. Сарада вспомнила Боруто и, не выдержав пронзившей сердце раскаленной добела боли от его предательства, разрыдалась. Ей казалось, будто все вокруг пытается жестоко уничтожить ее хрупкую душу, изжить со света, разрушая извне — безжалостно, удар за ударом. Через полчаса приглушенных стенами криков, сменившихся тревожной тишиной, в ее комнату постучал отец — сдержанно сказал собираться в школу и тут же ушел — Сарада проводила звук его твердых, удаляющихся шагов и рассеянно, будто пребывая за гранью реальности, но быстро оделась. Не желая больше ни секунды оставаться дома, та выскочила на улицу — вперед, к ослепительному солнцу и прохладе. Октябрьский ветер пронизывал до костей, взметая пожухлые золотистые листья — те вихрем шуршали по сухому асфальту. Сарада, пряча распухшее от слез лицо и надвинув на глаза капюшон толстовки, забралась на заднее сидение машины, боясь встретиться глазами с отцом. В салоне пахло свежестью хвои и знакомым ледяным одеколоном, а от отца веяло надежностью и силой. Мама всегда говорила, что Сарада похожа на него — и не только внешне. Сарада краснела от гордости и мечтала однажды воспитать в себе это твердое спокойствие и уверенность. Замок зажигания взвизгнул, мерный гул двигателя разбавил повисшую в воздухе тишину тихим, монотонным рычанием. — Почему мама сказала, что лучше бы ты умер? — спросила Сарада, решив, наконец, нарушить молчание. Она неплохо знала ту давнюю историю, связывающую родителей и друга их семьи — отца Боруто. Кажется, тогда отец запутался, хотел кому-то отомстить из-за смерти дяди, принял много неверных решений и чуть не погубил самого себя. Наруто, в попытке остановить его, ввязался в противостояние с главой той банды преступников и сам вскоре стал их мишенью. А потом случилось невообразимое: оба чуть не поубивали друг друга, но в итоге между ними произошло нечто, что отец называл чем-то вроде «спасения» — Наруто убедил его уйти из криминала. На радость мамы. Но сейчас Сараду интересовало не это. — Так бы ей не пришлось всю жизнь жить с мыслью, что любовь всей ее жизни любит другого человека, — наконец, ответил Саске, поворачивая руль. Сарада посмотрела в окно. Мимо замелькали знакомые здания и желтые кроны золотящихся кленов. Замигали вспышки светофоров — они подъезжали к школе. Страдать, как мама, не хотелось. — Это так больно? — Учись на чужих ошибках, Сарада, — твердо сказал Саске, останавливаясь у школьных ворот. — Нет никакого смысла в том, чтобы всю жизнь страдать из-за любви к тому, кто тебе ничего не обещал. Иначе вся твоя жизнь превратится в ад. Сидя на последнем уроке за спиной Боруто, Сарада неотрывно следила за тем, как он без конца кому-то пишет сообщения. Рассмотреть, что именно, не удавалось, но догадка болезненно и жгуче сжимала сердце ревностью. Захотелось выбросить его телефон в окно, растоптать, расцарапать лицо тому, кто ему пишет. Боруто положил свой телефон на парту. Погасший было экран загорелся именем Каваки и текстом: «Тогда приходи сегодня к нам, там поговорим». В глазах яростно защипало. О чем, интересно? Может быть, они расстанутся? Хлипкая надежда, что Каваки отвергнет Боруто, неуверенной искоркой загорелась где-то внутри — Сарада закусила губу и спохватилась, когда почувствовала солоноватый привкус на языке. Взяла свой телефон и, припомнив что-то, набрала сообщение. Нажала: Отправить. Контакт: Боруто. — Куда ты пойдешь? — стоило урокам закончится, спросила его Сарада. — К друзьям, — ответил он, на секунду нахмурился и, о чем-то задумавшись, предложил: — Хочешь с нами? Сарада кивнула. Серый десятиэтажный дом рос на пустыре одинокой башней среди низких, разваливающихся зданий, где много лет назад, по рассказам родителей, вовсю процветали опиекурильни, бордели, азартные игры и преступность. Не так давно наркоманские притоны были ликвидированы, но гниюще-мерзкий ореол вокруг невысоких зданий из красного кирпича и их подворотен остался. Поднимаясь в лифте, пропахшем кислым супом и вонью мусоропровода, Сарада зажимала нос и пыталась незаметно прижаться к плечу Борото. Чья-то квартира на последнем этаже распахнула свои двери сизым сигаретным дымом, густыми клубами сбившимся под потолком, ветром с отрытого балкона, хриплыми незнакомыми голосами с кухни и звоном бутылок. Каваки, взъерошенный и помятый, встретил их в одних домашних шортах и протянул обоим по алюминиевой банке с пивом. — Пошли на балкон, — тихо попросила Сарада, потянув Боруто за рукав. — Здесь дышать нечем. — Иди, — ответил Боруто. — Я сейчас. Сарада, осторожно переступая через какие-то мокрые тряпки в коридоре, прошла через пустую комнату к распахнутому настежь балкону. Она щелкнула кольцом на банке с пивом — зашипела пена. Сарада осторожно лизнула белую струйку языком и поморщилась от крепкого прогорклого вкуса. Боруто не было минут пятнадцать — Сарада нервно покусывала пальцы, боясь выйти с балкона к незнакомым ей людям, пока не услышала громкий мат и ругань. Входная дверь, подгоняемая сквозняком, оглушительно захлопнулась — окна зябко задребезжали. — Ушел, — отрешенно произнес Боруто, входя на балкон, ни к кому особо не обращаясь, и заглянул в экран своего телефона, набрал кому-то сообщение. — Как капризная баба… — У вас с Каваки все-таки что-то есть? — выдержав паузу, сдавленно спросила Сарада. — Зачем ты меня сюда позвал? Боруто подсобрался и, чуть подпрыгнув, сел на перекладину балкона, вцепившись в нее ладонью. За его спиной зияла километровая пропасть. Сарада испуганно сжалась. — Мы же с тобой все равно друзья, — просто ответил Боруто. — Несмотря на то, что между нами… было. — Ты хотел, чтобы он тебя приревновал? — догадалась Сарада, чувствуя как от ярости и бессилия задрожали руки. — Мы не друзья уже давно, Боруто. Что вообще между нами теперь будет? Ты мое сообщение хоть прочитал? — Да… Сарада, слушай, — Боруто повернулся к ней. — Все непросто… Мне нравится Каваки. Давно нравится. Сарада почувствовала, как на глаза наворачиваются жгучие слезы. В горле, в тысячный раз за день, знакомо сдавило несглатываемой болью. — Я не виноват, что я влюбился именно в него, Сарада! Извини, что не могу ответить тебе взаимностью. Я ничего тебе не обещал… Пискнул телефон. Сарада опустила взгляд на экран одновременно с Боруто. «Хорошо, ты победил. Ты мне нужен. Спускайся вниз». Боруто посмотрел прямо ей в глаза — в них восторженным блеском засияла радость. Ветер рванул его волосы и растрепал непокорное мягкое золото. Холодное солнце брызнуло с неба и зажгло голубую глубину его глаз, и Сарада невольно задержала дыхание — никогда Боруто не казался ей настолько красивым и одновременно недосягаемым. Сердце резко зажевала рваная боль. Внутри Сарады раненым зверем взвыло: не твой. И твоим никогда не будет. Когда Сарада выхватывала из рук Боруто телефон, в голове, будто в замедленной съемке, отрешенно пронеслось: папа был прав. Папа был прав, и нет никакого смысла в том, чтобы страдать всю жизнь, как мать, — медленно умирать и смотреть, как любимый счастлив с другим человеком. Это чужое, запретное счастье разрывало отчаянием ее ранимую душу, и будь проклят тот, кто спаял любовь звеньями ревности. Когда Сарада резко встретила ладонью сопротивление груди Боруто, в голове еще не успело возникнуть ни одной мысли, но леденящее чувство запеленило глаза непоправимостью и оглушающей бесповоротностью этого движения, и когда его спина распрямилась над пропастью и в глазах, иссиня-ясных, тенью неизбежного мелькнуло осознание — Сарада оцепенела от ужаса. Запоздало поняв, что натворила, и будто пытаясь изменить уже неисправимое, она попыталась схватить его за край куртки, словно ловила ускользающую сквозь пальцы живую, бьющуюся материю, но не успела: Боруто перевернуло в воздухе, и Сарада увидела этот последний миг ускользающей жизни — он падал спиной вниз, широко раскинув руки. Глядя вниз, как его тело, изломанное под невообразимыми углами, безвольной куклой разметалось на асфальте, Сарада то и дело, будто в полубреду, повторяла про себя: папа был прав. Теперь ей больше никогда не придется страдать.