II Медный сон. Глава 4
13 июня 2024 г., 14:12
Примечания:
Настроение главы:
Patrick Watson — Je te laisserai des mots. Именно эту композицию в моем воображении Адриан исполнял на фортепиано (что, естественно, не может быть правдой).
Приятного прочтения!
Едва гости вступали на территорию Агреста, то тут же преображались, свидетелем тому Адриан был не раз. Сбрасывая с плеч шерстяное пальто, стягивая с пальцев кожаные перчатки, они словно бы снимали с себя и горести прошлой жизни, щеголяя в кутюрных костюмах так, как если бы за всю жизнь не было ни единой слезинки, окропившей их щеки позорным унынием. Гости Габриэля Агреста не могли знавать печаль, как если бы фейсконтроль не допускал внутрь тех, чья душа изъедена червоточинами неудовлетворенности. Порой Адриану казалось, что в тайне от него при входе гостям раздавали брошюрки с инструкциями, где черным по белому было прописано: «Ваша жизнь — совершенна (вы самый влиятельный, самый успешный, самый предприимчивый, и об этом должны узнать все — прим. ред.)». Должно быть, Адриану позабыли выдать такую брошюрку, еще при рождении. И в этом и крылся секрет его несчастья.
В начале восьмого главный зал их склепоподобного дома уже стремительно полнился жизнью. Явившаяся из потайных уголков, словно возникшая из магической пыли, прислуга мельтешила то там, то сям — пылесосила ковры, натирала до блеска мраморные ступени, меняла воду в цветочных вазах, раскладывала столовые приборы в обеденной зале. А спустя час и без того неправдоподобно суетливый особняк обратился жужжащим муравейником — в дом хлынули первые гости, а значит оркестр взялся за струнные и духовые, официанты наполнили бокалы игристым, а вдоль подъездной аллеи по пять в ряд столпились «роллс-ройсы». Играет золотистая музыка, средь гостей то и дело проплывают подносы с шампанским, а залы, гостиные и веранды звенят от смеха и болтовни, пылких приветствий и неискренних комплиментов, неловких знакомств и неправдоподобных сплетен, что словно лихорадка расползаются среди дам и мужей всех статусов и возрастов, заражая их рты нелестными упреками. Среди вьющихся женских и мужских силуэтов пестрят сложносочиненные платья и костюмы, безумные прически и макияжи, шейные платки и кепки «Гаврош», туфли в пайетках и денимные клатчи, какие не снились даже Джудит Лейбер. Появились уже юные модели и звезды шоу-бизнеса, актеры и инфлюенсеры, филантропы и просто давние знакомые Габриэля, каждый из которых считал своим devoir sacré пожать или подать Адриану руку, как если бы он сам согласовывал список гостей и организовывал пышный ужин, аромат блюд с которого уже маняще просачивался в зал и заставлял именитейших из кутюрье украдкой пускать слюни.
Голова Адриана шла кругом — в водовороте, бурлившем в холле, он различал смутно знакомые лица, большинство из которых до того видел лишь на обложках и экранах, но улыбавшихся ему так, словно бы они уже давно знакомы. Впервые он задумался о том, что, должно быть, немалая часть приглашенных и сами видели его лишь сквозь целлофановую пленку выпуска итальянского «Вога» или на рекламных щитах в обнимку с парфюмом «Том Форд». Они знали о нем ровно столько, сколько вмещала в себя колонка в журнальной полосе, из приличия нашкрябанная рядом с его модельными снимками. Адриан видел пластмассовые выражения их лиц, обращенных в его сторону, немые вопросы, что так и норовили кольнуть при первой же выдавшейся возможности, но продолжал улыбаться в ответ, так что сводило челюсти.
«19-летний Адриан Агрест, сын модельера и основателя модного дома «Agreste» Габриэля Агреста, расторгнул контракт с «Ketmie Model Management». На данный момент ни сам Адриан, ни Габриэль Агрест никак не прокомментировали подобное решение».
И все же в тот момент, когда ладонь его по-прежнему сохраняла тепло чужого прикосновения (крохотной молочно-белой ручки или вспревшей в латексе ручищи), радушно распылявшийся почестями гость, напрочь позабыв о его, Адриана, мнимой значимости, тут же старался разыскать хозяина торжества. Глаза их взволнованно бегали по залу, на цыпочках проносились по балюстрадам и, не отыскав статной седовласой фигуры, одинаково разочарованно поникали ровно до тех пор, пока не примечали словно бы левитировавший по воздуху поднос с шампанским, утекавший вглубь залы. Следом за ним гость растворялся почти что бесследно, и лишь некоторые достаточно стойкие к соблазнам (хотя в случае заискивающе хлопающих ресницами моделей Адриан сомневался, не был ли он сам еще большим соблазном, нежели игра перляжа в бокале) господа пристраивались около его плеча и заводили лишенные душевности беседы, неизменно сталкиваясь с адриановой бесстрастностью в силу то ли его занятости, то ли открытого нежелания попусту трепать языком. Тогда и те скороспешно удалялись, отправляясь на поиски собеседника, способного залатать их задетое ответным молчанием самомнение.
На основе подобных наблюдений Адриан подразделял гостей на три вида: тех, кто пытался снискать одобрения и заручиться поддержкой Габриэля; тех, кто пытался снискать одобрения Адриана, дабы впоследствии посредством него заручиться поддержкой Габриэля; и тех, кто ничего не искал, потому что уже обладал и первым, и вторым. К таковым, к примеру, относились давние — бывшие сокурсники и нынешние громкие имена модной индустрии — и недавние — la crème de la crème всех областей и категорий, от профессоров до предпринимателей — приятели Габриэля, лично получившие от него приглашение, коих было совсем не много. Такие гости разительно отличались от толпы: непримечательные в своей кэжуальности, они выделялись как воробьи в стайке пестрокрылых колибри. Костюмы их были не ониксово-черными или дымчато-кварцовыми, а серыми и коричневыми, вокруг шеи их не была повязана цветастая бабочка — лишь смурный галстук, угрюмо прилаженный к рубашке. Такие гости обычно стояли в стороне, молчаливо созерцая общее веселье, или общались с себе подобными, в разговоре с которыми экспрессия их отличалась исключительной сдержанностью, сводясь главным образом к легкой полуулыбке и почтительному кивку головой. Такие гости всегда настораживали Адриана: они словно бы представляли скрытую опасность, подобно его отцу, словно бы знали нечто большее, чем остальные, и были готовы в любую минуту изречь свое тайное знание, тем самым подвергнув окружающих вечной агонии.
Именно такие люди, эти невзрачные «воробьи» безостаточно завладевали вниманием Габриэля, едва тот представал перед гостями — с некоторым опозданием в силу собственной «occupation à plein-temps», хотя Адриан подозревал, что то была лишь излюбленная часть шоу, разыгрываемого Габриэлем на публику из года в год. Лучший актер выходит на сцену последним, а до тех пор Адриан является его безыскусным дублером — как неловкий артист на разогреве перенимает на себя все внимание бурлящей толпы, чье нетерпение накаляется тем сильнее, чем чаще он роняет сомнительные оправдания. И все же, будь он хоть трижды второсортным актеришкой, со своей ролью справлялся безукоризненно. И в том не было ничего поразительного: выступая на сцене в единственном амплуа из года в год, заучишь реплики, ни разу не взглянув в пьесу. Адриан догадывался, что именно поэтому по большей части отец строжайше требовал его присутствия: пока Габриэль наносил грим, жеманно взмахивал руками перед зеркалом в порыве драматургического экстаза, оттачивал интонации и репетировал реплики, Адриан подогревал нетерпение гостей, переманивая внимание на собственную персону. И делал это мастерски.
— Bonsoir, jeune monsieur! Прекрасный зимний вечер. Воздух прям-таки пропитан Рождеством, не находите?
— И вправду. Добрый вечер.
Адриан соврал. И в том нельзя его винить. На торжествах Габриэля не любили правду. Она входила в зал последней, следом за опоздавшим на возмутительные полтора часа гостем, и тут же терялась среди прочих, смутная, неразличимая, оскорбленная собственной малозначимостью, в то время как гость распылялся в нелепых оправданиях, vol retardé, embouteillages festifs, умоляя ее видимость, уничтожая последние крохи ее полупрозрачного тельца с каждым новым словом.
Адриан соврал. Рождеством там и не пахло. Быть может, ароматы дорогих парфюмов притупляли обоняние, но лишь разлапистая елка, что высилась до потолка, увитая золотыми цепями и лентами, среди которых то и дело вспыхивали проблески мерклых огоньков, напоминала ему о празднике, скромно и ненавязчиво, будто сама стеснялась собственной громоздкой неуместности. В такие моменты Адриан думал о том, что даже рад, что ничего в том доме не выглядело рождественским. Он бы не вынес, если бы над дверными проходами висели омеловые венки, на каминах топорщилась вереница носков, а с люстр свисали бумажные звезды. Он бы свихнулся гораздо, гораздо раньше, если бы не белый мрамор, голые стены, ледяные столбы колонн. Они держали его в равновесии, напоминали о том, что такое реальность, не позволяли заблудиться в пышной мишуре золотых гирлянд и отдаться грезам о разноцветной горе подарков, сопящих под елкой в ожидании утра. Ему надлежало помнить, кем являлся его отец. И кем являлся он сам. E fructu arbor cognoscitur.
— Вы, случаем, не ведаете, где находится ваш отец? Мне надлежало бы переброситься с ним парой слов. Raisons professionnelles, если понимаете, о чем я…
— Он в своем кабинете. Случились некоторые непредвиденные обстоятельства, требующие его срочнейшего присутствия. Но отец непременно спуститься au réveillon, будьте уверены.
— Что ж, как будто бы я не был готов к подобному.
Гости все прибывали, как дождевая вода в сточных канавах. Адриан уже слышал щелканье затворов фотокамер и щебет репортеров, топчущихся у ворот и так упорно и бесполезно отгоняемых охраной. Циферблат на запястье жег кожу, потому что прошло уже две минуты с тех пор, как его гости должны были появиться. Порог переступает мужчина лет семидесяти с густой, шелковистой на вид бородой под руку с девушкой в лавандовом платье. Две минуты и десять секунд. Адриан слышит звон стекла, как если бы кто-то чокнулся бокалами, смех и болтовню, знаменующие прелести нового знакомства. Две минуты и двадцать секунд. Натали вытирает лоб тыльной стороной ладони, в помещении становится душно. Половина. Он видит черное, видит белое и бесконечно, карминно-красное, как если б королева червей вошла в зал. Голову с плеч. Рубите.
Впоследствии он долго размышлял о том, как описал бы тот момент, веди монографию о собственной жизни, или мемуары, или хотя бы личный дневник. Начать, наверное, стоило с ее глаз, обычно глубоко-синих, однако тогда будто бы выцветших под солнцем, как два лунных камня смотревших на него из черной оправы подведенных век. Или с ее туфель — их он хорошо запомнил: похожие были на его бабушке по материнской линии в день панихиды (тогда, в соборе, Адриан смотрел исключительно под ноги и оттого сумел как следует разглядеть чужую обувь. Бабушкины туфли оказались самыми примечательными: два остроносых ворона, смоляно-черных, гладкокрылых. Такие носят ведьмы из сказок, подумалось ему тогда). И все же лучше всего ему запомнилось платье. Боже мой, Маринетт, кого же ты собираешься сегодня убить? Платье на ней было неописуемо алым. Таким, словно путь сюда она проложила через гору еще не остывших тел полегшего в бою полчища, чья кровь, густая и свежая, теперь окропляла каждый сантиметр ее покуда живого тела. Кровь тех, кто почил в бою. Или от ее собственных рук.
Но Маринетт не была смертью, она была ее вестницей. Как последняя капля крови, самая живая, самая насыщенная, словно бы содержащая во всех своих изгибах и отсветах проблески прожитых лет, счастливых и несчастных мгновений, что умирающий, по слухам, видит, прежде чем сгинуть. Она медленно стекает по скуле, огибает подбородок и опадает кристально чистой слезой мертвеца, знаменуя le fin, как если бы в ней и хранились все существо, вся суть, скрепляющая путы меж царством живых и мертвых. Таким образом, следуя из вышесказанного, Маринетт была самой жизнью в фатально-трагичном своем проявлении. Смерть же ступала за ней по пятам.
В своем воображаемом, придуманном наспех мире, где был лишь он и его безымянный, безликий покорный читатель, Адриан не хотел прослыть графоманом. И все же не уделить Феликсу и доли внимания казалось кощунственным. Да простит его Полоний, mea culpa. Итак, следом за кровопролитием грядет кончина, ведь смерть без крови — скучна и заурядна, а кровь без смерти — ад воплоти. Феликс воплощал в себе лучшие черты канонических жнецов смерти. Лицо его было бледно, и даже мороз не оставил на нем следа розового поцелуя. Глаза смотрели неистово прямо, а во взгляде читалось то напряжение, что было так упорно скрыто напускной вальяжностью его походки. Руки спрятаны в карманах пальто, пиджак прилажен к торсу, осанка безупречна. Феликс делает шаг, и глаза его медленно проходятся по залу, с ленцой оглядывая гостей. Адриан видит легкую усмешку, растекшуюся по его губам, снисходительную, выражающую внутреннее превосходство, как если бы Феликс одним быстрым взглядом удостоверился в том, о чем и так прекрасно знал. Он следует за Маринетт, не отступая ни на шаг, украдкой следит за каждым ее движением. И Адриан тоже не может оторвать глаз. Он вновь ощущает себя сторонним наблюдателем, отдаленным читателем романа, будто бы находится не здесь, а по ту сторону огородительной ленты, по ту сторону бумажных страниц. Космос и хаос, адский огонь и кромешная тьма, Мефистофель и Гретхен, Самаэль и Лилит, Воланд и Маргарита на балу у Сатаны. А он Мастер (Фауст, Адам), страдающий романтик, что пожинает плоды своих фантазий, сведших его с ума. И ждет свою Маргариту. Что напрочь его не замечает, ведь продала душу Дьяволу.
И все же Адриан слукавил, как, впрочем, лукавят и все прозаисты. Едва Маринетт, неустанно преследуемая Феликсом, ступила в зал и скинула с плеч это несносное пальто, скрывавшее все прелести ее багровых изгибов, то тут же заозиралась по сторонам с тщетно маскируемым нетерпением: вот она блаженно ведет головой, жеманно рассматривает гуляющих, и тут же, позабыв обо всем, срывается на резкий поворот в сорок градусов, суматошный, судорожный, как если бы боялась его упустить. Только показался ее медальонный профиль, как он уже видит ее всю, стреляющую в него глазами, посылающую немые послания дрожанием зрачков. «Я вижу тебя, Маринетт», — как можно громче думает он в надежде, что и она способна его услышать. Несколько мгновений она улыбается, безнадежно радостно, как если бы лишь ради него одного прибыла в этот вечер. Частым морганием, быть может, азбукой Морзе, которую, справедливости ради, не знали ни он, ни она, Маринетт любопытствует, как у него дела, не скучно ли ему, одному-одинешеньке. Адриан чуть сужает глаза, округляет яблочки щек, отвечая: «С твоим появлением — гораздо лучше». Маринетт закусывает улыбку — сигнал дошел до адресата. Ему не терпится облечь мысли в слова, услышать ее голос, как если бы и вовсе забыл его звучание за эти долгие годы в заточении, а потому напоследок желает отправить прощальное «Скоро увидимся». Но теряет ее глаза, и связь обрывается. Лишь видит, как, подкравшись сзади, Феликс берет ее под-руку с какой-то невыносимой, противной ему, Адриану, лаской и увалакивает за собой вглубь зала — туда, где назревает всеобщий кутеж.
Проходя мимо, Феликс цепляет его взгляд. Его глаза — сталь, и в них отражается одно единственное, украденное «Скоро увидимся». И где-то в глубине его хрусталиков, в отсвете металлических прожилок он видит «Я о ней позабочусь». Адриану становится гнусно.
Не успевает он опомнится, как дородный мужчина лет шестидесяти хватает его руку, сжимая в своих вялых ладонях в неуместно интимном приветственном жесте.
— Дорогой Адриан! Как я рад, как я рад тебя видеть! — залепетал пожилой господин, непрестанно дергая его руку во влажном рукопожатии. — Mon plaisir! Неужто совсем меня не помнишь? Конечно, ты был так мал, когда твой многоуважаемый papa впервые устраивал прием, на котором я имел честь присутствовать, — он издал многозначительный вздох, вынул из внутреннего кармана носовой платок и промокнул лоб, уже успевший покрыться испариной. — Столько лет утекло, ах, ma jeunesse fanée…
— Рады вас видеть, — вовремя подоспела Натали, до тех пор смиренно хранившая молчание. — Адриан, месье Флоран — давний приятель месье Агреста и нынешний председатель французской банковской федерации, — поспешила представить гостя она, предвосхищая курьезность сложившейся ситуации.
— Я тоже почтен нашей встречей, — ответил Адриан, любезно высвобождая ладони, которые намеревался тщательно вымыть, едва выдастся свободная минута.
— Хоть мы и давно знакомы, я никак не мог упустить шанса вас горячо поприветствовать. — сказал месье, почтительно причмокнув руку Натали. — Спору нет, я человек старой закалки, и нововведенные условности мне чужды, и все же нахожу непристойным, когда молодые люди так беспардонно минуют хозяев торжества, не одарив их и малейшим кивком головы.
Возмущенный, пожилой месье проводил взглядом едва удалившихся Феликса и Маринетт, по-прежнему шагающих под руку, как новоиспеченные возлюбленные.
— À mon humble avis, — продолжил он, — если вы имели честь быть приглашенными, не лишним было бы выразить свою благодарность. В особенности, appeler un chat un chat, таким мелким сошкам, возомнившим о себе невесть что.
— Pardonnez-moi, месье, — вновь подала голос Натали, — но вы говорите о месье Грэм-де-Ванили и его спутнице. Они были удостоены личного приглашения месье Агреста и являются столь же полноправными гостями, как и мы с вами.
Краем глаза Адриан заметил, как Флоран весь надулся будто перепел от нараставшего негодования. Должно быть, подумалось ему, не такой уж месье и «приятель» отца, раз бывал на приеме лишь однажды, в далеком, минувшем прошлом, и с тех пор ни разу не сподобился получить личного приглашения. Воспользовавшись возникшей заминкой, Адриан еще раз взглянул в центр зала, стараясь не упустить Маринетт из виду.
— Прошу меня простить, — небрежно бросил он, перед тем как стремительно ринуться вглубь толпы, не различая более лепетания пожилого месье, все так же раздававшегося за его спиной.
Адриан последовал за ними в парадную гостиную, минуя колонны холла, через группу гостей, к дальнему столу с закусками, ведомый лишь смутным алым проблеском. Чьи-то руки, предлагавшие ему шампанское, или вермут, или пустое рукопожатие, задерживали Адриана на пути его сновиденческой погони. Но он не сбавлял шага, несмотря на просветы узнавания: скалился в улыбке поп-музыкант, получивший два золотых граммофона на последней церемонии «Грэмми» и засветившийся на обложке «Роуллинг Стоун»; а в следующий миг перекрашенная и явно перебравшая с аперитивами модель из Вьетнама, с которой два года тому назад он снимался в промо-ролике журнала «Лав», со всей удушливой выразительностью своего точеного акцента окликнула его и, преграждая путь, развела руки в шатком подобии объятия — от волос ее, уткнувшихся ему в подбородок, послышался запах турецких папирос и перца.
Отделавшись от нее, Адриан продолжил свои поиски. Он знал, что оставлять Натали наедине с новоприбывшими гостями, к тому же в компании надоедливого месье, было не лучшей затеей. И все же не мог ничего с собой поделать: увидев ее, столь родную в том балагане театральной фальши, но столь иную, словно бы окутанную вуалью необузданной, манящей греховности (Гадко. Переписать. Замечание на воображаемых полях), он оказался околдован. Два щекочущих, противоречивых ощущения пронизывали его: глубинная уверенность в том, что Маринетт нуждается в нем, как никогда ранее, и, едва он доберется в том лабиринте ужаса до отчетливой линии ее спины, плеч и шеи, они воссоединятся — он в своей безумной жажде, она — во всей своей новой, гладкой, темной красоте; и другое, теневое опасение обнаружить при встрече себя совершенно неуместным, чужеродным в их безупречно зловещем тандеме.
Маринетт и Феликс уже перешли в бильярдную — оттуда вела дорога в зимний сад, где среди щитовидных листов алоказии и пурпурно-зеленых зарослей маранты двухцветной давался скрипичный концерт. Обтряхнув о пиджак руки, он кивком ответил на приветствие плечистого брюнета, что стоял, лениво опершись на кий (Жером? Жерар? Или так звали менеджера его бывшего агентства?) Почтенная дама в накидке цвета желтухи остановила его, чтобы, благоговейно всплеснув руками, сообщить, что нынче вечером подают превосходные тарталетки с осетровой икрой. «Какое совпадение! — сказал он. — Я как раз направляюсь к столу с закусками, чтобы отведать лучшие из деликатесов». — «Не упустите тосты с ягодным маслом!» — воскликнула она, но Адриан уже шел дальше.
Он почти что настиг свою цель, когда буйство тепличных джунглей отрезало его от блиставшей вдали жемчужной дуги ее позвоночника — единственного ориентира, по которому он, породистая ищейка, сумел взять верный след. Адриан заозирался по сторонам, безнадежно потерянный, окруженный океаном пошлости и скуки. Вдали, у противоположной стены стеклянного павильона заходилась плачем скрипка. Двадцатый ноктюрн Шопена, до-диез минор — тот, с которым он, тринадцатилетний, впервые солировал на большой сцене (совпадение ли? — проделки фатума). Слабые, съежившиеся от холода звуки, грубые и резкие, как кряканье утки. Скрипач был до боли техничен — исполнял посмертную песнь мечтателя механически, с покорностью вендингового аппарата, и даже подчеркнуто лиричное портаменто не спасали положения. Адриан помнил эти звуки совсем иными: льющимися, бархатными, от которых веяло тонким ароматом какого-то цветка. Интересно, сумел бы его аккомпанемент исправить положение? (Довольно с лирикой. Больше драмы). Оглядевшись в поисках кроваво-красных нюансов, Адриан обнаружил лишь колючие бутоны Guzmania sanguinea, искусно оплетенные в подобии эпифитного дерева. Маринетт исчезла.
Вздохнув с досады, он сорвал с подноса проходившего мимо официанта бокал и залпом опрокинул его, после чего тут же принялся за второй с уже более подобающим торжеству темпом. Как следует залатав свою печаль, он хотел было вернуться к Натали, но звуки скрипки, тщедушные и зябкие, отчего-то не позволяли ему уйти. Как жалобно дрожит смычок, как извиваются несчастные струны! Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи.
— Очаровательная игра, не правда ли? — возник рядом с ним густой мужской голос. — Какая техника, какое глубокое нон легато! Вечер добрый. Я все размышлял, когда же мы с вами пересечемся.
У мужчины бальзаковских лет, стоявшего позади, волосы были выкрашены в цвет вороного крыла, а гладкое, лоснящееся лицо сияло неким таинственным чувством поэтического воодушевления. То был — ведь Адриан тут же признал его по голосу еще до того, как встретился с темным взглядом его глубоко посаженных глаз — профессор философии и права, Роберт Люшер. Тот самый, чью лекцию он пропустил тем злосчастным понедельником.
— Здравствуйте, профессор. Не думал, что встречу вас здесь.
— Что ж, не могу сказать о себе того же. Солгу, если заверю, что не предугадал наше скорое randez-vous.
— Вас пригласил мой отец?
— Vraiment. Вы удивлены?
— Не то чтобы. И все же, пожалуй, удивлен.
Люшер приосанился и поправил маленькие старомодные очки.
— Ваш отец необычайно разносторонний человек, — сказал он куда-то вдаль, будто говорил вовсе и не с ним. — И безусловно одаренный. Он много спрашивал о вас.
Растянулось последнее «соль-си-ре» и скрипка смолкла, но совсем ненадолго. После небольшой заминки скрипач вновь взялся за смычок и тронул струны, выводя начальные ноты Концерта Бруха, первого или второго, не вспомню точно. Люшер стоял неподвижно, поравнявшись с Адрианом, и не сводил глаз с музыканта.
— Вы умеете играть на скрипке? — спросил он вдруг, все так же концентрируя взгляд на выводимых скрипкой звуках, словно умел не только слышать, но и видеть их.
— Только на фортепиано.
— Когда был ребенком, я увлекался скрипкой, — начал Люшер с меланхоличным выражением погрязшего в грезах о прошлом человека. — Так, для души. Сперва мечтал играть в оркестре, затем — стать солистом. Но у меня не хватало ни дарования, ни сил. Потому и стал правоведом. Банальная история, не так ли? Детское увлечение, которому никогда не суждено перерасти в нечто действительно стоящее. Все мы мечтаем быть актерами или певцами… Но у жизни на нас другие планы. Вы верите в судьбу?
Адриан мотнул головой:
— Не то чтобы.
— Я был бы удивлен, услышь другой ответ, — Люшер сдержанно усмехнулся. — Разве дозволено юристу полагаться на веру? Вздор, нонсенс. И все же, знаете, я верю. Верю, что именно Судьба помогает мне в трудные минуты. Нам, слугам закона, покровительствует Фемида, древнегреческая богиня правосудия. Разве вера в божество, что дарует нам умеренность и справедливость, направляет нас в наших решениях и сама по себе синонимична истине, непристойна? — он выдержал многозначительную паузу. — И все же Фемида слепа. Значит ли это, что и закон слеп?
— Фемида носит повязку в знак беспристрастности, — механично ответил Адриан.
Люшер вежливо улыбнулся, слегка вскинув брови.
— Верно, — кивнул он. — Но можно ли полагаться на решения того, кто не видит — не может или не хочет увидеть — полной картины? Какая же тут справедливость. Напротив, подобная «отстраненность» под стать безразличию. А если так, не наплевать ли и на закон?
Адриан молчал: оттого ли, что не находился со словами, или потому, что итальянский вермут слишком быстро ударил в голову. Он лишь устало встряхнул головой, словно подтверждая философскую глубину заданного ему вопроса, на что Люшер огорченно сжал губы.
— Эти и многие другие вопросы мы обсуждали во время пропущенной вами лекции, — произнес он с плохо скрываемой усмешкой, как если бы Адриану не было глубоко плевать на профессорские поддразнивания. — Ну, полно. Я вовсе не ставлю вам это в укор. И все же, признайтесь, не думали, что я замечу? Eh bien, в свое оправдание могу сказать (не правда ли звучит уморительно из уст отставного юриста?), что не приметить лишнюю голову среди твидового безобразия, творящегося на первых рядах, было весьма сложно. Не хватало яркого пятна, si vous me comprenez.
Скрипка все рыдала в руках музыканта, балаган гостей, поначалу казавшийся ему чуть менее бурным, чем в холле или гостиной, стал того более нестерпимым. Пока Люшер вел свой кудрявый монолог, он все продолжал украдкой озираться в надежде заметить Маринетт, но та словно провалилась сквозь землю (должно быть, домой, в преисподнюю. Пошло и не смешно. Исправить). Чем же она занималась в тот самый момент? Быть может, нанизывала на шпажку запеченный бри, щедро намазанный медом, или загоняла в лузу блестящий шар? Или, подобно нему, слушала хныканье скрипки, опираясь о Феликсову руку? Мимо пронеслась дама в желтой накидке, и Адриан, боясь быть застигнутым врасплох пустыми восклицаниями о гастрономических изысках, метнул взгляд в сторону Люшера, продолжавшего изливаться речевыми оборотами и без его, Адриана, видимого участия:
— Не многие студенты нынче садятся на первые ряды. Mauvais ton в наши дни. Что не может не печалить. К слову сказать, давно не заставал Вас в прежней компании. Неужели прелести студенческого единения изжили себя, не успев как следует разрастись?
Глаза Адриана в миг распахнулись, как если бы кто-то ударил под дых. Тоску как рукой сняло.
— Прошу меня простить, — сказал он наконец, — но я вынужден прервать нашу беседу. Меня ждут у входа.
— Ах да, — встряхнул головой Люшер, — ведь вы тоже хозяин торжества. Это мне стоит извиниться. И все же позвольте задержать вас еще ненадолго, — он отвел наконец взгляд от скрипача и направил его куда-то в сторону, туда, где скучились люди. — Не поверите, но вы не единственный, с кем мне довелось обсудить академические причуды этим вечером.
Словно дожидаясь нужных слов, от толпы отделились и направились к ним две фигуры: мужская и женская, идущие врозь, и все же заметно держащиеся друг друга. Они ступали медленно и величаво, как если бы наконец время долгих прелюдий минуло, и наступил долгожданный час блистать в свете софитов, что так манил из-за кулис. Адриан впервые видел того мужчину, и, встреть его в одиночку, никогда бы не обратил внимания на вопиющее сходство, угадывающееся в его чертах, что словно под копирку перенес ленивый художник со своего главного, лучшего творения. Она шла впереди, словно возглавляла их шествие и являлась по существу главным его виновником. Стеклянная, почти что прозрачная красота, бесконечно длинные, гладкие волосы, речными потоками огибавшие плечи, нежная полуулыбка и холод полярных льдов в огромных, распахнутых настежь глазах, с каким он некогда сталкивался почти каждый день и в котором однажды сумел углядеть себя. На ней было платье из сизого шифона, что оборками ниспадал на одно предплечье и дымом клубился у ног, будто бы и вся она была одета в дым, предрассветный туман, что стелился по изгибам ее тела молочной пеленой. Потрясающее сходство, подумалось ему то ли про платье, то ли про дочь и отца, что шли нога в ногу и вот-вот грозились настигнуть их, как настигает мореходов шторм, или стая волков — загнанную в угол добычу.
— Так и думал, что встречу вас здесь вновь, — учтиво заметил Люшер, как только двое приблизились к ним.
Не лишенным изящества жестом он поднес к губам ее закутанную в фатиновую перчатку руку и покрыл тыльную сторону ладони невесомым поцелуем, на что она, не противясь, лишь невинно взмахнула ресницами.
— Довольно любезностей, — раздался низкий, бархатистый голос незнакомца — такого же белесого и ладного, как и его спутница. — Мы уже сполна обменялись приветствиями.
— Et c'est vrai, - улыбнулся Люшер. — И все же я будто успел позабыть, сколь очаровательна ваша дочь.
— Благодарю, профессор, — наконец подала она голос, и Адриан вздрогнул, позабывший, как звуки способны обращаться в хрусталь. — Но это излишне. Иначе нас могут превратно понять.
Люшер засмеялся — сдержанно и снисходительно, как родитель, впервые испытавший на себе колкость подросшего чада, которого доселе не ставил с собой вровень.
— La vérité sort de la bouche des enfants, — продекламировал он, мотнув головой. — Не только с вином, но и без него.
Пропустив мимо ушей платоновские парафразы, она наконец взглянула на него, хранившего озадаченное молчание. Адриан словно бы не мог понять, была то явь или сомнамбулическое видение, а потому как можно усерднее всматривался в ее глаза, то появлявшиеся, то вновь исчезавшие за томным порханием ресниц. Он так и стоял бы, немой наблюдатель, если бы она наконец не проронила:
— Привет. Давно не виделись.
— Здравствуй, Анри.
Ну вот и все, о чем читателю следует знать.
Cura, ut valeas.
Sincere tuus Adrianus.
***
Внушительных размеров папоротниковый лист скользнул по его щеке, когда они покидали сад. К тому времени круговорот калейдоскопического веселья поутих, и они беспрепятственно сумели дойти до главного зала, где гости, уже как следует распробовав закуски и подаваемый алкоголь, рассыпались по комнате, как палая листва. Размеренно и степенно, Маринетт ступала перед ним, лишь изредка оглядываясь по сторонам — исподтишка, словно подглядывая, как если бы была воришкой, которому никак нельзя оказаться замеченным. Она чувствовала себя лишней, Феликс это знал, и все же, не будь с ней знаком, он бы не посмел и предположить, что девушку в красном, так легко и вальяжно плывущую сквозь толпу, сковывали сомнения и страх, и такое глупое, неоправданное стеснение. Наконец она остановилась у стеклянного шкафа в углу комнаты, вмещавшего в себя целый авиарий фарфоровых птиц, и Феликс, следовавший за ней подобно лакею, готовому к риску и кровопусканию, послушно встал рядом. Маринетт молча взглянула на него, едва ли подавая признаки жизни, и вновь принялась разглядывать гостей, чуть менее скованно, почувствовав наконец безопасность в укромном углу под укрытием его вездесущей тени. — Смотри, — вдруг скомандовала она. — Это Симона Роша. Или мне кажется. Нет, точно она. О боже. — Можем к ней подойти, — простодушно предложил Феликс. — Нет. Ни в коем случае, — ответила она, не отрывая взгляда. — А рядом с ней Лили Макменами. Интересно, она пришла с мамой? — Маринетт, — сказал он, понизив голос. — Нет ничего предосудительного в том, чтобы завести пару новых, хоть и не совсем… стандартных знакомств. Все они такие же приглашенные гости, как и ты. — Знаю. И все же, позволь мне просто понаблюдать. И он позволил, в смиренной тишине преследуя ее поглощенный любопытством взгляд, что сновал по залу, будто бешеный зверек. Феликс не был знатоком высокой моды и слышал лишь пару имен, что были всегда на устах, но все же, когда Маринетт дергала его за рукав и полушепотом, в неверии округлив глаза, называла очередного кутюрье, потворствовал ее детскому удивлению, как если бы был сам не свой от восторга. Его забавляли ее ужимки, полные волнения жесты, чуть приоткрытый от восхищения рот. И все же он чувствовал на себе ее угнетенность, видел выстроенные ею невидимые рамки, запрещавшие говорить, смотреть и слушать. Она словно находилась в аквариуме — смотрела на пестрых рыбок и тыкала в стекло пальцем, зная, что никогда не сможет прикоснуться к переливающейся самоцветом чешуе. — Чувствую себя ничтожно, — сказала она наконец. — Ничего не говори. Давай найдем Адриана. В холле по-прежнему было людно и шумно. Пока шли, Маринетт взяла его под руку — подглядела, как другие женщины держались своих спутников подобным образом — и весь путь вжималась в нее, как в спасательный трос. Феликс знал, что ей по-прежнему тревожно, и корил себя за то, что не мог ничего с этим поделать — лишь позволить питоном обвить свое предплечье в надежде, что сумеет передать ей хоть крупинку спокойствия, позволить ощутить себя под защитой. И самому ему стало нервозно под натиском ее смятенности. Давно ли он так просто поддавался чужим состояниям? Феликс долго размышлял о том, что продолжало держать его рядом с ней. Он привык получать что-то взамен. Безбедную жизнь взамен отсутствия материнской любви, квартиру в Париже взамен обвитой оковами шеи, пожизненную привязанность взамен разломленного на части рассудка. Что он мог получить от Маринетт по-прежнему оставалось для него загадкой. Будет то подарок судьбы или оживший ночной кошмар, безумная, долговечная радость или годы реабилитации. Он не знал, и все же продолжал держаться ее. Беспричинно, инстинктивно. Потому что чувствовал, что должен. Феликс не был фаталистом. Или старался им не быть. — Его здесь нет, — сказала Маринетт, едва показались парадные двери. — Как нет и Натали. Должно быть, он ищет нас. Голос ее был полон испуганного волнения, и на миг Феликс позавидовал Адриану, чьего присутствия она так отчаянно желала. Интересно, потеряйся из виду он, стала бы Маринетт так же беспокойно стараться его найти? Метаться по залам и коридорам, распахивая незнакомые двери, выглядывая из окон, исследуя террасы и лоджии? — Может, стоит ему написать? — продолжала лепетать Маринетт. — Или позвонить? — Давай подождем его здесь. Почти в ту же минуту, как она потянулась к сумке, Феликс углядел Натали, что двигалась по направлению к ним, и тут же напрягся. С неизменно безупречной осанкой, в неизменно строгом костюме она шла, и гости при виде нее расступались, подобно водам Чермного моря. Вот она, вестник апокалипсиса, подумал Феликс и крепче прижал к себе Маринетт, заведомо готовясь к худшему исходу. — Рада вас видеть вновь, — настигнув их, сказала Натали привычно сухим канцелярским тоном. — Как протекает вечер? — Безупречно, — ответил Феликс без выражения, словно показная хладность была способна ее отпугнуть. Краем глаза он заметил, как напряглась под платьем спина Маринетт. Ее пальцы жестче впились в сгиб его руки, будто она лучше него знала, что появление Натали не к добру. — Замечательно, — заметила Натали, не меняясь в лице. Она небрежно оглядела их с головы до ног, чуть задержавшись на месте сплетения их рук, и вновь обратила взгляд на Феликса, точно Маринетт была не больше, чем тенью. — Я нашла вас не просто так. Месье Агрест выразил свое желание поприветствовать вас лично. Он ожидает в кабинете. Глаза его вмиг сузились. — Прошу передать, что мы польщены подобным вниманием, — отчеканил он нарочито вежливым тоном, — и все же вынуждены отказать. Дело в том, что в эту самую секунду мы направлялись в сад, где уже условились встретиться с давним знакомым… — Прошу меня простить, — не дожидаясь окончания фразы произнесла Натали. — Должно быть, я неправильно выразилась. Месье Агрест желает видеть вас, месье Грэм де Ванили. Взгляд ее говорил ярче слов, и Феликс вмиг все осознал. Он обеспокоенно обернулся на Маринетт и встретил то же выражение глубокой тревоги в ее ярко вырисовывавшейся надбровной складке. — Должен заметить, что прибыл сюда не один, и оставлять свою спутницу в одиночестве было бы крайним выражением бестактности с моей стороны. — Иди, — сказала вдруг Маринетт, и Феликс на секунду опешил. — В смысле, не беспокойся за меня. Если Габриэль… месье Агрест нуждается в твоей компании, так тому и быть. Я буду ждать тебя в холле. «Что за нелепый акт самопожертвования», — подумал он и почти что успел разозлиться на Маринетт, как встретился с ее глазами и, хотя и не сумел прочитать в них ответа на свои вопросы, углядел там нечто, необъяснимым образом дарившее спокойствие — твердость или нарочитую отвагу. Он хотел было возразить, но Натали, властно прижав худощавой рукой его локоть, уже вывела его из комнаты, точно шахматную фигуру переставила с клетки на клетку. Он все норовил обернуться, потерянный и как-то по-детски напуганный, введенный в заблуждение ее словами, но, отдаляясь, краем глаза сумел ухватить лишь ее профиль, а затем затылок — и сама Маринетт исчезла в направлении гостиной. Его не на шутку обеспокоили ее слова. Хотела ли она таким образом отделаться от него, утомившись от неусыпного надзора, или, напротив, желала доказать, что способна выжить в светских дебрях и без его «отеческой» опеки? Как бы то ни было, Феликс уже ступал по обтянутой ковровыми дорожками лестнице, ведущей на второй этаж, и чувствовал, что обратной дороги нет, как если бы он держал путь в царство Аида, и трехголовый цербер свирепо скалился за его спиной, пресекая возможность вернуться. Едва они миновали холл, Натали отпрянула от него, как от раскаленной сковороды, и шла теперь немного поодаль, наверняка уверенная в том, что Феликс послушно ступает следом. Второй этаж особняка Агрестов оказался ровно таким, каким он его помнил: все столь же излишне помпезным, до скрипа на зубах вычурным, как и сам Габриэль в его лучшие годы. И все же та противная его сердцу эстета и разуму архитектора сенильная роскошь воспринималась спокойнее без неуемной сутолоки, оккупировавшей нижние помещения. Подобный контраст веселья и умиротворенности создавал ощущение заброшенности, как если бы он брел по коридорам старинного замка, пустого и напрочь лишенного жизни, и с каждым шагом в голове его восставали тусклые изваяния давно забытых воспоминаний — призраков некогда населявших тот дом людей. Среди них, бесформенных и бестелесных масс застрявшей во времени материи, он различил Адриана — ангеловидного, румяного мальчишку, стремглав несущегося по коридору. Резво перебирая ногами, он проносится мимо молодой женщины — точной копии его собственной матери. Полы ее платья подрагивают и колышутся, когда ребенок задевает юбку, и она смеется — чисто, со свойственной ей лаской. А возле ее ног, держась за протянутую ему руку, стоит другой белоголовый ребенок лет десяти и смотрит на все с беспокойным любопытством. Женщина легонько подталкивает его вперед, и Феликс сперва неуверенно, а затем с присущим детям неистовством стремится догнать Адриана, уже ожидающего его у перил. Еще с тех времен он помнил, какая дверь вела в кабинет Габриэля. Тогда комната та представлялась таинственной каморкой в замке Синей Бороды — загадочной, навечно опутанной оковами запрета. Каждое лето, что юный Феликс проводил в особняке, он глядел снизу вверх на темное дверное полотно, ощущая, что где-то там, за ее неприкосновенными границами воплощено все прекрасное и все удивительное, что только есть в мире. И по ночам воображение его ткало все новые и новые узоры, как дверь наконец распахнется, и неслыханная тайна, упрятанная в чулане Габриэля, откроется его невинному взору. Теперь, ступая по тому же коридору, он видел, как детская отвлеченная мечта облекалась в плоть и кровь и становилась человеком. — Месье Агрест ожидает вас внутри, — сказала Натали, отпирая перед ним дверь и пропуская внутрь. Как много о человеке может сказать его спальня, неслыханно больше — его кабинет. Комната та была необычайных размеров, и внутри — ни намека на версальскую роскошь. Лишь голый прагматизм: прямые углы письменного стола, обтекаемые силуэты кожаных кресел, строгая геометрия картинных рам. В комнате было лишь два окна, выходящих на сквер у башни Сен-Жак, а от пола до потолка, вдоль беленых стен, высились стопки книг, уложенных на полки. Их пестрые корешки являли собой первозданную гармонию цвета: от темного к светлому, от яркого к тусклому, от теплого к холодному, как если бы расположение каждой из них высчитывалось по математической формуле. Эти книги, и мебель из черного кориана, и ковер, и низковисящие плафоны, и зеркала, и картинные рамы — все вместе составляло единую композицию, законченное произведение изощренного творца, что совмещало в себе футуризм и мещанский уют, абстрактность и гибкий биоморфизм, богемный ар-деко и выверенный, точный минимализм. Тайна раскрыта, подумалось Феликсу, и где-то в чертогах его души зазудело болезненное чувство тоски о прошлом. Интересно, увидь десятилетний Феликс, что скрывает за собой «запретная дверь», был бы он под таким же впечатлением, как и нынешний? И испытывал бы в то же время всепоглощающую, раздирающую изнутри неприязнь, что мучила его теперь, когда он заметил Габриэля, стоявшего у дальней стены меж двух окон? — Поразительно, не правда ли? — раздался голос Габриэля, в тишине отзвучавший раковинным гулом небытия. — Как форма передает содержание. Окончив созерцательную медитацию, за какой застал его Феликс, Габриэль отвернулся от окна и взглянул на новоприбывшего. Всколыхнулись бархатные шторы, блеснули стеклышки очков. — Кто бы что ни говорил, а внешнее всегда первостепенней внутреннего. И ничто не позволит узнать о человеке больше, чем то, каким узлом он завязывает галстук, — с улыбкой изрек Габриэль, закладывая руки за спину. — Прошу, присаживайся. — Вы хотели меня видеть, — произнес Феликс скорее как в подтверждение очевидного факта, не без скованности располагаясь на одном из кресел. На столе перед ним, помимо нескольких томиков поэзии Верлена и «Чувства прекрасного» Сантаяна, аккуратной стопкой уложенных один на другой, стояла раскупоренная бутылка вина и два бокала. Пропустив его слова мимо ушей, Габриэль — серебристо-серая фланель, того же цвета галстук, на лацкане пиджака бриллиантовая брошь — неторопливо обогнул стул и сел напротив. Не поднимая на Феликса глаз, он неспешно наполнил бокалы и с чувственной манерой сомелье сделал пару глотков. — Обычно у меня нет времени на дурные привычки, — произнес наконец Габриэль, подняв бокал к свету. — Но сегодня ведь праздник, не так ли? — Торжество явно обходит вас стороной. Габриэль самодовольно фыркнул. — Прелестно. Как и сегодняшний вечер. Уже успел насладиться l'ambiance de Noël? — Скорее пресытиться. — Tout à fait d'accord, — не без иронии согласился Агрест. — Сладкое быстро надоедает. Поэтому я оставляю его напоследок. И все же, — он удрученно вздохнул, — в столичном бомонде одни сладкоежки… Феликс, не в силах ничего с собой поделать, подпустил в голос яду: — Не боитесь, что гости заскучают, дожидаясь, пока вы наконец соизволите приступить к «десерту»? Габриэль махнул рукой, словно отгоняя муху: — Вздор. Люди, этим вечером наполняющие нижний этаж, — исключительнейшие из исключительных. За редким исключением, — возразил он, усмехнувшись невольно вышедшему каламбуру. Феликс устремил на него подозрительный взгляд, проверяя, не была ли то тонкая издевка, точно адресованная ему и Маринетт, но Габриэль — случайно или намеренно — проигнорировал этот жест, продолжив вещать: — Быть может, тебе довелось пересечься с Арно Делорье. Человек, полный скрытого, безумного азарта, что в свое время оказался достаточно сообразительным, чтобы обратить пыл в предприимчивость и сколотить на этом состояние. В СМИ его прозвали волком в кашемировом пальто, — с насмешливым удовольствием отметил Габриэль, раскручивая вино в бокале. — Он инвестировал в предприятия, а затем тихо, как удав, подкрадывался к основателям и обвивался вокруг их шеи, прибирая к рукам бизнес. Поглощение и слияние. Теперь он председатель ALP, одного из крупнейших производителей люксовых товаров во Франции. «Agreste» в том числе. Габриэль выдержал многозначительную паузу, словно давая возможность осмыслить свои слова, после чего продолжил, все так же вдумчиво вглядываясь в кромку бокала: — Или, взять, к примеру, Роберта Люшера. Почетный профессор Пантеона и по совместительству мой добрый знакомый. Быть может, Адриан рассказывал о нем: Люшер читает лекции по конституционному праву, — будто невзначай добавил он, глядя исподлобья. — Человек, обладающий изрядной начитанностью и младенческим чувством юмора. Упоительное сочетание. Будто фанатичный энтомолог, кичащийся частной коллекцией чешуекрылых, Габриэль продолжал перечислять регалии прочих гостей. Он вовсе не обращал на Феликса внимания, и с каждым словом тот все больше сознавал истинную причину пустого бахвальства. Габриэль вновь демонстрировал свою силу: он был вездесущ. И даже богословские стены Сорбонны теперь имели уши. — Мои гости — люди совершенно разных кругов с совершенно полярными взглядами, уровнями дохода и медийности, — подытожил Габриэль и вдруг посмотрел прямо на Феликса. — Но всех их объединяет одно — когда-то они могут оказаться, если уже не оказались, полезными. Глаза его горели, но в голосе звучал холодный расчет. Поразительно, вдруг подумалось Феликсу, как форма способна передать содержание. Галстук у Габриэля был завязан крестовым узлом. — К сожалению, мне не предоставилась возможность уделить достаточно внимания ни одному из них, — ровно произнес Феликс. — Ах да, конечно! — всплеснул руками Габриэль. — Как глупо с моей стороны! Ведь внимание твое было целиком сосредоточено на очаровательной спутнице. Скажи, Феликс, почему ты до сих пор нас друг другу не представил? Уверен, если мадмуазель Дюпэн-Чэн сумела вскружить голову не только моему сыну, но и племяннику, она, никак иначе, личность высшего сорта. Случилось, пронеслось в его голове. Судьбоносный разговор, возникновение которого не представлялось возможным предотвратить — лишь оттянуть на время — и к которому он готовился без малого со дня их с Маринетт роковой встречи, брал свое начало здесь. — И все же, признаться, ты сумел меня удивить, — продолжал Габриэль с экстатическим азартом покерного игрока. — Привести голубку в змеиное гнездо! Что ж, радушный прием — c'est mon truc. Феликс глубоко вдохнул, выравнивая дыхание. Он был готов, и все же обуревать гнев становилось сложнее с каждой секундой. — Мы состоим в отношениях, — изрек он без колебаний. — Я и Маринетт. С конца ноября, предвещая ваш вопрос. Во время каждого ее визита, совершенного в тайне от вас, но о котором вы, безусловно, осведомлены, Маринетт проводила время исключительно со мной. Адриан знает о новом статусе наших отношений и относится к этому одобрительно. По его словам, они с Маринетт — добрые приятели и никогда не собирались становиться друг для друга чем-то большим. В ответ на его хорошо отрепетированную речь последовал смех, вроде фальшивого закадрового хохота в дешевых ситкомах. Если бы не шитье, подумалось Феликсу, быть может, Габриэль стал бы отменным театралом. Чрезмерно экспрессивным, и все же по-прежнему отменным. — До чего прелестно! Как неожиданно настало время шоудауна. Не ставь в укор, но было просто уморительно наблюдать за вашей маленькой игрой в прятки. Что ж, рано или поздно любое развлечение подходит к концу, — Габриэль сложил руки в замок (на тонких пальцах сверкнули перстни с драгоценными камнями) и в задумчивости опустил на них подбородок. — Как же нам поступить в сложившейся ситуации? Феликс молчал — слишком невозмутимый, слишком отстраненный, оттого лишь сильнее распалявший задор всеведущего собеседника. Последовала долгая пауза. — Знаешь, Феликс, ты никудышный союзник, — сказал наконец Габриэль примирительно. — Отныне мы будем видеться реже. Но это не снимает с тебя прежних обязательств. Напротив, ton amourette довольно занимательна, и я хотел бы услышать о ней побольше. Желательно в лондонском «Савое» за чашечкой послеполуденного чая. Безучастный снаружи, как надгробная плита, Феликс ощущал, что внутри него разгорались угольки. Еще немного, и тетива его выдержки натянется до предела. А потому он собрал тлевшие крупицы уцелевшего самообладания и пошел ва-банк: выдал блистательнейшую из своих улыбок и нагло сгреб бокал, опрокидывая залпом. — Bon alcool! Et belle soirée! — театрально воскликнул он, со звоном возвращая пустой бокал. — Vraiment désolée, но мне пора. «Очаровательной спутнице» вскоре наскучит ждать. Ах да, — спохватился он, уже поднимаясь на ноги, — никакого чая. Я пью гадкий, горький кофе. Оказавшись почти у самых дверей, Феликс рискнул обернуться. Все так же величаво восседая на своем месте, Габриэль внимательно наблюдал за ним поверх линз приспущенных на переносицу очков и улыбался точной копией его, Феликса, блистательнейшей улыбки, подчеркивая теперь, когда все было благополучно расставлено по полочкам, свое хоть и косвенное родство с ним. — Joyeux Noël, - бросил вслед Габриэль, но Феликс уже вышел и ступал прочь от тех клятых дверей по тем клятым коридорам, что вели к лестнице того проклятого дома, навеки очерненного в его глазах. Грохот двери, захлопнутой одним жестоким ударом, прозвучал скорее взрывом атомной бомбы, чем знаком бесконечной скорби. Лишь на долю секунды, прежде, чем юркнуть обратно за выступ растущей из стены пилястры, где был оставлен ждать, он сумел ухватить фрагмент «тайной комнаты», силуэт Габриэля, его опущенные к полу глаза. Случись это лет пять назад, он был бы сам не свой от счастья: еще пара таких «секретных» вылазок, и он, подобно тому сыщику из детских рассказов, из разрозненных отрывков воспоминаний сумеет нарисовать план агрестового кабинета и поймет, наконец, где тот хранит трупы убитых невест. Чудовищно думать об этом теперь. Амели вышла из кабинета, словно буря разразилась. Облаченная в черное бархатное платье (в одно время эксцентричное и монашеское, ровно как его костюм), с тщательно зачесанными и собранными в шиньон волосами, покрытыми платком, она совсем не походила ни на покойную сестру, ни на его мать. Быть может, с того дня он и стал звать ее по имени. — Феликс! — окликнула она, озираясь по сторонам. Гнев исказил ее черты до неузнаваемости. — Вот ты где. Ты видел Адриана? Нам нужно попрощаться. Он замотал головой. Ее дрожащая (от сдерживаемого вопля? рыданий? ярости?) рука потянулась к его галстуку и затянула ослабившийся узел, как-то инстинктивно, несвойственно ей самой, словно бы руки ее так и сотрясались от жажды к действию. Взгляд ее смотрел куда-то сквозь него (быть может, в ту секунду она представляла, как до удушья затягивает узел на шее Габриэля). — Бедный мальчик. Возможно, стоит оставить его одного. Порой одиночество лечит, — сказала Амели, и голос ее тут же принял будничные интонации. — Отправлю ему посылку, когда вернемся в Руан. С извинением за внезапный отъезд и какими-нибудь сладостями. Может, печеньем Мадлен. Она вынула из сумки карманное зеркальце, строго взглянула на свое отражение. Мгновение, и лицо ее вновь ровная водная гладь — спокойное, уверенное, властное. Поразительная мимикрия, искусный метаморфоз, способность к которым, должно быть, передавалась по материнской линии Грэм де Ванили. — Машина уже ждет внизу, — сказала Амели, пряча зеркальце обратно в сумку. — Куда мы едем? — Сен-Лазар. Она не проронила ни словом больше, даже не взглянула в его сторону, и все же, оттого ли, что знал свою мать слишком хорошо, или потому, что слишком хорошо знала его Амели и позволяла себя разгадать, он понимал, что то была их последняя поездка в Париж. — Разве мы не должны были отбыть через три дня? Амели плотно сжала губы: — Планы поменялись, — произнесла она и взглянула на наручные, тонкие и изящные, как и само запястье, часы. — Пора. — Я должен попрощаться с кузеном. — Поезд отправляется через полчаса. — Я успею. Матовые, потемневшие глаза (того же примечательного оттенка зеленого, которым отличались и глаза ее кровной сестры) смерили его долгим взглядом и все же уступили, вседозволяюще скрывшись за пологом ресниц. — Буду ждать в машине. Удивительной силы порыв заставил сорваться с места, едва слова настигли его. Он бежал, не оглядываясь, не сознавая до конца причины, цели и следствия, но зная наверняка, что на каждый этаж с учетом двора ему можно потратить не более одной с четвертью минуты, если хочет управиться за пять. Точные науки всегда давались ему легко. Во рту зудело, руки сотрясались в нетерпении. На пути в гостиную он сорвал с парящих подносов бокал другой, затем еще один и, добела сжимая его тонкую ножку в надежде усмирить зов дрянной привычки, обошел комнату в поисках Маринетт. В холле, куда он заглянул после, было по-прежнему людно и шумно, но и там ее не оказалось. Феликс, минуя бильярдную, заглянул в столовую, но ее нигде не было видно. Не найдя Маринетт и на боковой веранде, он наугад толкнул внушительного вида дверь и очутился в библиотеке, — просторном зале с высоким потолком, готическими сводами и прекрасной скульптурной лепниной — от дальней стены которой брал начало открытый балкон. Терпеть не было сил, и хотя в особняке воспрещалось курить, здесь, в этой забытой цивилизацией усыпальнице человеческой мысли он сумел бы найти свой покой. Рывком распахнув застекленные двери, он вышел на балкон — в вечернем воздухе дрожала унылая парижская зима. Рядом с ним, опершись о перила, стояла Маринетт — волосы ровным покровом спадали на шею, неприкрытые плечи подрагивали от холода, когда их матовой белизны касались заплутавшие в ночи снежинки. Подперев рукой щеку, она задумчиво глядела вдаль, в озябших пальцах догорала сигарета. Ничуть не удивленный найти ее здесь, Феликс накинул ей на плечи пиджак и встал рядом, закуривая. — Говорила, будешь в холле, — нарушил тишину он, захлопнув зажигалку. — Осточертело смотреть на чужой успех. Маринетт не была пьяна, и все же задиристые нотки ее голоса, выражавшие совершенно по-детски затаенную обиду, выдавали количество опрокинутых ею в одиночку бокалов. Впрочем, Феликс не был от того далек. — Его нигде нет. Адриана, — она докурила и щелчком отправила окурок с балкона, как зачарованная наблюдая за его полетом. — А я искала. — Быть может, угодил в светскую мухоловку. Младший Агрест пользуется спросом не меньше старшего. — Мне здесь не нравится. Ужасно тоскливо, — протянула Маринетт, хмурясь. — Кстати, только представь, — вдруг вспомнила она и заговорила с энергией, которой ей недоставало ранее, — я чуть не попалась тому облысевшему вербовщику, о котором предупреждал Адриан! Он и вправду похож на отъевшую брюхо старую полевку. Или крота из сказки про Дюймовочку. Такого ни с кем не спутаешь. Феликс насмешливо фыркнул. Ветер разогнал облака, и во мраке, на каменном полу, рядом с ее ступней в черной туфле появился призрачный узор лунного света. Так же стремительно, как обрела запал, Маринетт вдруг снова поникла и спросила, на этот раз сдержаннее: — Так чего от тебя хотел Габриэль? — Ничего, к чему я не был бы готов. Не думай об этом. — Гадкий старый сноб, — выругалась она. — Неужели он просто не может оставить тебя в покое? Тебя и Адриана. — Теперь, во всяком случае, у нас будет больше свободы. Она нахмурила брови: — Не знаю, что он тебе наговорил, и что наговорил ты в ответ, но я заведомо не верю ни единому слову. — К тебе он больше не притронется, — Феликс стряхнул пепел и столкнулся с ней взглядом. — Поверь мне. В тусклом полумраке он видел ее лицо до противоречивого отчетливо и ясно, и глаза ее отчего-то вновь играли темной морской волной. Прямо как в тот вечер. И все вечера после него. — Даже спрашивать не буду, сколько невинных душ ты ему за это отдал, — язвительно фыркнула Маринетт, отставая от перил и плотнее кутаясь в его пиджак, будто только теперь ощутила холод. Докурив, Феликс выпрямился следом, так что они оказались друг напротив друга — лицо к лицу. — Всего одну, — произнес он смиренно, родительским жестом запахнув пиджак на ее груди. — И уже давно. Вдалеке он слышал шум прибоя, раздававшийся тем громче, чем дольше он всматривался в ее глаза. Танзанитовая огранка, саржево-черная сердцевина. Прекрасное дополнение драгоценной коллекции Габриэля, которое тот никогда не получит. — Пойдем, — сказал он, вдоволь насмотревшись. — Нам еще спасать прекрасного принца из осады. Развернувшись на каблуках, — ночь рассек темный всполох волос — она властно ухватила его под руку неожиданно ставшим привычным жестом и мечтательно протянула: — Огнедышащий дракон вызволяет принца из высокой башни… — Пока принцесса сбегает с бала. Маринетт по-детски дернула головой: — Ну уж нет. Пускай принцесса наденет доспехи и приручит дракона. — Как миледи угодно.***
Все больше и больше приходя в себя, Адриан так и смотрел на Анри, как околдованный. Чрезмерно увлеченный, он вовсе не заметил, как гости вокруг них постепенно рассредоточились, расползшись по углам, и только и бросали опасливые, но заинтересованные взгляды. — Не знал, что ты тоже здесь, — сказал он. — Отцу прислали два приглашения, — она отвела глаза, как делала всегда, когда разговор касался семьи. — Именных. — Что ничуть не удивительно! — возник вдруг Люшер, в присутствии которого Адриан на миг усомнился. — Мадмуазель еще лишь студентка первого курса, а Франция уже сотрясается новостями о том, на какой модели «BMW» она приезжает в университет. Профессор елейно хихикнул, и Анри вздрогнула, чуть округлив глаза в возмущении. — Профессор, при всем уважении, — начала она укоризненно. — Одна дурная статья в желтушном издании еще ни о чем не говорит. В самом деле, до сих пор не могу уложить в голове, почему отец позволил тем фото разлететься по сети. Взгляд ее сместился на спутника, и тот без особого желания, словно бы чисто из долга произнес, не меняясь в лице: — О тебе должны знать, и неважно, в каком ключе. CEO не возникают из воздуха. Говорил он негромко, без усилий, но что-то в самом звуке его голоса, в ровном, слегка надменном тоне заставляло хотеть подчиниться. Мужчина тот был очень хорош собой. Быть может, если бы не притаившиеся в уголках глаз «гусиные лапки» и проблески седины, едва различимые среди копны платиновых волос, Адриан счел бы незнакомца не более, чем старшим братом своей юной спутницы. Резкие, правильные черты его казались почти что юношескими — высокий лоб, выраженные скулы, острый нос. Волосы незнакомца достигали плеч и были гладки и белы, как у эльфа. Все это, стройно соединенное с высокой фигурой и демонически-голубыми глазами, сообщало его наружности неотразимую привлекательность, свидетельствующую о больших деньгах и хорошем, «породистом» генотипе, в совершенстве переданном единственной наследнице. — Унизительно, — полушепотом выругалась Анри, так что расслышать ее мог лишь стоящий рядом Адриан. — Ваш papa прав, — чуть более серьезно добавил Люшер. — Публика не терпит неизвестности. В особенности та ее часть, что представлена перед вами. Молниеносно уловив с опозданием предоставленную подсказку, Анри чуть замешкалась, подбирая слова: — Ах, точно, прошу простить, что не представила вас раньше. Вылетело из головы, что хорошо знакомые мне люди порой имеют свойство не быть знакомыми друг с другом, — сказала она как можно непринужденней. — Адриан, позволь представить моего отца, месье Делорье, — она повела рукой в сторону спутника. — Папа, перед тобой Адриан Агрест, сын месье Агреста и мой одногруппник, о чем, впрочем, тебе должно быть и так известно. Впервые за проведенное совместно время (сознательно или инстинктивно) Адриан столкнулся глазами с незнакомцем и теперь в полной мере ощущал на себе, что пестрящие в заголовках прозвища, данные Делорье, ничуть не искажали действительность. То был взгляд рассудительного, вдоль и поперек исследовавшего все извилины и ухабины, плато и равнины жизни, а оттого жаждущего лишь полного овладения ею человека, что присутствием своим вселял ужас и восторг и смотрел не «на», а «насквозь». Мгновение, кажущееся вечностью, они покорно оценивали друг друга, после чего Делорье протянул руку, и они обменялись рукопожатием. — Рад наконец встретиться лично, — сказал Делорье, улыбаясь без глаз. — Я о вас наслышан. — Взаимно, — ответил Адриан, разрывая рукопожатие. И все же представление то не имело смысла. Несомненно, Адриан знал о личности Арно Делорье, и знал не только из новостных заголовков («Король люкса. Как Арно Делорье стал богатейшим бизнесменом Франции?», «Сунь-цзы мира моды и его «империя роскоши», «Глава ALP: история успеха») и ТВ: находясь в благостном расположении духа, Габриэль часто грешил рассказами об именитых приятелях. И «восхождение» Арно на протяжении годов оставалось его излюбленной темой. Быть может, сама судьба отводила от личного знакомства, но до того Адриану ни разу не доводилось пересечься с Делорье ни на торжественных приемах, ни на парижской неделе моды, ни на показе «Agreste» или во время завтрака в ресторане при отеле «L’Hermitage», где они с отцом часто останавливались во время поездок в Монако. Возможно, и в этот раз ему могло бы повезти. Не будь рядом Анри. — Ну вот! Юпитер и Венера наконец столкнулись, а, значит, — Люшер сверился с наручными часами, — близок час застолья. Да вот только, господа, хозяин торжества все так и не порадовал нас своей лучезарной компанией. Как же так! Профессор покачал головой и покосился на Адриана, как если бы тот лично запер отца в кабинете и строго настрого отказывался его вызволять. Отчего-то и сам Адриан неловко потупил взгляд, испытывая натуральный стыд дублера, справлявшегося с ролью лучше самого актера. — И вправду, час поздний, — согласилась Анри в попытке распалить огонек потухшей беседы. — Прошу меня простить, но мне необходимо ненадолго вас покинуть. Адриан, не будешь ли ты так любезен проводить меня до уборной. Боюсь, как бы этот «паноптикум» не снес мне голову, да так, что я забыла бы не только, куда иду, но и как меня зовут. Она нежно улыбнулась и, не дожидаясь ответа, двинулась в неизвестном направлении, так что Адриану не оставалось ничего иного, кроме как поспешно извиниться и ринуться следом за Анри, предупреждая потерю в толпе еще одного важного гостя. Он нагнал ее на выходе из сада: едва их собеседники скрылись за углом, Анри заметно прибавила темп и теперь не мечтательно плыла по залу, волоча за собой шлейф дымного шифона, а шагала уверенной походкой знающего свое назначение человека. Оглянувшись лишь однажды и убедившись в том, что Адриан следует за ней, она свернула на кухню, где по-воровски ухватила со стола кусочек открытого пирога с вялеными томатами и принялась лакомиться прямо на ходу. Анри все шла и шла, пока наконец не наткнулась на достаточно темный, укромный уголок у выхода на боковую террасу, удовлетворивший ее первопроходческие запросы. То ли утомленно, то ли с облегчением Анри припала к стене и, прижимаясь к ней спиной, с любопытством взглянула на Адриана. — Ты разве не хотела в уборную? — в искреннем смятении дознался он, с трудом переводя дыхание. Он вовсе не был готов к еще одной полуночной гонке. — Брось, — она надкусила пирог, смахнула с уголка губ крошки и продолжила с набитым ртом: — Просто меня утомил гомон. К тому же я проголодалась. Адриан молчал в замешательстве. В свое время он видел Анри почти каждый день и отчего-то знал ее совсем иной. Он представлял ее себе непременно в блузе и клетчатой юбке, шерстяных гетрах и с сумкой-почтальонкой на плече, с чистыми, как озеро, глазами и неловкой манерой прятать стеснение за длинными прядями волос. Но теперь, увидав ее в парящем вокруг тела тумане, что она носила с гордостью и неприкрытым апломбом, держась чрезвычайно прямо, он почувствовал, что не знал Анри никогда. Он открывал ее совершенно новою и неожиданною для себя и не мог понять, было ли то действие парижского света, что исказил ее безнадежно, или Анри всегда была такой и искажала ее Сорбонна, искажали «шахматисты», искажал и сам он. — Где ты была все это время? — только и смог спросить он. Непреднамеренная двойственность заданного вопроса пронзила самого его до глубины души, ускользнув от Анри. — Лучше спроси, где я не была, — она лукаво улыбнулась, склонив голову к плечу. — И где же? — Хм, на самом деле, много где. В Сербии, например, — она задумчиво повела взглядом и тихо рассмеялась. — А вообще я пропадала в Штатах. Последний год отец все чаще настаивал на том, чтобы я присутствовала при заключении важных сделок. И вот, концерн «ALP» давно мечтал приобрести один американский ювелирный дом. Соглашение о слиянии было заключено еще в конце октября, но потом возникли «подводные камни». Дело чуть не дошло до суда, — она фыркнула, трагически закатив глаза. — Так мы с отцом и проторчали в Манхэттене почти что месяц. — Честно, я даже подумать не мог, что ты окажешься дочерью Делорье, — сказал Адриан. В голове его теснилось столько вопросов, но ни один из них не казался уместным. — Твоя фамилия… — Мамина, — закончила Анри вместо него. — Своего рода дань памяти. К тому же, как оказалось, так у людей возникает гораздо меньше вопросов к моей персоне. Она вновь улыбнулась, проглотила последний кусочек сдобы и, отряхнув ладони, скользнула на террасу — Адриан последовал за ней. На улице по-прежнему шел снег, и хотя навесная крыша уберегала ее голые плечи от соприкосновения с ледяными хлопьями, дыхание их испускало облачка пара, а мороз щипал щеки и пальцы. — Только прошу, не говори Бернару, — взмолилась Анри, опираясь спиной о деревянную колонну, поддерживающую крышу. — Этот балбес никогда в жизни не додумается прогуглить мою фамилию и будет до конца жизни считать, что учился с дочерью нефтяника, бурящего скважины в Нигерии. «Шутит или говорит всерьез?» — подумал Адриан, но все равно кивнул. Отчего-то его будоражил сам факт их встречи. Беловолосая, белорукая девочка на фоне непроницаемой черноты безоблачного неба совсем одна наедине с ним, пронизывает его взглядом, облокатившись об оледеневший столб, будто фантазм. — Кстати говоря, о Бернаре, — ухватился он за спасительную соломинку. — Ты, случаем, не пересекалась ни с кем из ребят? Лукавое выражение сбежало с ее лица, и она вновь стала походить на привычную ему Анри. — В Париже я лишь третий день, — она уныло пожала плечами. — Во время отъезда изредка списывалась с Дениз, от остальных же ничего не слышала. Но, знаешь, я думаю, что что-то произошло, — глаза ее вдруг загорелись. — Нет, я чувствую. И рот вновь растянулся в улыбке. — Что ты имеешь ввиду? — Даже не знаю… но что-то явно не так. Впрочем, ты скоро и сам все выяснишь. Анри напоминала Чеширского Кота. Не подгадаешь, в какой момент лучезарная улыбка повиснет в воздухе, а обладатель ее испарится, соря загадками. Вдруг она отпрянула от колонны, отряхнула подол юбки и двинулась в сторону входа в дом. — Ой-ой, нам, кажется, пора, — наигранно забеспокоилась Анри, принявшись приглаживать растрепавшиеся волосы. — Мы и так потратили гораздо больше времени, чем уходит на «припудрить носик» у благовоспитанных дам. Проделав тот же путь в обратном направлении, минуя лишь кухню, они вновь оказались в саду. Все время Адриан молча ступал за Анри, отчего-то не осмеливаясь не только заговорить, но даже встать рядом. Ее новая личина пугала. Как будто бы за время их разлуки Анри стала «больше»: больше и значимей, а оттого недоступнее, оттого и опаснее. Но то был страх скорее не отталкивающий, а манящий, тот страх, что мешается с обожанием и затягивается на шее плотным, смертоносным узлом. Потому Адриан и шел позади. Ему не хотелось одним погожим днем обнаружить еще одну наброшенную на шею петлю. — Кажется, это твой отец там, рядом с профессором, правда? — указывала вглубь зала Анри, туда, где они встретились некоторое время назад. Адриана отчего-то неприятно передернуло, и он усиленнее вгляделся в лица: — Нет, навряд ли. — Точно он. Смотри, сколько людей вокруг. И вправду, рядом с Делорье и Люшером, там, где они беседовали с Анри, теперь сгрудилась целая толпа разномастных гостей. Словно рой мух, слетевшихся на мед, они жужжали и суетились, чуть более взбудораженные, чуть более голдливые, чем всегда. И даже всхлипы несчастной скрипки больше не резали по нервам, заглушенные возней собравшихся. — Пойдем, — сказала Анри, потянув его за собой. Завидев их, гости принялись расступаться (должно быть, подумал Адриан, чем богаче твой отец, тем удручительнее быть его ребенком), так что вскоре в сердце толпы действительно показался Габриэль, степенно ведущей беседу с профессором и Делорье. — Мы уж думали, что распрощались с вами до ужина, — заметил их первым Люшер. — Видно, все же, мадмуазель заблудилась, и даже надежный компаньон не пришел на выручку. — Без стеснения замечу, что вы не правы, профессор, — довольно отвечала Анри. — Мы нарочно плутали по коридорам на обратном пути. Обернувшись, Габриэль оглядел пришедших. Он улыбнулся Анри и поспешил обменяться с ней приветствиями — рука ее вновь оказалась заложником чужого поцелуя, — после чего коротко кивнул в его сторону: — Адриан. — Отец. Их взгляды пересеклись лишь на миг, и вниманием Агреста снова завладела очаровательная гостья: — Так в чем же причина вашего преднамеренного retard? — полился мед его голоса — того, что Габриэль примерял исключительно в общении с ценнейшими экспонатами коллекции. — Неужто мой сын со столь плачевным успехом справляется с возложенными на него обязанностями, что мои гости скучают? — Вовсе нет, — отмахнулась Анри. — Адриан справляется безупречно. Дело же в том, что любой хоть малость уважающий себя музыкант будет не в силах вынести игру того палача, что вот уже второй час нещадно казнит свою скрипку. — Позвольте, но ведь перед вами — первая скрипка Парижского оркестра, — возмутился Люшер, как если бы получил личное оскорбление. — Что ж, значит, вас обманули, профессор. Габриэль вдруг рассмеялся. — Вы, как всегда, остры на язык. И, несомненно, на слух. Роберт, друг мой, прошу простить меня за неуместное насмехательство, но я не мог ничего с собой поделать. Ваше высокоразвитое чувство прекрасного порой все же подводит, — и вновь обратился к Анри: — И все-таки, неужто игра уж совсем бесталанна? — Быть может, вам лучше осведомиться у вашего сына? Слышала, он виртуозно управляется с инструментом. — D'accord. Однако оценка профессионального скрипача никак уместней. — Бывшего скрипача. — Но по-прежнему профессионала. Повисло напряженное молчание. Габриэль и Анри сверлили друг друга глазами, и Адриану на миг почудилось, как в воздухе между ними что-то зазвенело и мимолетно вспыхнуло. — И все же вы правы, — уступил Габриэль с выражением мирского благодушия на лице. — Имеет место «кадровая» ошибка. Думаю, не только мы с вами, но и наши любезные собеседники согласятся, что истязать и далее тонкую душевную организацию собравшихся сродни злодейству, — он поднял взгляд, и хитрость заискрилась на черных его зрачках. — Фантастическая удача же наша состоит в том, что среди приглашенных сегодня — два одаренных юных музыканта. Адриан видел, как плечи Анри дрогнули, а тело напряглось, будто готовясь к прыжку. Оба они понимали, куда вел тот разговор, и оба сознавали, что ни один из них не имеет достаточно прав для отказа. Подумать только, оказывается, позади любимых кукол все то время прятался заводной ключик, поверни который — польется дивная мелодия! Вот так действительно удача, дорогие гости. — Никак не догадывался, что ваша дочь одарена и в музыкальном смысле, — обратился Люшер к Делорье. — Наследие бывшей супруги, — пояснил тот, не поворачивая головы к собеседнику. — Она страстно любила скрипку. Вдруг Габриль, повысив голос, обратился ко всей комнате разом — люди принялись недоуменно оборачиваться, воцарилась тишина: — Mes chers amis! — начал Габриэль торжественно. — Приглашаю каждого перенести торжество в гостиную! Прежде чем приступить к праздничному ужину, мои друзья благодушно выразили желание порадовать всех собравшихся дуэтом скрипки и фортепиано, — в пригласительном жесте поведя рукой. — Après vous, chers hôtes. Адриан видел, как фаянсовое лицо Анри наливалось краской — от смущения ли, унижения или гнева, — как изящные ее пальцы медленно собирались в кулак, затерявшись глубоко в подолах юбки, а в чертах созревало противоборство. Но, едва ее взгляд коснулся глаз Делорье, распылявшиеся на лице эмоции потухли, и на месте их вырисовалась привычная стеклянная улыбка. Гордым жестом она расправила складки туманной юбки, вздернула подбородок и первой ступила прочь из зимнего сада, подобно механической кукле в зеленом сарафане, возглавлявшей шествие гигантских марионеток «Royal de Luxe».***
Дом Агреста встретил их в апатичном опустении, едва Феликс и Маринетт вышли из библиотеки. По пути в гостиную они наткнулись лишь на пару заблудших гостей да суетившуюся то тут, то там прислугу, как если б Красная смерть пронеслась по разноцветным коридорам особняка. Однако чем дальше они забирались вглубь дома, тем звучнее становились голоса и ощутимее людское присутствие. От стен теперь отражались негромкие звуки фортепиано — легкая, незатейливая игра вполсилы, будто музыкант лишь разогревал руки перед предстоявшим концертом. Чем ближе они подходили к источнику звуков, тем тяжелее становилась поступь Маринетт. Она шла, чуть кренясь, с мучительной медлительностью переставляя ноги, как если бы ее клонило в сон. Рука ее вросла в сгиб его локтя: казалось, разогни вдруг Феликс руку, и Маринетт потянуло бы к полу вместе с ней, словно рассыпавшийся карточный домик. Она по-прежнему куталась в его пиджак, хоть снежные хлопья больше и не норовили опятнать ее девственные плечи. Было нечто гипнотическое в ее походке, в том, как неспешно она оглядывала стены, увешанные портретами, как степенно поднималась и опускалась ее грудь, прижатая к его плечу; общая безлюдность добавляла эффектности ее сомнамбулической манере — казалось, Феликс и сам погружен в транс и плывет по бескрайним просторам полузабытья в одной с Маринетт лодчонке. — Маринетт, — негромко обратился Феликс. — М-м? — откликнулась она спустя туманную минуту. — Пора домой. Она согласно кивнула: — Найдем Адриана и поедем. — Не думаю, что это возможно. Сегодня Адриан — хозяина вечера. Или хотя бы его каскадер. — Не суть, — лениво отмахнулась Маринетт. — Он будет только рад уехать. Уверена, вся эта канитель до чертиков его утомила. — Не сомневаюсь. Они вновь замолчали, и лишь монотонный стук ее каблуков нарушал тишину, убаюкивая, подобно метроному. — Тебе не кажется, что за нами кто-то наблюдает? — спросила она. — С чего вдруг? — Безупречная тишина воцаряется лишь тогда, когда кто-то неподалеку намеренно молчит. — Быть может, за нами наблюдает Бог. — Я думала, ты атеист. — Это не мешает мне верить во вселенский заговор. Она с минуту помолчала, обдумывая его слова. — Не вижу связи. — Ее здесь и нет. — Занятно. Концерт, по всей видимости, только начался, когда долгий коридор наконец вывел Феликса и Маринетт в главный зал. Из комнаты доносился стоявший некогда во всем доме равномерный, как в улье, шорох движения и будто бы окрепшие за время их «скитаний» звуки фортепиано, теперь сплетавшиеся с тонкоголосой скрипкой. Музыка лилась неспешно, ноты сонно и плавно перетекали одна в другую, и все же кое-что настораживало. Во-первых, количество собравшихся людей. Казалось, почти что все гости, что прибыли тем вечером в особняк, сосредоточились теперь в этом зале, так что за живой изгородью из плеч и голов не представлялось возможным разглядеть ни инструменты, ни самих музыкантов. Что было удивительно, ведь дававшийся до этого в саду концерт скрипки едва ли привлек и половину той толпы, что теперь наводняла комнату. Во-вторых, манера игры. Отчего-то те звуки казались Феликсу смутно знакомыми. Быть может, он слышал ту композицию уже не раз, но память его покрылась толстой коркой. Шопен? Бетховен? Впрочем, он не был знатоком. Но зудящее чувство узнавания не давало покоя: оно работало на подсознательном, нутровом уровне, как если бы он знал саму манеру касания клавиш, саму технику исполнения, как если бы… Две незнакомые фигуры, стоявшие бок о бок перед ними, вдруг разошлись, подобно дверным створкам, как если б кто-то в толпе прошептал «Сезам, откройся!» Феликс увидел четкий профиль, увидел скользящие по клавишам пальцы, нахмуренные в сосредоточении брови и понял причину своих опасений. Точнее опознал. За фортепиано сидел Адриан. Отчего-то Феликс поморщился. Он отвык видеть Адриана за инструментом. Когда-то давно, тогда, когда земля была плоской, а космоса не существовало, трижды в неделю Адриану давались уроки фортепиано. Бесспорно, на дому и, бесспорно, лучшим преподавателем по классу фортепиано. Летом (их было несколько, отнюдь) Феликс, бывало, становился свидетелем таких занятий. Тогда, в ту черно-белую, как клавиши фоно, эпоху, образ Адриана не мог возникнуть в голове без соответствующего музыкального сопровождения. Теперь, в эпоху серой квартиры на Монж, пачек чипсов и измазанного мороженным рта, такой союз казался кощунственным. Противоестественным. Аморальным. Поэтому Феликс морщился. Но не мог отвести взгляд. Ведь самые антигуманные и неэтичные вещи чаще других наделены красотой. Подлинная красота всегда тревожит. Таков закон античной трагедии. И лишь тогда он заметил, что Орфей не один. За ним по пятам плыло мутное облако сотканного из света волокна — должно быть, призрак Эвридики. Девушка была бела как мел и отчего-то одета в туман. Между ключицей и подбородком она держала скрипку, правой рукой скользила смычком по струнам. Глаза ее были закрыты, но по стеклянному выражению лица не представлялось возможным понять, получала ли скрипачка удовольствие или силилась пережить мучительную пытку. — Это Адриан, — заметила наконец Маринетт и замерла с полуоткрытым ртом, как если бы забыла, как пропускать через легкие воздух. Феликс кивнул. Он не мог оторвать от Адриана глаз, как бы не силился. Что-то магическое, потустороннее творилось с ним в те секунды. Адриан выглядел и играл так, как, должно быть, выглядел и играл Моцарт, сочинявший «Реквием» в ночь собственной кончины. Лицо его было чуть ли не каменным, настолько невыразительным и бестелесным казался Адриан в те мгновения. И все же Феликс видел, видел по его глазам, увлеченно следящим за пальцами, какое удовольствие причиняло ему почти что забытое чувство единения с инструментом. Экстатическая волна, поднимающаяся от кончиков пальцев к самой сердцевине сознания, когда плоть и кровь твои становятся кровью и плотью чужими, принесенными в жертву великому, хищному и инфернальному Искусству. Он смотрел и млел, и земля, кренясь, уходила из-под ног его. Тревожащая, обезглавливающая красота. Быть может, он все же перебрал с аперитивами. Отражавшееся от высокого потолка эхо придавало мелодии меланхоличный, ностальгический оттенок, и Феликс слушал, погруженный в тоску о похороненных в этих стенах воспоминаниях. Он задавался вопросом, чувствовал ли то же Адриан. Ощущал ли присутствие призраков, следовавших за ними по пятам? Этот особняк проклят, он населен привидениями и никогда не будет очищен. Еще бы Адриану об этом не знать. Им нужно бежать. Срочно. Всем вместе. Иначе и они окажутся погребены в этих мертвых стенах, а портреты их посмертно украсят бесконечно уносящиеся вдаль коридоры. Пальцев его что-то коснулось, и Феликс, густой и податливый, как деготь, позволил чужой руке уволочь себя вглубь зала, поближе к Адриану. Он ощутил, как пальцы правой руки его скользнули по гладкому изгибу чужой кожи, а левой — переплелись с чужими, холодными и тонкими. И вот он уже не стоит, а танцует: размеренно кружится по залу, а она ведет, подчиняясь воображаемому, слышимому ею одной ритму. Лица плывут, комната плывет, и виден лишь Адриан — его неровно освещенное лицо, соломенные брови, тонкогубый рот и пальцы, бегущие по клавишам в такт их колдовского танца. Ее глаза напротив. Море снова унесло его. А он и рад утонуть.***
Ночь раскрасила воды Сены в зловещий ониксовый цвет, так что, когда они шли по мосту Менял, их словно окружала океанская бездна. Ее босые ступни оставляли на снегу продолговатые следы, плечи привычно укрывал его пиджак. Облачко дыма, срывающееся с ее губ, сливалось позади с другим таким же и таяло в воздухе среди молодых снежинок. — Почему бы нам все-таки не взять машину? — Я хочу прогуляться. Адриан с болью взглянул на ее ступни и горестно вздохнул: — Хорошо. — Как тебе удалось улизнуть? — спросил Феликс, ступавший по другую от Маринетт сторону. Курящаяся сигарета дымилась между фалангами его пальцев. Адриан пожал плечами: — Никак. Отец сам отпустил меня. — Врешь. — Чистая правда. Клянусь левой ступней. — Дурак. На что мне твои ноги. — Замолчите, — велела вдруг Маринетт. — Вы что, не видите? У меня conte de fées. Она отступила от них на пару шагов и принялась идти, пританцовывая, пиная босыми ногами воображаемые кучи листьев и размахивая во все стороны туфлями, что сняла по выходе из особняка и до сих пор несла в руках. Не выходя из артистического ража, она пристроилась к одному из фонарей и, обняв одной рукой столб, откинула назад голову, затягиваясь сигаретой вверх ногами. С губ ее попеременно со струйками дыма срывались мечтательные напевы:A quoi ça sert l'amour?
On raconte toujours…
Феликс словил на себе укоризненный взгляд Адриана. — Только шампанское, — ответил он на немой вопрос в чужих глазах, и они продолжили путь, оставив чудачества Маринетт без внимания.Moi, j'ai entendu dire
Que l'amour fait souffrir…
Чем дальше они отходили, тем сильнее она напрягала связки. — У тебя есть ключи? — Нет. Остались в гардеробной, в кармане пальто. — Чудно. Мои тоже. Волосы их вымокли от валившего хлопьями снега, укрытые шелковым поплином плечи подрагивали, продуваемые южным ветром. Пение за их спинами звучало все громче:Que l'amour fait pleurer
A quoi ça sert d'aimer?
— Хорошо танцуешь, — сказал вдруг Адриан, обнимая себя за плечи. — Хорошо играешь, — неохотно отозвался Феликс. — На вас все пялились. — На тебя, в общем-то, тоже. Пение стихло, как вдруг кто-то одновременно ухватил их под локти. По-прежнему босая, со смазанной помадой и неестественно огромными, блестящими глазами, Маринетт попеременно оглядела обоих кузенов и чему-то глухо рассмеялась. — А я хорошо танцевала? — спросила она игриво. — Безупречно, — ответил Адриан. — Как плещется море, — подтвердил Феликс, и они поспешили домой.
Примечания:
Мудборд №1: https://pin.it/49wO5sA6b
Мудборд №2: https://pin.it/4Ui44AqvT
